11
Стук в дверь был неоднократным и настойчивым. Снейп никого не хотел ни видеть, ни слышать, ни делиться с кем-то когнитивным диссонансом. Но визитер был упрям до невозможности, и Снейп решил открыть хотя бы затем, чтобы указать направление, по которому этому визитеру следовало пойти и не сворачивать. — Добрый вечер. Рита Скитер. Нет в жизни счастья. — Был добрым до настоящего момента. Журналистка вздохнула: — Я так понимаю, вы по-прежнему не расположены к разговору… Но можно хотя бы объяснить, почему? — Объяснить можно, но я подозреваю, вы не поймете. — А вы объясните так, чтобы я поняла. Снейп скептически усмехнулся: — Хорошо, попробую. Я не считаю, что событие, которое вас здесь интересует, должно стать достоянием общественности. Визенгамот рассматривает дела такого рода в закрытом режиме не случайно. Так понятно? Скитер вернула ему усмешку: — Вы вроде взрослый человек, а в сказки верите. Снейп вопросительно поднял бровь. — Дело не дойдет до Визенгамота, и вы лучше меня это знаете. Воспоминания Сабрины Петерсон — не доказательство с учетом того, как они были получены. Вы же легиллимент, должны понимать. А других доказательств нет. Но даже если эти воспоминания лягут в основу обвинения, неужели вы думаете, что у Петерсона нет нужных в этом случае связей? Он скотина и мразь, но ни суд, ни Аврорат не смогут его наказать. И вы тоже не сможете. — Хотите сказать, что сможете вы? — Только я и смогу. — Каким же образом, позвольте поинтересоваться. — Позволю, да боюсь, вы не поймете, — мстительно улыбнулась Скитер. — А вы объясните так, чтобы я понял. — Может, разрешите войти? Снейп обреченно вздохнул, отступая на шаг назад. Сеанс декоративно-прикладного жоповиляния можно считать начатым. Скитер вошла в комнату, критически огляделась: — Как у вас тут аскетично… — Вы пришли обсуждать интерьер моего жилища? И, кстати, не изволите ли объяснить, откуда вам стали известны причины самоубийства мисс Петерсон? Скитер пожала плечами: — Слухами земля полнится. Но слухи к делу не пришьешь. Зато к умам и мыслям их можно не просто пришить, а приклеить намертво. — Мисс Скитер, выражайтесь яснее, я не ценитель изящной словесности. — По-моему, я выразилась предельно ясно. Прессу не зря кличут четвертой властью. Мы владеем общественным мнением. Да, в Азкабан Петерсон не сядет, это очевидно. Но одна-две правильных публикации — и его жизнь станет хуже тюремной камеры. Уж я постараюсь. Она ждала ответа, постукивая каблуком по полу. А Снейп держал паузу: он понимал, что общаться с этой Скитер как с той, утренней, невозможно, но как общаться с ней нынешней, не определил. И колебался. Скитер не выдержала первой. — Я не понимаю ваших сомнений, профессор Снейп. Неужели вам не хочется наказать гада? Разве вам все равно? — Да, мне все равно, — Снейп сам удивился, как бесцветно это прозвучало. Но Скитер не купилась. — Не-ет, — злорадно протянула она. — Было бы вам все равно, вы бы мне все еще утром выложили, как на духу, и не беспокоились бы об огласке и резонансе. Снейп молча развел руками: как угодно. — Мне нужно всего несколько фактов, — голос Скитер стал почти умоляющим. — А остальное я сделаю сама, и Петерсон пожалеет, что отвертелся от Азкабана. — Мисс Скитер, — Снейп устало вздохнул. — Читайте по губам: плевал я на Петерсона. — А на Сабрину? — У каждого своя судьба, и ее на кривом фестрале не объедешь. Скитер изменилась в лице, и Снейп живо вспомнил отповедь Грейнджер в директорском кабинете. У той на лице было в точности такое выражение. — Теперь мне понятно, почему девочка покончила с собой. — Неужели потому что мне все равно? — хмыкнул Снейп. Рита Скитер смотрела нехорошо и зло. — Смените манию величия на манию преследования, профессор. Сабрина умерла, потому что всем все равно. Она это знала. Знала, что ей не к кому обратиться! Не у кого просить помощи и защиты! Все слишком заняты собой, чтобы расходовать последний нерв на помощь кому-то постороннему! На участие в чужой судьбе! Журналистка поправила на плече ремешок сумки и направилась к двери. У порога она обернулась: — Эх вы, учитель Защиты от Темных Искусств! Чему вы учите? Как пугать боггартов и «На Аваду нету сладу окромя другой Авады»? Да от настоящей Тьмы и от настоящего дерьма вы не способны ни защитить сами, ни научить других защищаться. И, может, вы удивитесь, но из-за Авады люди умирают гораздо реже, чем из-за окружающей их мерзости. Умирают только потому, что всем все равно. Скажите, какой гнев, какая злость… Даже где-то верится. — Можно подумать, вам, мисс Скитер, не все равно. Да если бы от этой истории не пахло хорошо поджаренным дерьмом, вы бы прошли мимо и не оглянулись. Хорошо вопить об участии в чужих судьбах, когда это приносит славу и стабильный доход. — Нет, — отрубила Скитер. — Мне не все равно. Участвовать в чужих судьбах — моя профессия. Нет участия без сочувствия и сопереживания, а без участия нет профессионализма. И потом… я помимо всего прочего еще и женщина. Все мое существо одним Прыткопишущим Пером не исчерпывается. Снейп кивнул: — Ну да, есть еще тонкая душевная организация. — Знаете, — Скитер утомленно потерла переносицу под очками. — Я теперь даже и не знаю, кто хуже. Такие, как Петерсон, или такие, как вы. — Ну разумеется, такие, как я. Скитер озадаченно покосилась на него, а потом совершенно неожиданно с восхищением покачала головой: — Все-таки вы железный человек, профессор. Другой на вашем месте меня бы уже заавадил, сжег и пепел развеял по ветру. — Возни много, мисс Скитер. И, слава Мерлину, на моем месте кроме меня никого нет. Скитер нахмурилась, словно перемножала в уме семизначные числа. — Я не понимаю вас. Ведь то, что произошло с Сабриной, это… зверство. Это самое страшное из зверств, потому что его совершил человек, от которого ожидать подобного невозможно. Да, вы правы: если бы вместо Петерсона выступал пьяный бандит с Лютного, я не стала бы так болеть за этот репортаж… пьяный бандит — да, это ужасно, но… не удивительно. Даже где-то логично. Ну попробуйте понять наконец: отец — это первый мужчина в жизни женщины, и не в том смысле, какой получила Сабрина. Это самый любимый, самый надежный, самый лучший мужчина. И когда оказывается, что этот мужчина — грязное похотливое чудовище… вот что по-настоящему страшно. Она помолчала, поправила очки, грустно усмехнулась: — Вам, скорее всего, доводилось сталкиваться и не с такими страстями во время войны. Но война-то кончилась. А мира как не было, так и нет. — Мира не будет, мисс Скитер, до тех пор, пока на земле не переведутся люди. Снейп смотрел на нее во все глаза и никак не мог определить — то ли она так хорошо играет, то ли вправду тронута историей Сабрины Петерсон. Скитер в своем привычном облике выглядела фарфоровой куклой: лицо без единой морщинки, тугие светлые кудри лежат крепко, волосинка к волосинке, не шелохнутся, веки насинены, губы напомажены, осиная талия, узкая юбка… И словно приклеенное к лицу выражение ехидного самодовольства. Снейп на миг вообразил, как можно было бы шлепнуть ее по затылку, и это выражение свалилось бы с нее вместе с посмертной маской косметики. Вдруг ему пришло в голову, что знаменитая Рита Скитер знает все и обо всех, но есть ли в магической Британии хоть один человек, кто был бы осведомлен о подробностях ее собственной биографии? Есть ли она вообще, эта биография? Может ли нестарая и очень привлекательная женщина не быть замеченной в компрометирующих связях, уличенной в некрасивых поступках, слабостях, истериках, глупостях? Да что там, ее с мужчиной никогда не видели! Может, она того… мужчинами и не интересуется. Вот Скитер тут строит из себя то проницательную сучку, то глас справедливости, то величественно заявляет, что она, мол, женщина… А в глазах не угасает охотничий азарт, и она только что зубами не щелкает, стоя наизготовку и ожидая, когда Снейп обронит неосторожное слово. Ему бы хотелось ей поверить. Но никак не получалось. Чужая душа — потемки, а у этой пираньи и подавно: говорит одно, думает другое, делает третье, а на выхлопе получается четвертое. Где гарантия, что она, получив от Снейпа вожделенные комментарии и факты, напишет именно то, что обещает, и так, как обещает? — Вы сомневаетесь, что сила печатного слова способна произвести взрыв общественного негодования? — Скитер искоса глянула на Снейпа из-под густо накрашенных ресниц. — Сомневаюсь. История мисс Петерсон недостаточно грязна, чтобы растрогать холодных и расшевелить равнодушных. Скитер медленно сняла очки, закусила краешек дужки: — Профессор, если бы можно было быть уверенной, что найдется человек, который пойдет и устроит Петерсону «темную» с последующей Авадой… — Авада — слишком гуманно, ее надо заслужить. Вот пожизненное Круцио без права на Аваду — это да, это ближе к теме. — Мужской ответ, — Скитер улыбнулась, а Снейп обомлел: это что, она с ним заигрывать пытается? — И мужской способ решения проблем. — И чем же он плох, этот способ? Скитер протянула руку, поправила перекособочившийся воротник снейповской рубашки: — Даже выходя за рамки всего — приличий, разумности, морали, — вы все равно играете по правилам. У вас есть правила нарушения правил и законы переступания закона. Но вы же видите, бывают ситуации, когда по правилам играть нельзя, результата не достигнете. Ну точно. Снейп никогда не был мастером в распознавании предпостельных ужимок и прыжков: дают — бери, и быстро, пока не начали бить. Но тут нужно быть просто дубом стоеросовым, чтобы не понять намека. Охренеть. Это она всегда так информации добивается или только в исключительных случаях? — Вы хотите сказать, что женщины добиваются своего иными способами? — Конечно. Мы редко выходим за рамки, но правилами руководствуемся столь же редко, — ее рука скользнула на плечо и там замерла. А почему, собственно, нет? Отказаться от красивой женщины, которая недвусмысленно предлагает себя — это не благородство, это идиотизм. Только надо больше определенности, чтоб знать наверняка и не обмишуриться, как с Грейнджер. Скитер собралась надеть очки, но Снейп остановил ее руку и посмотрел прямо в глаза: — А сейчас-то вы что делаете? Выходите за рамки или нарушаете правила? Хорош юлить, давай определяйся, либо в дверь, либо в постель. Скитер не отвела взгляда и руки не высвободила: — И то, и другое. — Ваш репортаж стоит таких жертв? — Репортаж тут ни при чем, да и роль жертвы — не мое амплуа. — Какую же роль вы предпочитаете? — А есть варианты? — Не особо. Я бы даже сказал, их нет совсем. — Что ж, это неплохо. Не придется теряться в догадках. — Не придется. Снейп отпустил ее руку и ладонью стер с ее губ помаду. Поцелуй вышел коротким и скорее символическим: не обжиматься же в дверях. Снейп за плечи развернул Риту к постели, легонько подтолкнул в спину. И усмехнулся: пока он снимал рубашку, она вынула из ушей серьги и положила на столик очки. Так буднично, словно собиралась ванну принимать или просто ложиться спать. Сколько раз ты укладывалась в койку, чтоб выведать парочку пикантных фактов, Рита Скитер? — Что это? — она провела пальцами по неровному рубцу слева под ребрами. — Боевая отметина? — В детстве с дерева свалился. — Ты в детстве лазил по деревьям? — она коснулась губами его груди. — Где я только не лазил, и не только в детстве. Она коротко рассмеялась, запрокинув голову. — Что? — Представила тебя на Дракучей Иве. — Язык мой — враг мой, — усмехнулся Снейп, склоняясь к ее шее. — У тебя есть шанс доказать обратное. Снейп демонстративно убрал руки за спину: — Языком я тебя не раздену при всем желании. — А я тебя — да. Показать? — Давай. — Дам, не беспокойся. — Куда ж ты денешься… Она медленно опустилась на колени, лукаво глянула исподлобья. Почувствовав на животе ее дыхание, Снейп прикрыл глаза. Видимо, практика подобного раздевания у нее была обширная: чтобы расстегнуть брюки языком и зубами, ей хватило минуты. И в рот она взяла без лишних прелюдий, сразу глубоко, заставив Снейпа удовлетворенно рыкнуть. Похоже, ей самой это доставляло немалое удовольствие: размеренно скользя губами по члену, она тихонько постанывала, мурлыкала, вздыхала и между делом стягивала с себя мантию, расстегивала блузку, ласкала грудь… Отстранилась за миг до того, как Снейп собрался сам качнуться назад, чтобы предотвратить преждевременное завершение вечера, встала перед ним полураздетая, с порозовевшими щеками и чуть затуманенным взглядом. Неторопливо расстегнула юбку, стянула ее с бедер, оставила на полу. Повела бровью: ну как, нравится? Снейп одобрительно покивал: весьма. А потом он ласкал ее, как и обещал, только губами и языком, пока она не выдохнула шумно и расслабленно: — Подожди, хватит… Иди сюда… Кровать под ними почему-то не скрипела, хотя, сколько помнил Снейп, пружины всегда отчаянно визжали, стоило только присесть на матрас. У Риты было много опыта и совсем не было комплексов, она позволяла Снейпу крутить и мять ее роскошное тело, как ему заблагорассудится. Она не стонала и не ахала, только тихо вскрикнула несколько раз в ответ на особенно сильные и грубые толчки, и послушно подавалась то вперед, то назад, и прогибалась в пояснице, как хорошая проститутка… или профессиональный журналист. Кончила она быстро: вдруг насадилась на член Снейпа до упора, замерла, вздрогнула и расслабленно обмякла. Дальнейшее было делом техники… * * * Тяжело дыша, Рита лежала у него на груди. Снейп легонько целовал ее запястье, поглаживал по спине. — Какой нежный… — прошептала она и подняла голову, вглядываясь испытующе в его лицо. — Тебя что, никто никогда не любил? — Не вижу связи. Скитер неопределенно хмыкнула и перевернулась на спину, сыто потягиваясь. А Снейпу было как-то неуютно, но не физически. Физически он был доволен, как хорошо пообедавший удав. И только. В душе царили пустота и гробовое молчание: она не принимала никакого участия в том, что происходило в этой постели. Она словно покинула Снейпа на какое-то время, а теперь вернулась и не застала никого дома. Повзирала удивленно со стороны на полчаса нелепых телодвижений, а теперь сидела и молчала обиженно: ей удовольствия не досталось. — О чем задумался? — Думаю, что журналистика — явно не первая твоя профессия. — Сволочь, — странно, но Рита не оскорбилась. Или не показала вида. — Вообще-то я комплимент сделал. — Я тоже. Сидя на краю кровати, Скитер застегивала блузку. — Маловато будет, правда? — Ну имей терпение, мне не двадцать лет. — Я не об этом, — Рита обернулась. — Этого мне еще надолго хватит, ты умеешь доставить удовольствие. — Стараюсь. Тебе романтики недостает? Вот чего не умею, того не умею, извини. — Ничего. Потом сам поймешь. Стук в дверь Снейпа даже обрадовал: повод сбежать от неудобного и непонятного разговора. Он поспешно натянул брюки, набросил рубашку и пошел открывать. — Добрый вечер, сэр… За одну секунду Снейп успел подавить в себе три желания: немедленно закрыть дверь, удавить Скитер и убиться башкой о камин. Она стояла за порогом. Осторожно придерживала подол длинного вечернего платья, чтоб не подметал пол. Теребила на шее нитку жемчуга. Сдувала со щеки выбившийся из затейливой прически кудрявый локон. — Извините, если я вас беспокою… Мерлин, какие глаза. Какие счастливые, сияющие, какие удивительно говорящие глаза. — Я хотела… попросить у вас прощения, сэр. — Побеспокоить меня, чтобы попросить прощения за то, что побеспокоили — высший пилотаж. — Нет, сэр, я… за вчерашнее. Я наговорила вам много гадостей, но я не имела в виду вас. Просто я была так расстроена и не совсем даже соображала, что говорила… Снейп смотрел на Грейнджер и думал, что она идет ужинать с Поттером. Он был уверен, что Грейнджер уйдет навсегда — из школы и из его жизни. Уйдет с Поттером. И единственное, что она нашла сказать ему напоследок — попросить прощения. Как у мертвого. — Словом, простите меня, сэр… — она хитро улыбнулась. — Но только за это! — Вы не опоздаете? — Куда? — Грейнджер оглядела себя, словно удивилась собственному внешнему виду. — Ах, да… Не сердитесь на меня, пожалуйста. Хорошо? — Вас ждут. Грейнджер вздохнула, как показалось Снейпу, немного удрученно. — Всего доброго, сэр. Развернулась и ушла, умилительно неловко стараясь не наступить на собственный шлейф. Снейп закрыл дверь и уткнулся в нее лбом. Всего доброго, сэр. Всего доброго. Вот и все. — У-у-у… — раздалось насмешливо за спиной. — Железный человек раздобыл-таки себе сердце? Снейп в ярости обернулся. Рита была уже при полном параде, даже губы успела накрасить. И на лице ее не было издевательской усмешки, которую Снейп ожидал увидеть — только печальная полуулыбка. — Не смотри так. Если помнишь, живое сердце было заветной мечтой Железного человека. Она процокала к двери, подхватила оставленную у порога сумочку, ласково погладила Снейпа по плечу: — Мерзавец. Так и не сказал ничего нужного. Вот потом и не обижайся. Но все равно спасибо, было хорошо. Поцеловала в щеку, большим пальцем стерла след помады: — А за твое счастье мы еще выпьем, вот увидишь. Не прощаюсь. * * * Он не запер дверь и не зажигал свет. Он немного устал, но спать не ложился. Он дождался, пока в небе за окном погасла последняя закатная полоса. Он не был пьян, но в голове шумело, как после хорошей порции огневиски. Ему казалось, отзвук нейтрально-доброжелательного: «Всего доброго, сэр!» еще бродит по комнате. Даже сердце стало биться тише и глуше, чтобы был слышен этот голос, похожий на голоса сразу всех, кто когда-то уходил от Снейпа. Ни одна из женщин, с которыми Снейпа связывали хоть какие-то подобия отношений, не осталась с ним. При этом всех всегда все устраивало, но удержать возле себя он не смог ни одну. Правда, ему этого не сильно-то и хотелось, но даже и когда захотелось — не получилось. Все ушли по-английски, и никто не вернулся. Попрощалась только та, кто никогда ему не принадлежала и не была с ним. Та, кто ничего ему не обещала, кто ему отказала и просила простить ее за это. Отказала? А разве он что-то требовал? Разве ему нужно было от Гермионы что-то, кроме постели? Ему ничего от нее не было надо, и ей не в чем было ему отказать. Ему ничего никогда не было надо — ни от Нарциссы, ни от Эммелин, ни от, спаси Мерлин, Беллатрикс. Ни от Скитер. Ни от Грейнджер. Он помнил, с каким маниакальным упорством, с какой настойчивостью из него всегда пытались вытащить эмоции, чувства, желания. Он принимал это за вечную женскую жажду романтики и сантиментов и лишь посмеивался. Как там он сегодня утром ляпнул Рите? «Давать — не мой метод». Именно. Он ничего не просил, кроме секса, и ничего, кроме секса, не отдавал. И не мог помыслить, что кто-то может нуждаться в большем — не от него, не с ним. Наверное, это и имела в виду Рита, сказав: «Маловато будет». Именно это пыталась объяснить ему юная умница Гермиона — если за сексом ничего нет, если ничего нет кроме секса, какой бы он ни был расчудесный, он только набор нелепых телодвижений. И ей, Гермионе, этого мало. Если тебе нужен только кусок мяса, то ты и получишь только кусок мяса. И нужно быть готовым к тому, что ты и сам станешь куском мяса, и от фаллоимитатора будешь отличаться только наличием дополнительных и совсем не необходимых конечностей в виде рук и ног. Стоило дожить до сорока лет, чтобы постичь наконец эту простую истину, очевидную даже подросткам в период пубертата. Вот почему все его женщины так или иначе старались выдавить из него то, на что он в принципе не был способен, и уходили, ничего не добившись — им было мало. Вот почему Грейнджер сейчас с Поттером — ему не надо объяснять очевидного. Вот почему так паршиво было сегодня: впервые в жизни Снейп почувствовал, что его самого отымели, им самим воспользовались, как тем фаллоимитатором, он сам сегодня был просто куском мяса. Что мешало Гермионе поступить с ним так же? Только то, что она сама куском мяса быть не хотела и никого не собиралась унижать таким отношением. Она слишком уважала Снейпа для этого. А он… опоздал. И Поттер здесь ни при чем, Снейп сам к себе на свидание опоздал. Когда начал смутно понимать, когда начал на ощупь продвигаться к тому, что люди зовут счастьем, когда стал из каменной глыбы самого себя ваять что-то, напоминающее скульптуру, отсекая все лишнее… Гермионе это оказалось не нужно. Она не верила, что Снейп способен на такое, а он опоздал доказать. В сущности, кем был для нее профессор Северус Снейп? Злобным и несправедливым преподавателем, убийцей, Пожирателем Смерти, гадом и сволочью, потом едва не эпическим героем, наконец мужчиной… А что теперь? А теперь — всего доброго, сэр. Говорят, с годами мудреют. То ли не те еще годы, то ли говорящие врут, но мудрости Снейп не чувствовал в себе ни на кнат. Опытность — да, но опыт все равно что выдохшийся огневиски: и невкусно, и жажды не утолит. Грабли. Детские грабли. Только теперь понятно: Снейп сам их разложил на каждом шагу. Разложил и забыл, и вот повсюду натыкается. И бьют те грабельки не мимо цели, а как раз-таки в самые яйца. Прав был Дамблдор: если человек — дурак, то это надолго. Снейп огляделся вокруг в поисках того листочка, с пацификой. Не увидел, встал из кресла, поискал, не нашел. Снова сел. На глаза попалась полупустая бутылка огневиски, и Снейп вспомнил: вчера он пил. И закусывал. Пацификой.