1.
Он снова показал ей язык. Снова подмигнул ей и скрылся за углом в толпе змеиного факультета. Как же она ненавидела его.
Каждой фиброй своей души Гермиона ненавидела Малфоя. Его серые глаза, постоянно подмигивающие, одним своим взглядом оскорбляющие шатенку. Его язык, подобно змеиному постоянно выскакивающий наружу при виде Грейнджер. Его белые, словно январский снег, волосы, постоянно остающиеся на её идеально выглаженной мантии, даже если он просто прошёл мимо.
Но больше всего Гермиону раздражал его голос. Его язвительный смех, накатывающий волнами, которые отбиваются от стен и возвращаются вновь, чтоб вогнать Гермиону в краску. Краску злобы, позвольте заметить.
То, что ей придётся делить с ним комнату старост, выводило её из себя, возможно, даже больше, чем он сам.
***
Грифиндорская Староста подошла к двери, пару раз моргнула и устало, сквозь милый зевок, произнесла, попутно взмахивая своей палочкой:
- Не вари сливочное пиво на Зельеварении.
Дверь в комнату отворилась с характерным скрипом. Гермиона вошла в неё, поднялась по узкой винтовой лестнице и оказалась в Гостинной Старост.
Гостинная была очень просторная. Общая комната - круглый зал, в котором над большим тёмным столом свисала огромная хрустальная люстра. Гостинная поделена на 4 цвета - по цвету на каждый факультет. Само же помещение было двухэтажным: Из каждого сектора общего зала вверх шли по одной лестнице, которые вели к комнатам старост, расположеным на втором ярусе.
- Привет, Мисс Идеал! - до шатенки донеслась усмешка Эрни Макмиллана - старосты Хаффлпаффа.
- Привет, Эрни... - Гермиона немного приблизилась к жёлтому дивану, на котором сидел староста. - Почему ты один? Где Падма и Малфой?
- Падма ушла в гостиную Рэйвенкло ещё с утра. Она договорилась побыть с сестрой в выходной. А Малфой...я его не видел ещё с прошлого вечера, когда он ушёл отсюда. Вы так сильно кричали друг на друга, что-
-Я поняла, Эрни. - перебила его Гриффиндорка. Грейнджер совершенно не хотела вспоминать тот злосчастный вечер.
***
Она знала, что может сохранять спокойствие, она сохраняла его до последнего, старалась терпеть и забывать обидные слова и оскорбления, будто все это страшный сон.
Но как стерпеть Малфоя, нагло зашедшего в её комнату? Гермионе хотелось заколдовать его, заставить есть слизней, а в лучшем случае - огреть его своим самым тяжёлым учебником. Но на все крики о морали Малфой лишь кинул колкую шуточку в духе "У грязнокровки не должно быть своего личного пространства". Слизеринец бестактно ворвался в ее комнату, прошелся по ковру в грязных ботинках, а потом кинул огрызок от своего яблока поямо на ее рабочий стол!
- Ваддивази! - заклинание вырвалось из уст разъяренной девушки, сопровождаясь отточеным движением волшебной палочки. Она не могла потерпеть такое отношение к себе. Она должна была отомстить.
Через пару мгновений Драко лежал на полу, обхватив голову и простанывая что-то. Учебник таки помог.
Малфой долго проклинал шепетом Гермиону, Старост, общую гостиную, Хогвартс, весь мир и наконец встал. Злой, оскобленный, униженый. Как он, чистокровный волшебник из рода Малфоев, мог потерпеть такое отношение к себе? Как он мог позволить грязнокровке ударить себя? Он кричал. Кричал так, что казалось, его громкий голос слышал весь замок. Его слова были настолько гадкими и отвратительными, что их можно было сравнить с пучком змей, бесконечным и мерзким, а парень с волосами цвета платины был настоящим змееустом.
Гермиона кричала в ответ. Сначала она яростно отбивалась от его едких слов, будто от ножей. Потом молчала. Она не хотела тратить силы на него. Она молчала и слушала, как он кричит. Ей, конечно, было обидно, и было, что ему ответить Но она не проронила ни слезы. Стояла и ненавидела, лишь тихо ненавидела.
- Почему ты молчишь, Грейнджер? Сейчас покатятся слёзки, а?
- Ты никогда не увидишь, как я плачу, Малфой. Ты не увидишь ни одной моей слезы, которую я пророню из-за тебя. Из-за тебя я никогда не заплачу. - Староста Гриффиндора уверенно подняла свой взгляд и посмотрела прямо в глаза своему оппоненту. И, неожиданно для обоих, улыбнулась. Конечно, она улыбнулась лишь для того, чтоб его позлить, и никак не ожидала ответную улыбку.
Она до сих пор её помнила. Странно, но от холодного слизеринца в ту секунду не осталось ни следа. Это была усмешка? Да, определённо. И это была самая гадкая усмешка, которую видел свет.
***
Осень. Самое странное время года. Такое неоднозначное, местами загадочное, именно оно вызывает дикую ностальгию. Приятную, как горячий пунш после долгой морозной прогулки.
Или неприятную, как ком в горле, когда не сделал домашнюю работу по ЗоТС.
За окном падали листья. Медленно, успокаивающе. Они мягко стелились на землю. А скоро будет зима, и точно так же на землю будет ложиться снег.
Снег напоминал ему концы волос матери, за которые он хватался, когда был совсем маленький.
Или её сухую кожу на руках, которая ему казалась мягкой тогда. Тогда, когда он держал её на платформе 9¾. Он до сих пор помнит строгий и холодный голос отца.
- Нарцисса, хватит. Не трогай его.
- Но... Люциус, он ведь совсем маленький, я думаю, что ничего стыдного в том, что он держит свою мать за руку, нет... - мягкий голос Нарциссы дрогнул, а глаза с надеждой поднялись.
- Он мой наследник, так пусть ведёт себя подобающе такому высокому статусу!
Взгляд опустился. Драко до сих пор помнит грусть в её глубоких глазах. В тот момент он ненавидел своего отца больше всего. В тот момент он понял, что не хочет быть наследником Люциуса Малфоя.
Он прятал эти мысли глубоко в себе. Глушил их, считал их неправильными, считал неправильным себя. Он сам бил себя, наказывал за такое. Он не хотел позорит чистокровный род Малфоев хотя бы для того, чтоб сохранить чистую память Нарциссы Малфой. Синяки, которые он ставил себе сам, заливались на его бледной коже по всему телу. Это была своеобразная амнистия для самого себя, своего съедающего кору головного мозга Я.
Это всегда двигало его вперёд, делало настоящим Малфоем, не знающим пощады, жестоким, бессердечным.
Теперь у него появилась ещё одна цель. В голове крутились слова: " Ты никогда не увидишь, как я плачу, Малфой. Ты не увидишь ни одной моей слезы, которую я пророню из-за тебя. Я никогда не буду плакать из-за тебя". Он жаждал увидеть её слезы, причиной которых станет он сам. Не важно, при каких условиях, не важно, как он добьётся этого. Он никогда так не хотел увидеть чьи-то слезы, как сейчас.
Он должен их увидеть.