Проклятие

— Почему ты думаешь, что отменить действие ритуала можно только там, где он проводился? — спросила Гермиона, окидывая взглядом небольшое помещение, освещенное лишь одним довольно маленьким окном. Вечерело, и поэтому комната постепенно погружалась в темноту. Все строение напоминало коробку и состояло из довольно тесной прихожей и того самого помещения, где сейчас они находились. Комната была практически пуста, исключение составляла лишь пара обшарпанных стульев да около десятка уже побывавших в употреблении свечей, разбросанных по полу. Пахло пылью и сыростью. Откуда ни возьмись, возник Сэмми и принялся плавными движениями маленьких ручек поднимать свечи в воздух. Щелчок, и почти под самыми потолком загорелся десяток тусклых огоньков. Надвигающийся сумрак они не разогнали, но с источником света в комнате стало определенно приятнее и толику светлее. — Я и не думаю, — отозвался Драко, — ты говорила про Силу, получай. — Силу? — автоматически переспросила Гермиона, глядя, как Малфой сосредоточенно шагает по комнате, что-то высматривая на полу. — Самое время для амнезии, — он, не обращая внимания на волшебницу, подозвал домовика, кивком указывая ему на свою находку. Домовой эльф, явно гораздо более подкованный в бытовых вопросах, нежели его хозяин, начал расчищать указанное место от пыли. Когда по деревянному полу тихо зацарапал-зашуршал непонятно откуда взявшийся кусочек мела, Малфой наконец перевел взгляд на Гермиону, которая внимательно следила за разворачивающимися действиями. — Сила, Грейнджер. Та, которая позволит тебе обратить ритуал без заклинания, — раздражительно напомнил он. Сейчас он выглядел хмуро и напряженно, и много молчал. А когда для трансгрессии взял Гермиону за руку, она обнаружила, что руки у Малфоя холодные и даже влажные, а его самого (она могла поклясться) потряхивает то ли озноб, то ли нервная дрожь. И это очень контрастировало с самой Грейнджер, которая хоть и испытывала легкое волнение, но ее этот всплеск адреналина наоборот привел в состояние тонуса, когда все реакции и чувства, казалось, обострены, а мозг спокоен, собран и работает с удвоенной силой. Драко, который сейчас был необычайно угрюм и раздражителен в своем волнении, резко отличался от того Малфоя, которого она наблюдала все те дни, что они провели вместе в поисках решения. Они много разговаривали, спорили — иногда коротко, по делу, иногда — совсем наоборот. Приправленные не всегда добрыми, но неизменно остроумными комментариями Малфоя, эти разговоры время от времени превращались во взаимный обмен мнениями и взглядами, в рассказы (сначала короткие и сдержанные, затем все более и более развернутые и, наконец, и вовсе пространные) о прошлом и настоящем. Гермиона раз от разу доказывала, что вопреки мнению некоторых (а может, и многих, кто знает?), она не книжный сухарь, а вполне себе живой человек. Драко же, к радости и, чего уж греха таить, облегчению Грейнджер, оказался отнюдь не тем, кто пучил глаза и прикидывался тапком, как только разговор сворачивал на мало-мальски серьезную тему. Малфой, хоть и сыпал едким юморком по надобности и без, по-настоящему обидных для самой Гермионы вещей не говорил. Однако полагал своим долгом время от времени вспоминать о “рыжем нищеброде” или “шрамоголовом”, или вставлять острые шпильки о ее родном факультете. Одним словом — вел себя приемлемо и временами даже дружелюбно, чем несказанно удивлял. Как, а главное — зачем, он кидался из одной крайности в другую, сочетая адекватное отношение к ней самой и едкие нападки на ее друзей, было для нее загадкой. Настроение же самой Гермионы колебалось словно маятник. Ее кидало из одной крайности в другую. Удивительно, но Малфою удавалось отвлечь ее, переключить мысли на приятные темы и даже рассмешить. Но проходило время, и она снова возвращалась к исходной точке — к Гарри, к Волан-де-Морту и его проклятию. К достоверности всего, что ей удалось узнать. К тому, что задумал Малфой и был ли он честен с ней. К размышлениям о правильности своих поступков и о том, что делать дальше и как быть. И еще ее не покидало чувство, что, мягко говоря, непривычно говорить, слушать, вообще проводить время в компании Драко. А уж то, что это вопреки ее ожиданиям не было утомительно и тягостно, а совсем наоборот, вообще казалось чем-то из ряда вон. Как-то раз она даже озвучила это, сказав, что вот так просто сидеть и разговаривать — странно. — Странно девам деторождение, — философски изрек Малфой, не прерывая чтения. Одним словом — Малфой самокопанием не занимался. Гермиона решила последовать его примеру и смириться с тем, что он ей далеко не противен. Хотя все ее гриффиндорское начало кричало о необходимости опомниться и не идти на поводу непонятно чего — то ли собственной доброты, то ли хорьковского обаяния. А может, и того, и другого. Увы, смириться пришлось и с постоянным чувством тревожности, и с сомнениями, одолевающими Гермиону относительно “предприятия”, в которое она ввязалась, и с тем, что на самом-то деле она не имела ни малейшего представления, что будет делать после того, как Драко перестанет в ней нуждаться и (она прекрасно это понимала) попытается попросту сбежать. Решение, как она планирует его удержать и уговорить вместе искать лазейку в наложенном на него колдовстве, так и не пришло. Она ухватилась за идею, что нужные слова придут в нужный момент, а если нет (а скорее всего так и будет), она все же волшебница. С Малфоем как-нибудь справится. Главное — не дать ему уйти. А вести переговоры и уговаривать упертого слизеринца можно и позже. В конечном счете, выбора у него все равно нет. — Если ты сейчас скажешь, что не понимаешь о чем я, тебе конец, — голос Малфоя прозвучал ровно и серьезно, но в его тоне, хоть и слабо, но все же ощущались нотки волнения. — Не скажу, — коротко ответила Гермиона, силясь понять, что так старательно выводит на деревянном полу мел под руководством домовика. Грейнджер ушла с головой в изучение чар, которые позволили бы отменить действие проведенного Малфоем обряда. Создание новых заклинаний требовало глубокого знания предмета, понимания, чего именно ты хочешь добиться и, главное, большого количества времени. Последнего у них, к сожалению, совсем не было. Ища обходные пути, которые приблизили бы ее к поставленной цели в более короткие сроки, Гермиона заикнулась, что будь с ними кто-то, равный по силе Волан-де-Морту или Дамблдору, ритуал удалось бы обратить без всей этой путаницы с контрчарами. — Гриффиндорцы без своего любимого Дамблдора ни дня прожить не могут, — едко отозвался Малфой. — Трахаетесь вы тоже, выкрикивая его имя? На эту грубую шпильку Гермиона отозвалась лишь взглядом, не допускающим никаких шуток и возражений. — Малфой, если волшебник обладает большим количеством магической силы, ему не нужно формулировать заклинание, не нужно выдумывать какие-то новые формулы. Достаточно направить эту силу, представляя нужный эффект. Что-то вроде невербального заклинания без самого заклинания. Только в разы сложнее. И магический потенциал должен быть колоссальным. Конечно, это еще не доказано, но логика в этом есть. Она позволила себе еще несколько рассуждений на эту тему, пока не поняла, что Драко, обычно живо комментирующий ее высказывания и докапывающийся до любой неточности, молчит, лишь сосредоточенно кивая и странно глядя на нее, Гермиону. Весь вечер Малфой был очень молчалив и сосредоточен, а на следующий день объявил, что они засиделись и пора бы уже разобраться со всей этой темномагической херней. И если уж вариантов у них все равно нет, самое время проверить теорию Грейнджер на практике. — Здесь какой-то артефакт? — Гермиона подошла к месту, где домой эльф наконец завершил свою работу и не без гордости продемонстрировал ей идеально выверенную пентаграмму. — Что это? Малфой поймал вопросительный взгляд волшебницы и раздраженно передернул плечами. — Сама не видишь? — Зачем это здесь? — в тон ему ответила Грейнджер. Драко выглядел жутко. При тусклом освещении он казался бледнее обычного, а пульсирующий узор из вен уже подобрался к щекам. Но это, казалось, его мало волновало. За последние дни он ни разу не обмолвился о своем самочувствии, а когда угольный рисунок миновал шею и проступил на лице, и вовсе никак не отреагировал. — Затем, что под нами находится Место Силы, — Малфой шагнул к одному из стульев, скидывая на него дорожную мантию. — И это, — он кивком указал на пентаграмму, — поможет нам до него добраться. — Под нами? — переспросила Гермиона, опуская взгляд на деревянный пол в попытках отыскать какой-то намек на вместилище магической энергии. — Да, — Драко стянул водолазку и отправил вслед за мантией. — Что ты пытаешься там разглядеть? Указатель? — Это такая редкость. Как ты узнал, что оно здесь? — Неважно, — ответил Малфой, расстегивая ремень на брюках. — Ты знаешь, как к нему подключиться? Откуда? — Неважно, Грейнджер. Гермиона опомнилась, когда перед ней стоял полуголый Малфой, в одних трусах, намереваясь стянуть и их. Она отшатнулась, выставив руки в предупреждающем жесте, вынуждая Драко замереть. — Эй, это что такое? — Гермиона отступила на пару шагов. — Пришло время, Грейнджер, сказать тебе правду, — доверительно понизив голос, произнес Драко, делая шаг в сторону Гермионы. Та в свою очередь еще немного попятилась назад. — Я влюблен в тебя с четвертого курса, а все мои издевательства — отчаянные попытки привлечь твое внимание, — Малфой наступал. — Раздевайся! Наконец мы сольемся в пламенном экстазе, моя гриффиндорская львица! — Так! — решительно прервала его Грейнджер. — Хватит! Зачем ты разделся? Объяснись немедленно! Драко, довольный своей выходкой, расплылся в типичной для него ухмылке. Казалось, он и думать забыл о своем волнении. Скрестив руки на груди и являя собой воплощение самодовольства, он резко контрастировал с замершей в напряженном ожидании Гермионой. — Грейнджер, что ты чувствуешь, когда берешь свою палочку в руки? — вкрадчиво поинтересовался он. — Тепло, — ответила Гермиона, начиная понимать к чему он клонит. — Вот именно, — подтвердил Малфой. — А как ты думаешь, что ты почувствуешь, когда впустишь в себя столько магической энергии, что хватило бы на пять Волан-де-Мортов? — Жар? Драко изогнул бровь, излучая мрачный скептицизм. — Мягко говоря. Так что снимай панталоны, умнейшая ведьма века, если не хочешь бегать по комнате в полыхающих трусах. Малфой наблюдал за застывшей Гермионой, которая отнюдь не торопилась расставаться со своей одеждой. — Серьезно? — в голосе уже слышалась насмешка и неверие. — Это для тебя проблема? — Это не проблема, Малфой, — сухо ответила Грейнджер, — но все же тебе придется закрыть глаза. — Без обид, но не думаю, что ты сможешь меня чем-то удивить. Драко ожидал чего-то подобного, но в какой-то момент ему показалось, что Грейнджер отнюдь не ханжа и не станет устраивать представление в стиле мисс Добродетель. Похоже, он ошибся. — Ты заговариваешься, — с нажимом произнесла Гермиона. — Или ты боишься, что узрев твои прелести, я тут же накинусь на тебя, теряя контроль? — продолжал издеваться он. Грейнджер молча выдохнула, обещая себе, что как только все закончится, она обрушит на бесстыжую белобрысую голову самые мерзкие мороки и сглазы, какие только сможет отыскать. — Драко Малфой, ты самый мерзкий и самонадеянный... — Как оригинально, — вставил он. — Из всех людей, кого я знаю, — спокойно закончила Грейнджер, расстегивая дорожную мантию. Очень глупо, но Гермиона надеялась, что у нее будет больше времени для того, чтобы уговорить Малфоя отказаться от попытки сбежать. И атмосфера в целом будет более благоприятная. А на деле Драко принялся метаться по комнате, отдавая распоряжения домовику, как только они переступили порог. Они и получаса здесь не провели, не обсудили все тонкости и детали обряда, а он уже щеголяет по комнате почти голышом. Да и вдобавок, то весь трясется от нервного озноба и упрямо молчит, то принимается упражняться в ораторском искусстве, что совершенно не к месту. Так что Гермионе пришлось признать — вдохновенного доверительного разговора у них не получится. С большой долей вероятности Малфой попросит ее заткнуться, как только она заикнется о его планах. И тогда ей придется импровизировать. В конце концов, если все получится, какое-то время она будет в разы сильнее него, и на это была вся надежда. — Пока мы не начали, я хочу попросить тебя кое-о чем, — осторожно начала она и, поймав вопросительный взгляд, решительно продолжила: — Когда мы закончим, останься, пожалуйста. Малфой моментально сообразил, о чем сейчас будет говорить Грейнджер, и, зная ее, отшутиться ему не удасться. Минуту назад ему казалось, что напряжение и страх от надвигающегося ритуала отступают, что треп с Грейнджер снова помог ему отвлечься. Но, похоже, Гермиона как клещ вцепилась в идею о спасении его (якобы) заблудшей души и всего, что к этому прилагалось — будущее тысячи тысяч волшебников и бла-бла-бла. — Ты не один, я помогу тебе, — продолжала она, расценив его сдержанное молчание как добрый знак. — Мы обязательно разберемся со всей этой путаницей и найдем способ снять проклятие. Нельзя просто так сбегать, обрекая нас всех на черт-те что. Ты не такой, я знаю это. Малфой какое-то время буравил Гермиону тяжелым взглядом, а затем подошел к ней. Так близко, что она почувствовала его тепло. Удивительно, что его била мелкая дрожь, но от тела при этом исходил настоящий жар. Он выглядел ужасающе: под бледной кожей ритмично перекатывались налившиеся черным вены, от стоп до белеющего в полумраке лица. — Гермиона, посмотри на меня, мне кажется... — Драко вдруг как-то весь согнулся, сгорбился, а пальцами принялся усиленно тереть лоб, будто пытаясь стереть с него что-то. — Кажется, тут что-то есть... Волшебница отвела руки Малфоя в стороны, силясь что-то рассмотреть там, куда он указывал. Но кожа в этом месте была девственно чиста. — Я ничего не вижу, тут ничего нет, — взволнованно произнесла она, пытаясь понять, что происходит. — Странно, — вдруг чуть ли не прошипел Драко, резко отстраняясь от Гермионы. — А я думал, что у меня на лбу — гребаная молния. Иначе почему ты вдруг решила, что мне есть дело до спасения мира? Перепутала меня со своим ненаглядным Поттером? Я не герой, Грейнджер, будь любезна, запиши это, если запомнить — непосильная для тебя задача. — Почему ты так упорно отрицаешь то хорошее, что в тебе есть? — тихо спросила она. — Потому что во мне этого нет, — отрезал Малфой. За последние несколько дней он говорил с Грейнджер столько, сколько не говорил уже много месяцев ни с кем, а с ней так вообще — никогда. И проводил с ней так много времени, что есть, пить, читать, вообще быть в ее обществе стало чем-то естественным. Если бы шестнадцати или семнадцатилетнему ему кто-то сказал, что годы спустя его не будет тяготить общество Гермионы Грейнджер, и более того, что он даже будет находить общение с ней приятным, он, видит Мерлин, отгрыз бы себе язык в то же мгновение, лишь бы этого не произошло. Но не в его нынешнем положении выбирать себе компанию. Да и, откровенно говоря, для него завтра может и вовсе не наступить, так что есть ли смысл мучиться вопросами, которые по всей видимости мучили Грейнджер. Какая нахрен разница, странно ли, нормально ли делить друг с другом все происходящее. Малфой не думал об этом. В настоящее время такие мысли не имели никакого смысла. Он знал, что ему комфортно с Грейнджер. С ней приятно говорить и, что еще важнее, с ней приятно молчать. И если закрыть глаза на предрассудки о ее происхождении и ней самой, стоит признать — из всех молодых женщин, которых он встречал, она далеко не самая уродливая или тупая. А какому нормальному мужчине будет неприятна компания привлекательной интересной девушки? Да и, если уж откровенно, Малфой устал справляться со своей ношей один. Ему не хватало поддержки, добрых слов, ободряющих фраз и того, кто бы твердил ему “Все будет хорошо”, отвлекая от неприглядной действительности и укрепляя веру в себя. И Гермиона Грейнджер, удивительно, будто все это поняла, а может, ей подсказала интуиция. Жаль только, что интуиция не подсказала ей обойти стороной тему, которую она сейчас затронула. Малфой в мгновение ока ощетинился, приготовившись держать удар. Он не терпел, когда нарушались границы его личного пространства. Его страхи, его чувства, какой он и на что способен или не способен — касалось только его самого. Она знала о нем только то, что он сам позволил ей узнать. Да, именно так. И все эти моралистские попытки воззвать к его “как бы” лучшей стороне — полнейший провал. — Есть, я вижу, что есть. Драко, бояться — это нормально, но ты теперь не один, я помогу тебе, пожалуйста, позволь мне помочь, — по мере того, как Гермиона говорила все более и более сбивчиво, на лице Малфоя проступало все большее раздражение. — Ты же знаешь, тебя не отпустят, они не дадут тебе уйти. Но я могу помочь, Гарри согласится подождать, и у нас будет время. Я найду выход. Доверься мне. — Что ты себе напридумывала? Вообразила, что пара тройка ободряющих фраз и вдохновляющая речь убедят меня отправиться на заклание? — Драко отошел от Гермионы и теперь говорил, стоя к ней спиной. — Спешу тебя разочаровать — мне плевать, что я обрекаю всех на, как ты говоришь, “черт-те что”. — Я тебе не верю, — уверенно возразила Гермиона. Она никогда не считала себя тем, кто видит людей насквозь или через пару часов общения способен составить правдивое и верное представление о человеке. Но что касается Драко Малфоя, в одном она была уверена на все сто — он из тех людей, кому нужна непоколебимая вера в них самих. Для правильных поступков и верных решений ему рядом нужен кто-то, кто не даст оступиться и поможет подняться, если это вдруг случилось, кто будет верить и знать, что все получится. — Значит, ты дура, — холодно констатировал Малфой. — Я не дам тебе уйти, — упрямо проговорила Грейнджер. И это было правдой, она не позволит ему сбежать и совершить то, что окончательно раздавит его. — Удачи, — обронил он, подзывая с помощью заклинания из кармана мантии небольшой предмет и отправляя его в руки Грейнджер. — Хватит трепаться, пора начинать. На ладонь Гермионы опустился небольшой, но неожиданно увесистый, темный камешек с отверстием, в которое был вдет шнурок. — Никогда не знаешь, к чему приведут игры с силой, взятой взаймы, — пояснил он, будто и не было минутой ранее разговора на повышенных тонах, — эта хрень должна защитить тебя. Теоретически. Грейнджер повязала шнурок на шею, слабо усмехнувшись. — Что не так? —насторожился Малфой. — Все так, — пожала плечами Гермиона. Хотелось в лицо заявить ему, что в этом весь он — распинаться о том, какой он ужасный, язвить, оскорблять ее друзей и сыпать пошлыми шутейками, а через мгновение вручать ей охранный талисман. И повторялось это с завидной регулярностью — будто намеренно он пытался задеть ее, рассуждая об умственных способностях ее друзей или оттачивал чувство юмора, слагая эпиграммы на ее факультет, а потом вставал, чтобы отодвинуть ее стул и помочь сесть, придерживал для нее дверь, уступал удобное кресло и все в таком духе. Но говорить такое вслух. Годрик Великий, нет. Малфоя точно хватит удар. Несмотря на хваленую выдержку и умение держать себя, характер у него временами довольно взрывной. Особенно если вдруг невольно коснешься его личностных качеств. Он может соловьем заливаться о своем детстве, рассказывать о проделках и смешно подражать манере Люциуса отчитывать своего отпрыска, но если какой-то “личной” темы попытается коснуться Грейнджер, пиши пропало. — Не хочу, чтобы ты заляпала меня своей поганой грязной кровью, — прищурившись, медленно и очень четко проговорил Драко, — если вдруг не справишься с избытком силы. — Идиот, — спокойно ответила Гермиона и, отвернувшись от Малфоя, принялась стягивать с себя одежду. Она ни на йоту ему не поверила. А он демонстративно не смотрел в ее сторону.