Агнец

— Драко, доброе утро, — голос Нарциссы поприветствовал его.

Малфой вошёл в столовую на завтрак и его взгляд сразу зацепился за мать, которая сегодня... не выглядела безупречно. Волосы не были уложены с привычной дотошной аккуратностью, а тончайшая ткань мантии чуть помялась на локтях.

Что-то не так.

— Доброе утро, мама, — негромко произнёс Драко, заняв место за длинным столом.

Он скользнул взглядом по идеальной сервировке — сверкающее серебро, тонкий фарфор, бокалы с хрустальными гранями. В центре стояли блюда, от которых в другое время у него бы свело желудок от желания: воздушные булочки с корицей, дымящийся омлет с зеленью и копчёным лососем, хрустящие ломтики тоста, тонко нарезанный сыр, вяленое мясо и ягоды в хрустальной вазе. Но голод не посетил его снова. Как и вчера. Как и позавчера. Как и всю проклятую последнюю неделю.

Он уже было приготовился соврать о причинах своего отсутствия, чтобы не беспокоить маму правдой, но Нарцисса, изящно помешивая чай, даже не подняла на него взгляда.

И почему-то это отозвалось в нём гораздо больнее, чем если бы она начала расспрашивать.

— Астория, — коротко кивнул он в сторону своей жены.

Та, сидевшая на прежнем месте, медленно подняла глаза и ответила ему тем же молчаливым кивком.

Лишь звон столовых приборов и хруст тонких бокалов наполнял гнетущую тишину утренней трапезы. Завтрак в доме Малфоев в этот день проходил под звуки молчания.

Через силу закончив с омлетом отметив, что аппетит все-таки начал просыпаться, Малфой потянулся за своей маленькой утренней слабостью — вишнёвым пудингом с блестящей помадкой, отливающей красным, как кровь. Он знал, что это не совсем в духе Пожирателя смерти — нежиться за завтраком с десертом, напоминающим о детстве. И всякий раз говорил Нарциссе, что не стоит утруждаться, ведь он не каждый день появляется на завтрак, и уж точно не ради сладостей.

Но мать продолжала. Изо дня в день, не упуская ни одного утра, она лично вставала, чтобы приготовить этот десерт. Будто в этом сиропе и мягкой текстуре спрятан последний островок нормальности, который она изо всех сил отказывалась отпустить.

Сегодня же десерт не шёл в горло. Ложка застыла в воздухе, а желудок сжался, как от дурного предчувствия.

Что-то было не так.

Во-первых, Люциуса не было за столом. А это случалось редко. Пожалуй, слишком редко, чтобы не настораживать. Во-вторых, Нарцисса была бледная, с плотно сжатыми губами и тусклым взглядом и выглядела мрачнее, чем в те самые дни, когда имя Лорда произносилось шёпотом.

— Люциус закончил завтрак раньше, и мы разминулись? — стараясь придать голосу лёгкость, спросил Драко, отодвигая десерт и изучая лицо матери.

Нарцисса лишь подняла взгляд на сына.

— Мистер Малфой уже четвёртый день не появляется на семейных трапезах. Ты бы знал это, если бы сам удостаивал нас своим присутствием, — влезла со своей репликой Астория.

Она снова это делает.

Он не ответил. Только закатил глаза, повернувшись к матери.

— Люциусу нездоровится, мой милый, — спокойно произнесла Нарцисса, вновь выровняв спину. — Я бы попросила тебя зайти к нему после завтрака. Проведать.

Вот оно. Проведать. Нарцисса бы никогда не попросила меня об этом, будь дело лишь в простуде.

— Конечно, мама, — кивнул он. — Спасибо за компанию. И за десерт... как всегда — восхитительно. Но прошу, не утруждай себя в следующий раз. Это ни к чему.

Нарцисса чуть наклонила голову, и на её губах появилась едва заметная, почти заговорщическая улыбка.

— Ты ведь знаешь, что никто не заставляет тебя есть его каждый раз? — её взгляд стал мягче, почти тёплым, и на мгновение в ней мелькнула прежняя Нарцисса — та, что существовала до войны.

— Едва ли я могу себе это позволить, — отозвался Драко с лёгкой полуулыбкой, отдавая должное за её старания и сдержанную нежность.

Он встал из-за стола, поправил манжеты, словно надевая обратно маску Малфоя, и неспешно покинул столовую, оставляя за собой аромат вишни и пустую чашку.

***

Малфой шагал по коридорам поместья, направляясь в восточное крыло — то самое, что с недавних пор стало личной обителью Люциуса. Шаги эхом отдавались по мраморному полу, но сам Драко ощущал, будто с каждым метром воздух сгущался, становился тяжелее, как перед грозой.

На самом деле, меньше всего на свете он хотел видеть отца. Особенно после того, что случилось четыре дня назад.

Пьяный и Озверевший. Без тормозов.

Сцена вспыхнула в памяти слишком ярко: дверь в её комнату настежь, громкие крики, сорванный голос Грейнджер, и, самое мерзкое, полнейшее равнодушие к тому, что мать была где-то неподалёку. Люциусу было плевать. Он снова не побеспокоился о ней. Снова не подумал о последствиях. Не подумал о последствиях, если бы сердце пленницы не выдержало.

Драко сжал кулаки.

Конечно, ему нездоровится.

Салазар, я уверен, что он не прекращал пить с того вечера.

На самом деле, больше всего Драко терзался не из-за поступка отца, а из-за собственной реакции на него.

Люциус пытал пленных. Будучи пьяным. Грубо, небрежно, без остатка достоинства — это не было чем-то новым. Это даже не требовало удивления. В их кругу подобное не вызывало вопросов,  Только скуку и, в лучшем случае, равнодушие.

Но в тот вечер что-то пошло не так. Он посчитал это недопустимым. Он. Драко Малфой.

То, с какой злостью и отвращением он тогда смотрел на отца, не поддавалось объяснению. Это чувство било в грудь, как выброшенный на берег воздух — чужой, неуместный, но страшно живой.

Человечность.

Едва ли он мог отнести это слово к себе. Ни к мыслям, ни к поступкам, ни к следам на душе. Оно звучало как насмешка.

Не позволить Люциусу пытать Грейнджер было равносильно тому, чтобы сорвать билет в Святого Мунго, в отделение для тех, кто окончательно лишился рассудка.

Пожиратель смерти не испытывает сострадания. Он не мешает пыткам. Он не колеблется.

А он — мешал. Колебался.

И если остановку Круциатуса Драко ещё мог как-то оправдать, выстроить в голове рациональную версию, ведь Грейнджер была, чёрт побери, единственным по-настоящему работающим мозгом в Ордене, и, возможно, однажды он рассчитывал этим воспользоваться, то всё, что происходило потом, не поддавалось никакому объяснению. Никакому.

Всё, что он сделал не имело никакого смысла. Ни с точки зрения логики, ни со стороны Пожирателя смерти, ни даже с позиции элементарного самосохранения.

Он осторожно высвобождал её тело из оков боли, будто боялся причинить ещё больше вреда. Он действовал не спеша, аккуратно и бережно. Как будто имело значение, как она будет чувствовать себя через час. Или завтра.

Он сам залечивал её раны. Он сам наносил бальзамы, подбирал зелья. Как идиот.

Ведь всё это могла сделать Тинки.

Эльфийка, которая не раз помогала ему справляться с последствиями Круцио, знала, как правильно распределить лечебную мазь, как приглушить жжение, как остановить внутреннее кровотечение — она справилась бы. быстро и без вопросов.

Более того — она вызывала у Грейнджер доверие. Её появление не стало бы новой травмой.

Но он даже не подумал о том, чтобы переложить это на Тинки.

Малфой выбрал сделать всё сам.

Не потому что было некому. Не потому что не доверял эльфийке. Не потому что спешил.

Он осознанно встал на колени рядом с её измождённым телом, как преступник у места не своего преступления — только вместо следов он стирал боль.

Он был аккуратным. Сдержанным. Обходительным.

Так, будто её восприятие его прикосновений могло что-то изменить.

Он заботился не только о рваной коже и поврежденных связках.  Он, сам того не понимая, пытался сохранить её целостность. Не телесную. Душевную.

Он следил, чтобы его шаги не казались резкими, а движения принуждающими.

Он боялся, что Грейнджер снова вздрогнет. Что снова отпрянет. Что испугается его.

И, чёрт возьми, ему было не всё равно.

Она думала о том, что я могу её изнасиловать.

Эти мысли в действительности выбили у него почву из-под ног.

Он считал себя убийцей. Палачом. Бесчеловечным существом, без колебаний распоряжающимся чужими судьбами. Он не пренебрегал пытками, и, в особенности перед Реддлом, демонстрировал своё мастерство с холодной отточенностью,  доказывая, что достоин носить метку на руке.

Но он не был насильником.

Другие Пожиратели были. Некоторые — с особым удовольствием. Но он нет. И, быть может, это было единственное, за что он ещё мог уважать себя. Единственное, что отделяло его от остального дна, над которым гордо парили чёрные мантии.

Это была тонкая черта, болезненно ясная, которую он никогда не пересекал.

И именно поэтому он вложил в тот вечер всё — в каждое прикосновение, в каждый взгляд, в каждый шаг, сделанный сдержанно, предельно осторожно, вопреки огню, разрывающему его изнутри.

Он не должен был прикасаться. Не должен был даже оставаться с ней наедине.

Но он остался. Остался, чтобы безмолвно доказать ей, что не все чудовища одинаковы.Что он не такой, как отец.

И, чтобы доказать себе, что ещё может себя сдерживать. Что остатки силы воли не сгнили в нём вместе с совестью.

Особенно тогда, когда её чёртово кружевное бельё, щедро подаренное его собственной матерью, казалось издевкой над каждым его усилием.

Что, интересно, двигало Нарциссой, когда она велела Тинки передать пленнице именно это?

Самое дорогое. Самое откровенное.

Выполненное из тончайшего черного кружева бельё, которое выглядело как вызов. Как провокация.

Как будто кто-то нарочно подбрасывал искру в костёр, давно тлеющий в груди Драко.

Возможно, разгадка крылась в простом человеческом голоде – он слишком долго существовал без тепла. Без того самого света, о котором так настойчиво твердила Нарцисса. Но Гринграсс, со всей её безупречной кровью и ледяным изяществом, никогда не смогла бы стать этим светом.

А чертова Грейнджер была.

Нет, она не была мягким, ласковым светом свечи. Она была ослепляющим пятном в глухой темноте Мэнора. Режущим глаза, вызывающим, слишком ярким, слишком живым — настолько, что её невозможно было игнорировать.

И сколько бы он ни злился на это... именно её невыносимая, безумная, неудобная живость проникала в легкие и вместе с кислородом попадала в кровь.

Даже мать, его нерушимая Нарцисса, постепенно тускнела, впитывая яд нового порядка.

А эта девчонка... Она всё ещё пахла жизнью.

Пахла верой. Пахла стремлением.

Пахла добротой и настоящей дружбой — той, о которой с блестящими глазами пищала Тинки, когда восторженно рассказывала, как Гермиона защищала её, как с ней разговаривала, как слушала.

И когда Грейнджер, такая нелепо, невыносимо светлая, позволила ему дотрагиваться до себя, терпела его прикосновения, принимала зелья из его рук, засыпала под его взглядом... в нём что-то хрустнуло. Тонко, почти неощутимо, как будто в треснувшем зеркале пошла первая едва видимая паутинка.

Он хотел отмахнуться. Прогнать. Закопать это ощущение глубоко внутрь, под слой льда и ярости, туда, где оно никогда не дёрнется вновь. Но оно уже было. И оно цвело.

Он не имел права на это. Не в этом доме. Не с этой фамилией. Не с этим клеймом на руке.

Это предательство. Это болезнь. Это слабость.

Драко повторял себе: Это просто голод. По теплу По ощущению, что ты  не пустота в дорогой мантии, а живое существо.

Он гниёт. Он чувствует это под кожей, в черепе, в пальцах, которыми касался её, как будто не грязнокровки, а реликвии.

Малфой пытался объяснить себе это желанием. Плотским, животным.

Просто нужен перепихон, до боли в мышцах, до тошноты, до опустошения.

И тогда, возможно, её умиротворенное лицо перестанет возникать в его голове по ночам. Её запах — этот нелепо живой, пахнущий травами, кожей и доверием — перестанет душить в тишине.

Это наваждение. Первобытная слабость.

Но внутри что-то уже горело. И пепел этот был не серым. Он был золотистым, теплым, до ужаса светлым.

Он сжал кулак, пытаясь выдавить из себя всё, что ещё пульсировало.

И с этими мыслями поднял руку и постучал в дверь спальни Люциуса.

***

Не дождавшись приглашения Драко взмахнул палочкой. Заклинания легко сняли запирающие чары, и дверь бесшумно отворилась.

В нос ударил резкий запах: смесь перегара, дорогих благовоний и несвежего воздуха. Комната тонула в полутьме — шторы были задернуты так плотно, что внутри казалось вечным вечером. Сквозь одну складку пробивался тусклый луч света и ложился прямо на спутанные платиновые волосы Люциуса, как будто природа пыталась вытащить его из тьмы хотя бы взглядом.

Один взмах палочки и шторы сдвинулись. Свет вломился в комнату, открывая беспорядок и обнажая разруху.

Люциус сидел на полу, привалившись к кровати в смятой пижаме, небритый и нечесаный. В руке была бутылка огневиски, которую он подносил ко рту с машинальной, почти маниакальной регулярностью.

Драко застыл на пороге, молча наблюдая. Ему никогда прежде не доводилось видеть отца в таком состоянии. Даже в Азкабане Люциус сохранял осанку, ухоженность, достоинство. Сейчас же перед ним был человек, который капитулировал перед собственными демонами.

Слов было не нужно. Всё, что надо было знать, Драко уже понял.

— Вот так тебе, значит, нездоровится? — Драко скривился, пнув ногой одну из бутылок, прокатившуюся по полу с глухим звуком. — Мама с ума сходит. А ты тут, оказывается, не просыхаешь.

— Убирайся! — Рыкнул Люциус. — Убирайся к чёрту, отродье!

Парень не обратил внимания на реплику отца и медленно вышагивал по комнате.

— Ты себя видел вообще?— Взмах палочки и перед носом Люциуса материализовалось зеркало, отражающее его опустившийся облик. — Нет, правда, посмотри. Тебе, дружок, стоит причесаться и выглядеть под стать Малфоев.

Какого теперь слышать свои же слова, ублюдок?

— Какое ты имеешь право говорить про Малфоев?! — Голос отца сорвался. — Ты уничтожаешь всё, что связано с нашим родом! Ты оплевал веру в наши идеалы и вековые традиции!

Драко рассмеялся.

— Блять, ты в каком-то вымышленном мире живешь, скажи мне? Уже который год я подчищаю дерьмо, которым ты пачкаешь наш герб. Каждый. Проклятый. День.

— Ты унизил меня, своего отца, перед грязнокровкой. Перед существом, которое даже дышать не имеет права! Благодаря тебе она в нашем доме! — Люциус резко швырнул бутылку в сторону стены, и она с грохотом разлетелась в дребезги, разметав осколки в полуметре от Драко. Алкоголь оставил тёмное, липкое пятно на обоях и паркете.

Драко не шелохнулся. Пара капель всплеснула на манжет его рубашки.

— О великий и оскорблённый Люциус Малфой, — с хлёсткой усмешкой произнёс он, медленно наклоняясь, чтобы заглянуть отцу прямо в мутные, бешеные глаза. — А не приходила ли тебе в голову мысль, хоть одна, трезвая, о том, что могло случиться, если бы я дал тебе продолжить?

Ну конечно же, нет.

— Ты показал свою могучую ненависть, да. Браво. Я бы даже похлопал, если бы руки не были заняты подтиранием за тобой дерьма. Но ты, кажется, совсем забыл, что, если бы сердце этой "грязнокровки" остановилось, следующим в очереди оказался бы ты.

Он выпрямился, бросив последний взгляд сверху вниз, с отвращением.

— Потому что Реддл был бы в ебаном бешенстве!

Тишина. Секунда. Две.

— И вот тогда, отец, — Драко выделил слово с ледяной усмешкой, — ты бы умер не героем своей придуманной трагедии, а как пьяная тварь, которая не уследила за своей яростью.

Он выплёвывал слова почти в лицо Люциусу, сидящему на полу. И готов был продолжать ещё очень долго, выплескивая всю накопленную злобу и ненависть. Но взгляд отца надломился.

— Драко... — прохрипел Люциус. — Её присутствие... отравляет мне жизнь. — Гнев уступил место пустоте, тяжелой и тоскливой.  — Пожалуйста, избавь нас от неё.

— Как удивительно быстро я превращаюсь из "отродья" в "Драко", когда ты о чём-то просишь, — язвительно усмехнулся молодой Пожиратель.

— Она сводит меня с ума, сын... Пожалуйста... — Люциус вцепился в его руку, и это зрелище само по себе было почти невыносимым. Просьба, слабость, отчаяние. Всё то, чего никогда не должно быть в образе Люциуса Малфоя. Драко почувствовал, как зашевелилось что-то под кожей.

Эти воспоминания несомненно нужно сохранить. Такого цирка может и не повториться.

Он молча смотрел на руку, за которую его держали. Как будто отцовские пальцы могли прожечь кожу. А потом резко отвёл взгляд, выдернув руку.

— Я думаю, вам с Нарциссой стоит пожить какое-то время в другом месте. В поместье во Франции.

Он повернулся к окну, пряча лицо. За стеклом раскинулся сад, укрытый плотным снегом.

— Ты прекрасно понимаешь, что перечить Темному Лорду бессмысленно. Пока она здесь и это неизменно. Но вы можете уехать.

— Ты предлагаешь мне бежать... из собственного дома? — Люциус поднялся с пола, пошатываясь.

— Я предлагаю тебе позаботиться о себе. И о матери. — Драко стоял всё так же у окна, не оборачиваясь. — Она будет чувствовать себя гораздо лучше, если ночами её не будут будить крики пленных.

— Хорошо, сын. — После долгой паузы прозвучал тихий ответ. — На этот раз я приму твоё предложение. Надеюсь, уединение с Асторией пойдёт тебе на пользу. — Последние слова были произнесены с явной подколкой.

— Возможно. — Драко даже не моргнул. — Я распоряжусь, чтобы эльфы собрали ваши вещи.

Он развернулся на каблуках и вышел, не оглядываясь. Спину жгло ледяное дыхание отцовской комнаты, пропитанной потом, виски и стыдом.

Драко направлялся в свои покои. Душ. Он нуждался в нём не как в гигиене, а как в ритуале очищения. Как способе смыть с себя липкий налёт семейной гнили, приклеивавшийся к коже после каждого визита к отцу.

***

Очередная дверь.

Та, к которой ноги несут автоматически, как к последнему островку реальности, где всё дышит иначе. Здесь пахнет не Мэнором. Здесь пахнет книгами, жасмином и, абсурдно надеждой.

Малфой положил ладонь на ручку. Столько раз он делал это движение, и каждый раз внутри что-то смещалось, как стрелка компаса, теряющая ориентацию.

За этой дверью другой мир. Мир, в котором одна упрямая гриффиндорка наивно, но с железной уверенностью верит, что однажды укротит дракона. Что спасёт всех эльфов от порабощения. Что реформирует магический закон.

Какая же Грейнджер всё-таки глупая.

Драко улыбнулся и только спустя пару секунд понял это. Улыбка стёрлась так же быстро, как и появилась, оставив после себя нейтральную маску.

Ту, что всегда спасала его от мира. И от себя самого.

Так вот она — дверь.

Ничем не примечательная. Узкая, потемневшая у косяков от времени, с потёртой бронзовой ручкой, вечно холодной на ощупь. И всё же сейчас она казалась неприступной. Не просто дверью, а стеной, за которой прятался не враг, а что-то необъяснимо важное.

Он стоял, как дурак, подставляя спину сквозняку из лестничного пролёта, и не двигался. Десять минут. Десять грёбаных минут абсолютной тишины, если не считать биения собственного сердца и скрипа древесины где-то под потолком.

Он не заходил в её комнату четыре дня.

Ровно столько времени прошло с той ночи, когда он, не в силах сомкнуть глаз, сидел в кресле у изножья кровати, слушая, как ровно и спокойно она дышит. Он проверял пульс, температуру, фиксировал малейшие колебания.

Четыре дня с того момента, как он поставил перед её кроватью флакон обезболивающего и ушёл, велев Тинки следить за каждой чертовой мелочью и докладывать каждые два часа.

Его бесили собственные сомнения.

С какой стати он тут стоит, как идиот, будто мальчишка, впервые собирающийся пригласить девушку на танец? Он ведь не боялся. Он не из тех, кто боится.

Тогда что останавливало?

Он не хотел отвечать на вопросы, на которые сам себе ещё не знал ответа. Почему ему тревожно?

Потому что он мог увидеть в её глазах пустоту, живость которых убило заклятье? Потому что не мог ответить почему помог?

Или, возможно... просто не знал, что сказать. И это бесило больше всего.

Да какого хуя?

Малфой ворвался в комнату резко, как будто за этой дверью его ждала стая вооружённых до зубов гриффиндорок с флагами и речёвками. Но вместо предполагаемой схватки он застыл, вцепившись в дверной косяк, как в якорь.

Грейнджер спала.

Распластавшись на кровати, будто всё это не темное логово Пожирателя смерти, а уютное общежитие. Ладони подложены под щеку, колени согнуты, обе ноги, к его глубочайшему возмущению, торчали из-под одеяла. И она даже посапывала.

Почему, чёрт возьми, она спит?

— Тинки, — прошептал Драко, и эльфийка материализовалась, как обычно, с тихим хлопком.

— Господин Драко! Мисс снова читала до самой ночи! Я никак не могу с этим справиться! Так что сегодня мисс, пообедав, решила снова поспать...

— И почему я не удивлён... — пробормотал он, качая головой. — Ладно. Слушай внимательно. Сейчас ты поможешь Миппи собрать вещи родителей, а потом возвращайся сюда. И не своди с неё глаз.

— Будет сделано, господин Драко! — Тинки поклонилась, но замялась. — Но... господин Драко ведь сегодня собирает дома друзей. Ему понадобится помощь Тинки...

— Гримп справится. Сегодня никаких жертвоприношений не планируется, просто пара бокалов и непринужденная встреча.

— Да, господин Драко.

Тинки исчезла, и в комнате снова воцарилась тишина.

Драко уже хотел уйти, но вместо этого зажмурился, сжал кулак и поднёс к лбу.

Блять. Ну нет.

Он шагнул к кровати. Резко и раздражённо, дёрнул одеяло, накрывая торчащие ноги.

Невольно потянулся, чтобы проверить, не замёрзла ли она. Но тут же одёрнул руку, будто обжёгся.

Ты совсем поехал, Малфой.

И всё же стоял так ещё пару секунд. Просто стоял. Смотрел. И ничего не делал.

***

К вечеру главная гостиная Мэнорa больше напоминала студенческую гостиную Слизерина в субботу вечером: тёплый свет, аромат вина, перекрикивающиеся голоса, смех, спорящие о чём-то парни и девушки в уютных пледах — всё это рисовало иллюзию беззаботности.

Забини развалился в кресле, не выпуская из объятий Дафну, чьё лицо выглядело бледнее, чем обычно. Беременность не щадила её — всё чаще зелья от тошноты заменяли ей ужины, а сладости были единственным спасением. Она поёрзала, пытаясь устроиться поудобнее, бросив на мужа кислый, усталый взгляд.

— Даф, бедняжка, иди к нам, — прощебетала Пенси, изящно перехватывая два бокала с искрящимися в свете камина малиновыми коктейлями. Один из них тут же оказался в руках Астории.

— Запах огневиски сделает только хуже, — Астория метнула острый взгляд на мужчин. — Наобнимаетесь дома, пусть хоть вечер пройдёт спокойно.

Дафна вяло улыбнулась, залпом опустошила очередной пузырёк зелья, чмокнула Забини в щёку и, завернувшись в плед, перебралась на диван поближе к камину, где уже устроились Пенси и Астория. Огонь ласково потрескивал, отбрасывая на их лица отблески, делая их похожими на ведьм из сказки, решивших сделать перерыв в колдовстве.

Драко сидел в одиночном кресле и молча наблюдал за происходящим. Смех, лёгкие разговоры, тепло огня, пледы, коктейли, тёплые прикосновения. Они были семьёй. Друзья. Пары. Будущее.

Он попытался представить себя на месте Забини — с любимой девушкой под боком, у которой под сердцем растёт их ребёнок. Представить, что и у него мог быть такой вечер.

Он позволил себе слабость. Мысленно перенёсся в вымышленную реальность, где всё было не так. Где не было татуировки, жгущей кожу на предплечье, не было крови под ногтями и чужих криков в ушах. Где он просто... жил.

Малфой представил, как сидит рядом с девушкой, как обнимает её, ощущая, как она дышит, как бьётся её сердце. Представил, как его пальцы тонут в мягких, упругих кудрях, тёплых и пахнущих чем-то невозможным — травами, книгами, летними вечерами. Каштановые волосы щекочут запястья, и он зарывается в них, как в убежище, где не достанет ничья злоба, ни один приказ, ни одно проклятье.

Возможно, в этом касании он бы на мгновение нашёл забвение. Возможно, даже иллюзорное блаженство.

Он резко моргнул, отгоняя навязчивую картинку, как кусок сна, пришедший не в своё время. Эта мечта была неуместной.

Но она, сука, возвращалась. И с каждым днем все чаще.

Поймав себя на этой приторной, болезненно сладкой мысли, Малфой раздражённо махнул головой, пытаясь вытряхнуть её из черепа. В магическом мире сотни, тысячи девушек с кудрявыми каштановыми волосами.

Это ничего не значит.

Просто волосы. Просто запах. Просто изощрённая ловушка мозга, который давно ищет хоть что-то светлое, чтобы не сойти с ума в этом обугленном мире.

Только вот... чёрт бы побрал этот запах.

— Надо быть совершенно помешанным, чтобы пойти на такое в нашем возрасте, — Тео размахивал стаканом с огневиски, как флагом бунта, доказывая Блейзу то ли очевидное, то ли очередной бред.

— Это называется семья, Нотт, — отозвался Забини, как всегда с ленивым высокомерием, отряхивая капли с дорогих брюк. — Почитай в книгах, что это такое. И, кстати, ты пролил своё пойло на меня, идиот.

— Семья может быть и из двоих человек, чувак! — возмутился Тео, делая ещё глоток. — Лично я бы после свадьбы не забывал про противозачаточные чары ещё лет... двадцать. Ты вообще знаешь, для чего их придумали, Блейзи?

— Судя по результату, твои родители об этом не догадывались, Тео, — выдохнула Дафна из-за его спины с уставшей иронией.

По комнате пробежали смешки, даже Астория, откинувшись в подушки, едва заметно хмыкнула, прикрывая улыбку бокалом с малиновым коктейлем.

— Принцесса Даф, учти, что я проглочу твою колкость только из-за клятвенного обещания другу не подшучивать над его женщиной, — с достоинством театрального актёра Тео приложил руку ко лбу, как если бы его ранили прямо в сердце.

Забини не выдержал и стукнул его в плечо.

Драко тихо усмехнулся в свой четвёртый стакан огневиски. Впервые за долгое время он позволил себе расслабиться, не думая о последствиях, не оценивая риски. Просто сидел и пил, почти как нормальный человек.

— Малфой, — протянул Тео, поворачиваясь к нему. — Вот ты хоть обрадуй меня. Скажи, что не станешь распускать своего маленького Драко по этим же стопам?

— Я скажу, что тебе пора заткнуться, — Драко кивнул в сторону Пенси, которая сидела на краю дивана с бокалом в руке, делала вид, что увлечена разговором с Асторией, но на деле внимательно ловила каждое слово Тео.

После их внезапного "официального объявления" прошло всего несколько месяцев, и, судя по напряжённому взгляду, Паркинсон всё ещё прислушивалась к каждому намёку, высматривая признаки того, что не зря пустила его в свою жизнь.

Забини многозначительно посмотрел на друзей, опустошая свой стакан и склонил голову в сторону, собираясь что-то добавить, но тут же передумал. И не зря.

— Я так счастлива за тебя, Даф! — нарочито громко и с приторной сладостью в голосе воскликнула Паркинсон. — Мне кажется, каждая девушка в глубине души мечтает носить под сердцем продолжение вашей любви!

Малфой беззвучно рассмеялся, наблюдая, как глаза Тео округлились, будто он только что понял, в каком капкане оказался. Пенси метко и безжалостно перерезала тонкую нить его фантазий о долгой, свободной жизни без детей и ответственности. А ведь ещё пару минут назад он распинался о важности противозачаточных чар.

Нотт слишком долго добивался Пенси, чтобы теперь идти наперекор. Даже в таких вопросах.

Пару часов спустя, стоя у камина и провожая друзей, Драко обнаружил у себя под боком Асторию. Она появилась почти незаметно — скользнула под руку, обняла за талию и мягко уронила голову на его плечо. Вместе они молча наблюдали, как два языка изумрудного пламени поочерёдно уносили из поместья весёлые, пьяные голоса, оставляя за собой только шлейф перегара и неуловимого, ностальгического веселья.

Он машинально обнял её в ответ. Сознание плыло. Всё происходящее казалось не сном, но чем-то, что едва касается реальности. Малфой был пьян до потери ощущения времени.

Астория, тоже еле стоящая на ногах, вдруг медленно потянулась и оставила поцелуй в уголке его челюсти. Горячий, плотный и бесшумный. Малфой вздрогнул, как если бы кто-то плеснул на него ледяной водой. Или, наоборот, провёл по коже раскалённым лезвием.

Сознание прояснилось. На одно ясное, трезвое мгновение.

— Что, чёрт возьми, ты делаешь? — Драко резко отпрянул, пальцами сжав её подбородок, заставляя смотреть на него. Её глаза были мутными, зрачки расширенными от алкоголя.

— Думаю, сегодня ночью мы могли бы что-то изменить, — выдохнула Астория. Она закусила губу, а ногти скользнули по его предплечью.

— Ты пьяна. Иди к себе.

— Хватит, — её шёпот дрогнул. Она протянула ладонь к его щеке, но не дотронулась. — Хватит отвергать меня. Я хочу показать тебе, какая я. Тебе понравится.

— Я не прикоснусь к тебе, Гринграсс, — сказал он глухо и поднял руки, сдаваясь, но не ей, а ситуации. Сделал шаг назад.

— Сколько мне ещё стараться для нашей семьи, чтобы ты признал меня частью своего мира?

— Ты живёшь в моём доме. Носишь мою фамилию. Ни в чём не нуждаешься. Ты уже часть моего мира, хочешь ты этого или нет. Хочу я этого или нет. — Совершенно обыденным тоном Малфой констатировал факты.

— Ты не признаёшь меня как жену. Ты отталкиваешь меня, — сдавленно прошептала Астория и отвернулась, уткнувшись лицом в ладони.

— И планирую продолжать это делать. Мы договорились ещё в самом начале, что брак ничего не значит. Что изменилось с твоей стороны? — последний вопрос прозвучал удивительно тихо.

Астория молчала. Она не могла найти слов, чтобы ответить. Тело её сотрясалось от сдерживаемых слёз, плечи подрагивали, но ни один звук не сорвался с её губ.

— Скажи мне, пожалуйста, тебе правда так плохо живётся? — Драко выдавил из себя этот вопрос сквозь зубы, облачая каждый слог в саркастичные нотки. Маска безразличия легла на его лицо привычной броней.

— Мне жилось бы лучше, если бы весь дом не носился с этой чёртовой грязнокровкой! — девушка вскинула руки и резко развернулась.

— Вооот в чём дело...— Уголок его губ дрогнул в холодной ухмылке. Бархатный голос растёкся по залу, сладкий и опасный, как отравленное вино. — Зависть? Может, тебя тоже в комнате закрыть на месяцок-другой? Для полного погружения в атмосферу.

— Драко! С ней носишься ты! О ней печётся Нарцисса! Даже Тинки у неё ошивается! —Астория задыхалась от ярости, а её пальцы впивались в складки платья. — У меня нет и половины тех привилегий, что у твоей чертовой пленницы! Ты даже... Ты никогда не разрешал Тинки мне помогать!

— Серьёзно, привилегий?

Голос его сорвался на хрипловатой ноте — то ли от огневиски, то ли от нарастающей ярости. Мир плыл перед глазами, искажая смысл её слов, но эта фраза вонзилась в сознание с болезненной чёткостью.

— Ты правда считаешь, что пара трусов и помощь эльфа перекрывают заточение? — Он сделал шаг вперёд. — Отсутствие магии? Регулярные пытки? Или, может, тебе ещё напомнить, каково это — не знать, сколько месяцев, дней или даже часов тебе осталось существовать?

— Мерлин...

Астория резко прикрыла рот ладонью, глаза расширились. Но он уже не мог остановиться.

— Ты этого хочешь, Гринграсс?! —  Драко взорвался, сотрясая хрустальные бокалы на столе. — Чтобы Реддл каждый день придумывал, как убить тебя и твоих близких самым изощрённым способом?!

В ушах звенело. От крика, от алкоголя, от абсурдности этого диалога.

— Малфой... Ты защищаешь грязнокровку?

— Я защищаю здравый смысл.

Драко резко развернулся, чувствуя, как кровь стучит в висках.

— Ты понятия не имеешь, о чём говоришь.

И зашагал прочь, потому что должен был оказаться в другом месте. Прямо сейчас.

***

На этот раз кровать была пуста. Из-за двери в ванную доносились звуки льющейся воды и неуверенного, чуть фальшивящего девичьего пения. В камине ровно потрескивал огонь, отбрасывая на стены тёплые отблески. Уют. Непрошеный, неловкий, но всё же уют.

Войдя в комнату, Малфой без лишних слов отпустил Тинки отдыхать. Потом неуверенно опустился в кресло у камина, наспех схватив с прикроватной тумбы первую попавшуюся книгу. Перелистнул несколько страниц, но буквы расплывались перед глазами, не складываясь в смысл. Он даже не пытался сосредоточиться.

Драко не до конца понимал, зачем пришёл. Не помнил, когда свернул именно сюда, но в голове звучала удивительная ясность: его место сейчас здесь. В этой комнате. В этом кресле, пахнущем мягким дымом и жасмином.

Никакой логики. Только это странное,  первобытное чувство. Быть.

Шум воды стих и вместе с ним  остановилось сердце. А потом оно забилось вновь, резко, судорожно, как птица в клетке, отчаянно ища выход наружу.

Он был слишком пьян, чтобы логически просчитать варианты дальнейших действий, и именно это вызывало тревогу вязкую и липкую, вынимающую душу с каждой новой секундой.

Салазар, надо сделать себе пометку, чтобы так больше не пить.

Это было по-настоящему опасно — терять контроль. Позволить себе расслабиться можно только тогда, когда не на тебе ни клейма, ни ответственности, ни чужих жизней. Если бы сейчас Темная метка ожила и обожгла запястье, то у него были бы куда более серьёзные проблемы, чем Грейнджер после душа.

Кстати, что она так долго возится?

Драко оторвал взгляд от страницы, машинально поднял голову и вдох застыл в горле.

У двери в ванную стояла она.

С полотенцем в руках, босая, с мокрыми спутанными локонами на плечах. И в этом чёртовом микроскопическом халате, который, казалось, вот-вот сдастся под весом воды и гравитации.

Но дело было не в халате.

А в том, как она смотрела на него. Прямо в глаза. Застыв. Напуганно. Открыто.

— Малфой, что ты тут делаешь? — Она знала. Конечно, знала.

— Читаю, — с безмятежным видом ответил он, не поднимая глаз от книги. Вложив всю свою волю в маску непринуждённости. — Тинки притащила сюда мою любимую книгу.

— Не знала, что ты так увлекаешься Сотней заклинаний, облегчающих жизнь домохозяйке, — губы Гермионы дрогнули в едва сдерживаемом смешке. — И, кстати, ты держишь её вверх ногами.

Он моргнул. На долю секунды. Потом усмехнулся, не растерявшись:

— Это особая техника чтения. Попробуй как-нибудь.

И протянул ей книгу, не отрываясь от своей бесполезной попытки удержать контроль.

Гермиона только закатила глаза, проходя мимо него. На ходу она расстелила мокрое полотенце на полке у камина, и в комнате тут же рассеялся аромат чистоты, тёплой воды и полевых трав. Голова Малфоя непроизвольно повернулась в её сторону,  сама шея решила вдохнуть всё до последней ноты. Контроль, как оказалось, давно ушёл вместе с огневиски.

Она на мгновение задержалась у каминных часов. Взгляд стал странно пристальным.  Что-то щёлкнуло.

— Я в плену уже месяц... — её пальцы поглаживали циферблат.

В груди всё сжалось. Он очень сильно захотел дотронуться до неё.

— Малфой... — Она запнулась. — Что меня ждёт?

Не сейчас...

Это был не тот разговор. Не тот момент. И не тот человек, которым он хотел себя ощущать в эту секунду. Потому что у него не было ответа.

— Пожалуйста. Скажи мне, — прошептала Гермиона.

А Драко смотрел сквозь неё. Не потому что не хотел видеть, а потому что не мог. Потому что если бы она сейчас заплакала, он бы не выдержал. Он бы дрогнул. А это было то единственное, что ему пока удавалось не делать.

Я не знаю, Грейнджер.

— У меня нет информации о твоей судьбе, — идеально отрепетированная маска. Стальной голос. Абсолютное безразличие. Убедительное.

— Ты ведь командующий. Разве не должен знать всё? — Гермиона села на край кровати, скрестив ноги. И он изо всех сил заставлял себя смотреть куда угодно, только не туда.

Блять. Тинки.

— Я командую Пожирателями смерти, Грейнджер. — он произнёс это, выговаривая каждую букву. — Они в моём подчинении. Но в моём подчинении нет Реддла и твоих дружков. А сейчас всё зависит от действий одних... и других.

Малфой застыл, прокручивая сказанное. Ловил следы возможной утечки, прокручивал формулировку заново.

"Будут ли они действовать по моим наводкам."

Нет. Этого я вслух не говорил. Вроде бы.

Гермиона молчала.

И именно это убивало сильнее всего.

Он хотел, чтобы она что-нибудь сказала. Сотню слов, раздражающих, высокомерных. Очередную лекцию, с оттенком морали и превосходства. Всё, что угодно. Хоть что-то. Но в ответ была тишина.

Живость. Та, за которую он цеплялся, сам не понимая, зачем, вдруг потускнела. Не исчезла... нет. Просто превратилась в неосязаемое поле, которое еле касалось его чувств. Как лёгкий ток, который прежде бил по венам, а теперь лишь шелестел где-то на границе слуха.

Она гасла.

И от этого неосознаваемо гас он.

Глаза Драко метались по её телу, выискивая хоть какой-то признак жизни, зацепку, за которую можно было бы уцепиться.

Ему нужна была деталь — яркие, сверкающие злостью глаза, румянец на щеках, вздымающаяся от возмущения грудь... Что угодно, лишь бы не эта тишина.

Но он заметил другое.

Её руки.

Пальцы, чуть дрожащие, сжимали край халата на бедре и вовсе не с целью прикрыть обнажённую кожу. Она что-то прятала.

— Грейнджер, что у тебя на ноге? — Он медленно поднялся на ноги и шагнул к ней, так близко, что она непроизвольно откинулась назад, но продолжала сжимать ткань пальцами.

— Н-ничего важного, просто... халат с-слишком откровенный, — Грейнджер произнесла это, глядя на него снизу вверх испуганными глазами. Одна выбившаяся прядь упала на щеку, и она торопливо заправила её за ухо.

— Показывай, — голос Малфоя стал ледяным. Он навис над ней, как это делал не раз со своими жертвами.

Гермиона лишь сильнее вжалась в кровать. Он мог бы легко применить силу. Хватит одного рывка, чтобы сорвать с неё этот защитный жест и увидеть правду. Но это было бы насилием.

А он не мог. Не сейчас.

Попробуем иначе.

— Гермиона...

Он выдохнул её обжигающее имя, и с ним на губах опустился перед ней на колени. Во второй раз показывая, что не представляет опасности. Или, по крайней мере, старается не быть ею.

Драко едва дышал, пока одна его рука скользнула под её икру и мягко зафиксировалась под коленом.

— Малфой... что ты...

Вторая его рука медленно, почти заворожённо поднималась по её бедру, сдвигая дрожащие пальцы и тонкую ткань халата. Драко едва коснулся кожи и почувствовал, как она резко дёрнулась.

Порез. Небольшой, но достаточно глубокий. И, что важнее всего, свежий.

— Как? — Малфой поднял глаза. Она не ответила. Только сглотнула.

А он не мог больше ждать.

Ему понадобилось всего немного усилия, искажённого хмельным рассудком, чтобы пробить практически не ощутимую защиту сознания. И вот он уже бесцеремонно, яростно перелистывает страницы сегодняшнего дня, исписанные витиеватыми, болезненными завитками воспоминаний кучерявой катастрофы.

— Мисс Грейнджер, я заглянул, чтобы оставить вам прощальный подарок перед отъездом, — раздался пробирающий до костей, шелестящий голос Люциуса.

Взмах палочки  и резкая, острая боль вспыхнула в ноге. Следом, тёплый ручеёк крови, лениво потекший вниз по бедру.

— Очень надеюсь, что по возвращении я не застану вас здесь, — продолжил он с ядовитой вежливостью. — Всего доброго.

Этого было достаточно. В груди Драко разлился обжигающий жар ненависти. К отцу, которого он уже давно не мог контролировать.

— Ты не показывала порез Тинки? — тихо спросил он.

Гермиона мотнула головой, виновато отведя взгляд. Ответ был очевиден.

Рана уже начала затягиваться поверхностно. Но самостоятельного заживления было недостаточно, чтобы на коже не осталась шрама.

Драко потянулся за палочкой. Второй рукой аккуратно, но настойчиво надавил ей на живот, побуждая отклониться и лечь. Так было проще работать.

— Малфой, не нужно, — Грейнджер положила свою руку поверх его, что ощущалось ударом молнии.

— Сейчас тебе не нужно быть храброй гриффиндоркой, Грейнджер, — Он склонил голову, заглядывая прямо в карие глаза. — Доверься мне еще раз.

Спустя мгновение она сдалась, все еще не отпуская его руку. В этом положении не было ничего удобного, но сейчас он не смел его поменять.

Двух лёгких взмахов палочкой оказалось достаточно, чтобы затянуть рану.. Закончив, Драко усмехнулся краем губ.

— Залечивать твои раны, стоя на коленях становится традицией, не находишь? — Он ухмыльнулся, оценивая результат и еще не осознавая, что сказал это вслух.

— Угу... — Лишь сдавленный писк с тяжелым выдохом со стороны Грейнджер.

В этот раз всё было иначе.

Заклинание сработало мгновенно, рана исчезла, будто её и не было. И всё же, миновала уже не одна секунда, а Драко всё ещё не мог оторвать руки. Одну, которую она нервно сжимала в районе своего живота, и другую, которая опустилась на бедро. Он нависал над её ногой, затаив дыхание, в каком-то иррациональном ожидании: вот сейчас она оттолкнёт его, скажет что-то резкое  и этим разомкнёт цепь, к которой он оказался привязан.

Молчание тянулось.

Пальцы продолжали скользить по месту бывшей раны. Это не было частью плана. Не было целью. Но что-то в нём расползалось, слабо светясь изнутри странным, пугающим светом. Он чувствовал, что стоит ему посмотреть выше, и всё изменится. Что-то сорвётся, как замок с давно запертой двери.

Шелест ткани. Горячее дыхание. Влажность касания.

Малфой осознал это только тогда, когда было уже поздно.

Он поцеловал её. В ту самую точку, где всего пару минут назад красовался порез.