Девятая колонна
— Как же вы теперь, голубушка...
— Чшшш... Мне и без твоих причитаний тошно. Мало того, что пришлось на поминки перекраивать портьеру в траурное платье, да закладывать обручальные кольца, чтобы нанять распоследнюю колымагу. Ступай-ка лучше, двор подмети, пока и эта работа у тебя не уплыла, а после в спальню, натри там пол землей до блеска. Хоть чем-то займись. Упаси, Боже, если кто прознает... Иван мой... Грех на душу......
Каблук ее стоптанной туфельки с силой врезался в прогнившую половицу, обнажив черную дыру.
— Ну, живо, дважды повторять не стану!
Тонкое подвывание Серафимы, единственной горничной, что осталась в усадьбе, эхом прокатилось по опустевшим комнатам. Маленькие лапти зашуршали, торопливо удаляясь в сторону входной двери. Слышно было, как она украдкой вытирает слезы грязным подолом.
Не прошло и девяти дней, как Иван, не выдержав, оставил свою любимую Неточку одну на этом свете. Скромный экипаж выставили на торги, не дав и половины обещанной цены, а прислуга, не дождавшись платы, разбежалась из-под ветхой крыши кто куда.
«Бесприданница – безобманница», – всплыла в голове старая пословица и тут же угасла.
Возле крыльца вдруг скрипнули колеса, послышался грубый голос извозчика, беспокойное ржание запряженных лошадей.
— Здесь Анна Савельевна, никого не принимает! Пустите, барин, косу, больно ведь!
Истошное девичье верещание, глухой удар тела об поверхность.
Дверь с лязгом распахнулась, сорвавшись с петель.
Полумрак дома захватил луч ослепительного солнца, и отбросил на стену огромную и уродливую тень.
- Решили, уберетесь из города в это захолустье после похорон - так не оберетесь дурной славы? Да вас уже каждая собака облаяла, полно прятаться - с, сударыня.
Ехидный голос этот принадлежал Сазонову, офицеру с успешной карьерой, блеску которой не требовал усилий для получения того, чего хотел хозяин: будь то наряды последней моды, поместье с крепостными или же благосклонность в высшем свете.
- И вам добрый день, Роман Константинович. Проходите в дом, может быть, чаю?
Хозяйка немного развернулась в сторону, чтобы видеть его лицо, и слегка приподняла руку, как полагается по этикету, но одно резкое движение со стороны гостя тут же откинуло её запястье в сторону.
- Вы теперь не в том положении, чтобы вам целовали руки. Забудьте об этом, и уж тем более не считайте меня своей ровней. Я здесь, чтобы обсудить, как вы собираетесь рассчитаться со мной за долги своего муженька — христарадника, чтоб его черти в ад утянули... И заранее избавьте меня от своих жалоб на тяжкую долю, не стану тратить своё время. Ведь не думали, что так легко отделаетесь и я не приду сюда?
Брови её сошлись у переносицы, а губы стали похожи на ниточку.
– Втоптать меня в грязь, прикрываясь тенью моего покойного мужа? Уходите прочь! Не будет ни разговора, ни сделки! – Шаль, небрежно накинутая на плечи, скользнула на пол. Анна Савельевна отступила на шаг назад.
– Дура! Напугать меня решила! – прогремел хохот, сотрясая необъятную грудь, и ордена на мундире весело зазвенели в такт. – Неужели не знаешь, что твой Иван, шельма, еще перед смертью год назад заложил имение в банк? Скоро оно уйдет с молотка и твое положение будет хуже, чем у бездомной псины! Неужели не предупредил любимую жену, что не может оплачивать ссуду? Одно удовольствие было услышать от знакомого кредитора, что ты даже продать его не можешь, не то что выкупить и расплатиться со мной. Потеха!
Мысль о том, куда же тогда делись вырученные деньги, словно удар хлыста, пронзила ее сознание. Вдова бессловесно пошатнулась, ища опору в стене. Что это за слова? Неужели Сазонов лжет, пытаясь очернить память мужа?
– Барыня, вам водички? – робко пролепетала Серафима, все это время жавшаяся к порогу, но в ответ лишь съежилась под угрожающим взмахом кулака. Вторая рука Романа Константиновича, словно с отвращением, потянулась к лицу Анны Савельевны, и пухлые пальцы грубо обхватили ее подбородок. Маленькие глазки злобно забегали, делая его лицо похожим на разъяренное осиное гнездо.
– Все равно окажешься в богадельне, рано или поздно. Но за чужие грехи платить придется. Если не деньгами – то тем, что у тебя осталось... – сиплое шипение коснулось ее уха. – Например, твое милое лицо могло бы хоть немного скрасить мое вдовье одиночество... на некоторое время... Или твое тело, все еще способное приносить удовольствие?
От него пахло дешевым одеколоном и прокисшим вином. Отвращение и страх скрутили внутренности в тугой узел. Она с трудом сглотнула ком, вставший поперек горла, и попыталась собраться с мыслями. Вместо связных фраз из груди рвалось хриплое и тихое дыхание.
- Хотите меня? Хотите заполучить, как трофей? Так докажите, что заслуживаете этого...
Отчаянная бравада, последняя, жалкая попытка хоть как-то повлиять на свою судьбу.
– С какой это стати я должен перед вами отчитываться? Не велика ли честь? – металлический холодок прозвенел в его голосе, выдавая затаенное раздражение и одновременно – животную похоть.
– Ну, хотя бы... Хотя бы...
Железная хватка не давала отвести взор. В голове лихорадочно билась мысль, нужно зацепиться хоть за что-то, найти хоть какой-то выход из этой западни.
И тут ее взгляд упал на картину с танцующей балериной, замершей в изящном прыжке с развевающимися лентами. Картина, когда-то символизировавшая мечту, теперь казалась насмешкой над ее нынешним положением.
– А вот, например, появитесь со мной в театре и представьте меня как свою будущую жену. Вам – уважение, а мне – ничтожное продление моей жалкой жизни.
Ее голос звучал теперь увереннее, чем прежде. Расправив плечи, она собрала остатки достоинства и с усилием отстранила его от себя. Этот жест вызвал в Сазонове явное беспокойство – он непроизвольно начал крутить кончик усов.
– Я полностью вправе выдвигать свои условия в этой сделке, разве нет?
Мужчина резко стукнул каблуками, почесал затылок и спустя секунду снова грубо расхохотался.
– Да я вообще не обязан терпеть твое присутствие. Достаточно будет одного слуха, что ты согласна... Умная баба, Анна, своего не упустишь, не то что твой покойник... Да и кто поверит твоим словам, если ты вдруг передумаешь? Слово вдовы ничего не стоит. Ты – никто, и звать тебя никак, нищая и опозоренная бобылка.
– Тогда встретимся завтра в полдень, у девятой колонны Большого...
Она не успела закончить фразу, как половицы снова заскрипели под тяжестью его шагов. Сазонов резко развернулся и вышел из прихожей, хлопнув дверью так, что посыпалась штукатурка и задребезжали стекла в окнах. Грохнула дверца кареты, заржали лошади, и послышался звук уезжающих колес.
Серафима, словно испуганный воробей, снова осторожно выглянула из-за угла, прижимая к заплаканным глазам смятый платок.
– Анна Савельевна... Это... что же это будет? Правда?..
Но вдова лишь приложила палец к губам, призывая к молчанию, и направилась через дом к покосившейся беседке в заброшенном яблоневом саду. На её губах играла еле едва уловимая улыбка.
Горничная вслед тихо вздохнула.
– Принесу вам горячий чай с молоком и сушками. И шаль возьмите, барышня, вечера уже прохладные. А лучше... веревку, да простит меня Господь...– пробормотала она себе под нос и перекрестилась.
После прошедшего ливня стояла легкая дымка, обволакивая небо туманной пеленой. Воздух пах прелой листвой, гниющими яблоками, А впрочем, последнее уже давно стало привычным ароматом этих мест. Анна с трудом рухнула в пыльное, потертое кресло, стоявшее посреди высокой травы. Даже не заметила, как развязанный чепец с головы подхватил озорной поток воздуха и швырнул в сторону, унося все дальше и дальше.
-Ваня, Ванечка...Устроил ты мне "веселую" вдовушкину жизнь...
Эхо разнесло ее слова по сонному, заброшенному саду. В ответ была лишь зловещая тишина.
Желтеющие яблони, словно печальные стражи, слегка покачивались на ветру, будто перешептываясь: "Что ж ты, Неточка, в дамки намылилась, а туза в рукаве не припрятала? Теперь пойдешь по миру..."
Приближался сентябрь 18** года.