***
– Если Вы хотя бы намекнете о влюбленности, то я риску вызвать гнев пощечиной.
Он усмехнулся. Даже в огромной гостиной, освещаемой всего парой свеч, Грейнджер видела, как он усмехнулся, хотя, быть может, скорее чувствовала.
– Нет, мисс Грейнджер. Вы влюблены в мистера Уизли. Я не гожусь Вам в друзья, в приятели, наставники, любовники. Нас ничего не связывает, у нас нет ничего общего. Вы придумали себе призрачное ощущение спокойствия рядом со мной, а я, видимо, слишком расслабился, допустив ряд вольностей с Вашей стороны. И мне, по сути, нет места в Вашей жизни. Как и Вам в моей.
Гриффиндорская гордость не позволяет ей опустить подбородок ниже, когда она сдержано кивает и, резко развернувшись, покидает гостиную, в которой за мгновение исчез весь кислород. Не проронив ни слова, Грейнджер с грохотом закрывает дверь Малфой-мэнора, только после этого позволяя себе буквально выплевывать проклятья в сторону этого невыносимого слизеринца.
11 апреля 1999 год
Что ж, а он прав. Ведь с Роном она прошла практически всю свою жизнь рука к руке. Именно он её поддерживал, утешал от незаслуженного «выше ожидаемого», что так любил ставить ей профессор Снейп. К черту Малфоя. К черту Стокгольмский синдром. Его не существует, а все, что имеет значение – рыжий гриффиндорец, идущий рядом с ней, так резко затормозившего посреди дороги.
– Рон, ты чего?
Но ей не требовался ответ. Волосы Люциуса Малфоя можно было безошибочно найти в любой толпе. Он прожигал её взглядом. Насмешливым, самоуверенным, таким-чертовски-притягивающим взглядом. Грейнджер убеждает Рона дать ей всего несколько минут, чтобы решить открытые вопросы по делу в Министерстве, после чего под тот же насмешливый взгляд подходит ближе.
– О, я знал, что Вы не протянете и пяти минут в обществе мистера Уизли, увидев более идеальный вариант. Понимаю, опыт Уизли не позволяет удовлетворить Вас ни в жизни, ни в постели.
– Я задаю себе один единственный вопрос: почему я бросилась в Вас подушкой, а не придушила ей в ту же секунду?! Какого черта Вы говорите?!
– Я разве сказал что-то противозаконное? Или солгал, быть может? Чем вызвал негодование моей маленькой грязнокровки?
«моей маленькой грязнокровки»
Она пытается удержать этот рвущийся наружу прерывистый вздох и не поддаться лишь одной умело брошенной фразе.
– Я. Не. Ваша. Маленькая. Грязнокровка, – с каждым словом она делала шаг к нему, когда шепот становился едва слышным, а глаза наливались злостью, – и, да, солгали.
– И в чем же заключается ложь? Пожалуй, единственный случай, когда Уизли может быть горяч, так это если он объестся куриных ножек.
– Ты. Просто. Отвратительный. Ужасный. Жестокий. Садист! – буквально выплевывала она, когда, казалось, совсем хрупкие кулачки со всей яростью били его в грудь.
– Сколько ярости в одной маленькой грязнокровке, – прекратив все ее подобия избиений, прижал к себе и прошептал около её уха, обжигая горячим дыханием кожу:
– Это было бы страшно, если бы не было так смешно.
– Пустите меня немедленно, – произнесла она, напрягаясь всем телом, чтобы не выдать дрожь от его прикосновений, и жалея, что не может одним взглядом его испепелить.
– Давайте наконец признаем, мисс Грейнджер, – все так же шепотом продолжил он, и не подумав освободить ее, – я небезразличен Вам, а Вы – мне. И Вы прекратите строить из себя недотрогу.
– Нет, мистер Малфой, мы не признаем, – ладошки, что так отчаянно отталкивали его, замерли на груди, когда взгляд карих глаз с истинно слизеринской жестокостью посмотрели в серые, – потому что мы не годимся друг другу ни в друзья, ни в любовники. Нас с Вами не связывает ровным счетом н и ч е г о, потому мне нет места в Вашей жизни, Вам – в моей.
– А Вы действительно хорошая ученица, мисс Грейнджер, похвально, – ответив прямым взглядом в глаза, усмехнулся. – Но почему-то этот вечер Вы в итоге коротаете не где бы то ни было, а здесь, – он прервался, чтобы провести большим пальцем по ее нижней губе, – со мной.
27 мая 1999 год
– О, так Вы нарываетесь?
Она уже не могла пылать яростью на его колкости, потому гриффиндорка усердно старалась делать вид крайнего огорчения и злости, измеряя комнату быстрым шагами, отчего непослушные кудри то и дело падали на лицо. Он же едва скрывал улыбку, не сводя внимательных глаз с девушки.
–Учтите, подушка - Ваш максимум. Если продолжите с пощечинами, дёрганьем волос и прочей мучительной ерундой только ради того, чтобы как-то отомстить мне, я на Вас никогда не женюсь. Тем более, у Вас никогда не было желания меня бить.
Гриффиндорка не смогла сдержать улыбку, наконец остановившись и медленно подойдя к мужчине, чья самоуверенность уже не раздражала Грейнджер.
— В первые дни нашего общения я хотела бить Вас каждую секунду! — выпалила она, кончиками пальцев касаясь той самой щеки, — а Вы упорно доказывали, что это другое желание. Желание касаться.
— И был абсолютно прав, не находите? – искренне улыбнувшись, Малфой слегка повернул голову, чтобы едва ощутимо коснуться губами её пальцев.
— С самого первого дня. И сами попались.
19 июня 1999 год
Даже во сне Гермиона неосознанно старалась прижаться ближе к теплому телу Люциуса, хотя и без этого, кажется, он прижимал её к себе так сильно, словно отпусти её на секунду — уйдет. Но она бы не ушла. Он прекрасно знал это, но не позволял рукам расслабиться даже во сне.
Гриффиндорка просыпалась раньше Малфоя, каждый раз, хотя уже наверняка могла в полной темноте полностью нарисовать каждый миллиметр лица, беззастенчиво разглядывала его до тех пор, пока серые глаза не открывались, буквально застукивая её на месте преступления. Девушка видела, как приоткрывается его рот, из которого, она была уверена каждый раз, прозвучит очередная колкость, но он сонным голосом всегда говорил одно и тоже, заставляя сердце биться чаще.
— Доброго утра, моя леди Малфой.