Удобная
Она была удобной. Самой удобной на свете, идеально подходящей. Как будто бы её всю жизнь натаскивали, чтобы удовлетворять меня. Хотя, наверное, так и было.
У неё очень преданный взгляд. Как у голодной побитой собаки, которую все-таки решились запустить в дом, ведь на улице метель. Теперь эта собака недоверчиво сидит у порога и помахивает хвостом – не верит, не может пока поверить. Утром её вновь выгонят, пиная в тощие бока. Пшла прочь, пшла. Вон.
Я поступаю с ней точно также.
А у неё как будто бы нет гордости. Вот сегодня, например, опять мне написала. А я ведь только недавно говорил ей перестать это делать. Ну спим мы, что теперь поделать. Она сама лезет. Сама виновата.
Я вижу, как она изворачивается, как напрягает последние извилины, чтобы найти, о чем бы со мной поговорить. У неё редко получается. Меня мало что волнует кроме себя. А о себе я не распространяюсь. Без шансов.
Мне кажется, стоит мне ещё чуть-чуть нажать, быть с ней ещё немножко грубее, равнодушнее, то она сломается. И родители найдут её повешенной на следующее утро.
Конечно же, все будут меня обвинять. Но я не виноват в том, что она пищит и лезет, пищит и лезет. Так достала. Я уже и не знаю, что с ней делать. Столько раз пытался поговорить начистоту, но всегда всё заканчивалось одинаково – она приходила в школу в водолазке с высокой горловиной.
Мне нравится думать о ней, как об инструменте. Например, ноже. Остром, легком, с блестящим длинным лезвием. Я вскрываю им гнойники на своем теле, давлю, пока гной не выходит полностью. Власть над ней развращает. Гной не проходит. Всего лишь вновь и вновь нарывает.
Я не то, чтобы запутался. Просто надоело пользоваться ею, а ей как будто бы этого и надо. Она как будто бы протягивает мне всю себя, говорит, что, мол, бери, делай, что хочешь, а я уж потерплю как-нибудь. Не нужно. Отвяжись уже. Отвяжись, отвяжись, отвяжись.
Сегодня я должен её сломать. Просто обязан. Пусть она убьет себя – уже несколько раз мне этим угрожала, - пусть меня будут осуждать за это, пусть хоть в тюрьму упекут. От её удобности тошнит. От её жертвенности тошнит. От неё самой тошнит.
Сейчас блевану.
Я набираю такой знакомый номер, набивший уже оскомину. Из трубки доносятся длинные гудки.
Я ничего не чувствую. Лишь легкое раздражение, но и это пройдет. Она сделала меня равнодушным, невосприимчивым. Стальным. И наконец-то я смогу с ней покончить – раньше ей удавалось меня пробить, уговорить, умолить. Но не сегодня. Не сейчас.
Из трубки все ещё доносятся длинные гудки.