Глава 5.
Гермиона спешила в Большой Зал, отложив в сумку книгу принца-полукровки, которую одолжила у Гарри накануне в надежде найти хоть какие-то зацепки, и связанные с происходящим, и заодно сделать заметки по зелью невидимости. Она солгала, что забыла свою в гостиной старост, когда занималась там до вечернего патруля. Друг без колебаний поделился своей книгой. А ведь, поразмысли он подольше, понял бы что подруга врет. Она никогда не относилась халатно к книгам, никогда их не забывала где-либо и не теряла. Но Гермионе повезло, что Гарри ей безоговорочно доверял.
Войдя в Большой зал, девушка нашла взглядом своих друзей. Гарри и Джинни сидели напротив друг друга, облачённые в форму для квиддича, и что-то обсуждали.
— Вы здесь, — обратила на себя внимание Гермиона.
— Привет! — радостно отозвалась Джинни.
— У вас что, тренировка в восемь утра?
— К огромному сожалению, — раздражённо ответил Гарри. — Наше время для тренировок на поле поменяли.
— А где Рон? — с ноткой ревности поинтересовалась Гермиона.
Даже самой себе она бы не призналась в этом, ведь это перечило её рациональному уму. Но необъяснимая ревность сжигала её изнутри, хватая цепкими когтями за горло. Она догадывалась где он, и с кем. И это так злило знать, что он проживает с другой. Так черт возьми злило, знать, что он трогает ее, что он целует ее. Кроме одного единственного поцелуя у них ничего не было. Она вообще была не самой опытной, когда дело касалось отношений. Да и их отношения с Роном неизвестно куда вели.
— Его не было с вечера, видимо, придёт на тренировку, — беззаботно протараторил Гарри, ковыряясь в своём завтраке.
Джинни же все прекрасно понимала, и из-за чего бросила на Гарри смертельный взгляд, обещающий придушить того, как только подвернется такая возможность.
Желание завтракать сошло на нет. Она не хотела показывать своим друзьям, что ее это задело, не хотела чтобы ее жалели. Это как все должно быть, она не должна менять историю. Сейчас он должен быть с Лавандой. Но почему же все так сильно задевало ее за душу?
Сославшись на выдуманное поручение для старост, Гермиона попрощалась с друзьями и поспешила покинуть Большой Зал. Слезы же догнали ее на пол пути к выходу, сдержать их не удалось. Как же глупо вышло. Точно же ведь заметят. Не дураки ведь. Черт. Ну же, всегда сдержанная и рациональная Гермиона Грейнджер, куда ты, черт возьми, запропастилась, когда это так было нужно? Почему она поддается своим эмоциям?
Гермиона почти убегала — то ли от друзей, которым не хотелось показывать эмоции, то ли от себя самой. Она опустила голову, пытаясь спрятаться в своей мантии словно черепаха, втягивая шею в панцирь. Пыталась спрятать свои красные глаза и нос и ручьи слез, которые неконтролируемым потоком текли вниз по лицу. И как же неловко было от того, что столько людей в Большом могли увидеть ее такой.
Выйдя за двери Большого Зала, девушка не сбавляя скорость свернула за угол, пытаясь как можно быстрее покинуть людное место. Но неожиданно для самой, Гермиона на скорости влетела в человека, невольно утыкаясь носом в его грудь. Она совершенно не заметила этого человека, в желании быстро покинуть это место и спрятать свое заплаканное лицо. Удар пришелся сильным: Гермиона пошатнулась, потеряла равновесие и почти упала. Слава Мерлину, человек этот оказался сильнее нее и сумел удержать их обеих на ногах, когда Гермиона спалилась на него.
По носу ударил запах духов с нотами древесины, а одежда совсем слегка отдавала сыростью. Совершенно невольно, Гермиона сделала глубокий вдох, набирая этот запах в легкие, отмечая про себя как он ее успокоил. И волна мурашек пробежали по телу от этого приятного аромата. Уже где-то в голове, на заднем фоне мыслей, она решила, что нужно будет приобрести подобный аромат для дома.
— Извините, я...
И слова нависли в воздухе. Заплаканные, красные глаза встретились с леденящими душу глазами напротив. Будто кровь в жилах в мгновение ока застыла, превращаясь в лед под этим взглядом. Она замерла, словно ледяная скульптура, не в силах что-либо придумать в данной ситуации.
Это был Малфой... Малфой!
И надо же было налететь именно на Малфоя! Из всех, почти трехсот учеников этой школы, она должна была столкнуться с Драко Малфоем! Пыталась спрятать свои слезы и слабость, а в итоге показала их самому последнему человеку, которому следовало бы знать. А его глаза выражали... удивление? Он застал ее в слезах. Как же глупо!
И он держал ее. Всего лишь пару секунд, пока не осознал, кто перед ним. Но этих секунд хватило Гермионе, чтобы почувствовать теплоту его рук. Она чувствовала, как кожу под его пальцами словно жгло, даже через слои одежды. Надо же, он не холодный, не ледяной. Он самый что ни на есть настоящий и... теплый, даже слишком. Гермиона уже успела дать себе мысленную пощечину за эти мысли, но это были приятные ощущения. Мерлин, как же стыдно...
— Смотри, куда прешь, грязнокровка!
Очередные оскорбительное слова. Ничего удивительного.
Малфой в мгновение сменил выражение лица с удивленного на отвращенное. Его губы скривились в недовольной гримасе, и он отбросил ее от себя, словно ненужную вещь. Гермиона отрезвела в один момент. Чистая ненависть на лице парня, будто он только что коснулся чего-то крайне противного, заставила Гермиону забыть о своих слезах.
А чего ты ожидала, Гермиона? Что он обрадуется?
По правде говоря, ее саму не радовали прикосновения ненавистного ей человека. Самые что ни на есть противные слизеринские руки. Она всерьез раздумывала пойти и принять душ после этого, даже учитывая то, что прикоснулся он к ней через одежду. Кажется, она сходит с ума, ведь секундой ранее испытывала совершенно противоположные ощущения. Данная нерешительность сводила ее с ума, как и сами подобные мысли. Как ее здравый ум может играть с ней такие шутки?
— Шел бы ты нахер, Малфой, — неожиданно для себя осипшим голосом заговорила Гермиона. Как же она хотела звучать более угрожающе и грубо. Но вышло, что вышло.
Пока Малфой пытался осознать, что Грейнджер осмелилась ему что-то ответить, стоящий рядом брюнет Блейз Забини не смог сдержать смех. Он быстро прикрыл рот рукой, стараясь не ставить друга в неловкое положение. А Гермиона почувствовала внезапный прилив гордости за себя. Она ответила ему. Она постояла за себя. И Гермиона не собиралась ждать Малфоя и его ответа. Девушка молниеносно обогнала двух юношей, уносясь прочь по коридору. Пусть на этот раз последнее слово останется за ней. Пусть он проглотит свой язык и останется с привкусом поражения.
Это ощущалось как маленькая победа, но было до абсурда смешно. Радоваться тому, что ответила на колкость Малфоя и успела убежать — такая себе победа.
Сколько раз еще придется разочаровываться в себе?
***
Гермиона спешила преодолеть очередной коридор, чтобы добраться до статуи феникса, скрывающей кабинет директора школы.
Недавно профессор Дамблдор вернулся в школу. Теперь, когда она знала, куда он отлучался, Гермиона по-настоящему ощущала начало войны, начало конца. Всего через каких-то пару месяцев мир для них изменится навсегда. Сами они изменятся до неузнаваемости и повидают такое, чего им в этом возрасте не следовало бы видеть, знать или ощущать. Испытания, которые им подготовила судьба, оказались слишком сложными, если быть искренне честной. Становилось страшно. Страшно было всё это снова переживать. Холодный ужас пробирал до костей. Хотелось сорвать кожу с себя, лишь бы избавиться от этого волнующего чувства внутри, предвещающего беду. Времени оставалось всё меньше, и она не знала, как вернуться назад.
Отчаяние.
С каждым чёртовым днём отчаяние убивало её. Руки опускались, ведь она не сдвинулась ни на миллиметр в изучении всего того, что с ней происходило. Буквально никакой информации. Уже приближался конец октября, а она всё ещё была здесь. И в какую сторону ей двигаться, она не имела ни малейшего понятия. Словно заблудший ребёнок. Ненавидела это ощущение.
Профессор Макгонагалл сообщила ей, что директор будет ожидать её в своём кабинете после занятий, чтобы дать поручения старостам.
Оказавшись напротив величественной статуи феникса, девушка вдохнула полной грудью. Через пару секунд она увидит очередного человека, который был мёртв... будет мёртв. Можно было бы подумать, что с каждым таким человеком ей было легче всё это видеть, что она привыкнет. Но нет. Никогда не станет легче. Даже наоборот, каждый раз это било больнее. Отчаяние, которое ощущаешь, видя этого человека, доставляло очередную порцию безысходности. Хотелось всё отдать, чтобы их спасти, но что Гермиона могла, кроме как смириться и просто смотреть? Она лучше кого-либо понимала последствия этого.
Озвучив нужные слова, Гермиона наблюдала, как феникс начал вращаться. По одному из стены начали выступать ступени лестницы, ведущие наверх, и она ступила по ним.
Поднявшись, она оказалась в кабинете директора. Была она здесь впервые, и всё было в точности, как описывал этот кабинет Гарри. Высокие стены с куполообразным потолком. На каждом миллиметре стены висела то ли картина, то ли сертификаты или плакаты, то ли какая-либо безделушка. Кстати, безделушки висели не только на стенах, но и были разложены на каждой поверхности в данной комнате. Чем-то это всё отдалённо напоминало лавку с антикварными вещами в центре Лондона, в которую любил ходить её папа и всегда брал маленькую Гермиону с собой. В конце комнаты расположился длинный дубовый стол, за которым и сидел директор.
— Мисс Грейнджер, — добродушно улыбнулся старик. — Проходите, садитесь, я рад вас видеть.
— Здравствуйте, директор.
Девушка двинулась вглубь кабинета ближе к столу директора. Дамблдор указал ручкой на стул напротив своего стола, приглашая ученицу присесть, что Гермиона и сделала.
— Пожалуйста, изучите данные пергаменты, мисс Грейнджер. Нам нужна помощь старост в организационных моментах, — медленно продолжил директор, выговаривая каждую букву. Он также медленно протянул ей свиток с пергаментами. — Ознакомьтесь с ними и поделитесь информацией с другими старостами.
— Да, конечно, профессор.
Забрав свиток, Гермиона поблагодарила директора и направилась в сторону двери, но замерла. Отчаяние заставило её остановиться, не доходя до двери. Дамблдор был великим волшебником, если не самым сильным, как она читала. Да, он не рассказывал Гарри всей правды и «растил его на убой», как говорили некоторые, но именно сейчас Гермиона очень хорошо его понимала. То, как она закрывает глаза на всё сейчас, — это и есть те самые намерения, которые скрывались за помыслами Дамблдора. Общее благо. Жизнь одного за жизни тысячи. Она отдала бы всё, чтобы спасти Фреда, но что, если это всё изменит? Она бы тоже предпочла умереть, если бы знала, что от её смерти зависел итог войны. И Фред, она уверена, согласился бы с этим. Иногда нужно разрешать хладнокровию брать верх.
— Профессор... — развернувшись, девушка отчаянно пыталась подобрать нужные слова. — Вы когда-нибудь сталкивались с путешествиями во времени?
Директор школы нахмурил брови, пытаясь понять настоящий смысл, скрывающийся за вопросом ученицы, как он это делал всегда.
— Да, мисс Грейнджер, как и вы. На третьем курсе я одалживал вам маховик времени, чтобы вы могли посещать дополнительные занятия.
Было бы неправильно упустить тот факт, что сердце её пропустило удар на первом предложении директора, но это всё было не то. Ей почти показалось, что она нашла малейшие зацепки.
— Да... да, вы правы, но... — выдохнув, Гермиона собралась мыслями, чтобы продолжить. — Вы когда-нибудь сталкивались с путешествиями во времени без маховика времени?
Профессор молчал добрую минуту, видимо, обдумывая слова ученицы. Лицо его приняло серьёзный вид. Поглаживая свою длинную и седую бороду, директор встал из-за своего стола и начал медленно подходить к середине кабинета, где стояла Гермиона.
— Время — очень ценное преимущество, мисс Грейнджер. Оно может оказаться наградой для одного, но обернуться проклятием для другого. Имеющий его способен на великие дела. И под великими я также подразумеваю ужасные. Порой бывает очень трудно найти ту грань и не совершить ужасных дел, — профессор сделал небольшую паузу. — Я за свою долгую жизнь не встречал магов, способных путешествовать во времени без маховика времени, но есть легенды, где, находясь в глубоком отчаянии и страхе, некоторые маги вызывали временной портал в пространстве.
Вот он — возможный ответ на её вопросы. Портал в пространстве. Гермиона перечитала очень много магической литературы за последние 6–7 лет, пока обучалась в Хогвартсе, но нигде, ни в одной книге она не натыкалась на подобное. Она иногда даже одалживала мантию-невидимку Гарри, чтобы проскользнуть в запретный отсек библиотеки Хогвартса. Но даже там она ничего подобного не встречала.
— А как вызывается этот портал? Есть ли способ? Заклятие, зелье или особая схема взмаха палочки?
Директор снова промолчал, оставляя вопрос Гермионы висеть в воздухе на пару минут. А Гермиона умирала внутри. С каждой секундой ожидания, когда она была так близка к ответу, частичка её растворялась. Так близкой к разгадке она себя ещё не ощущала за последние полтора месяца. А точнее, она даже не сдвигалась с мёртвой точки. И сейчас она будто вдохнула свежий воздух впервые за несколько лет. Вдохнула полной грудью — и у неё появилась надежда. Надежда вернуться в своё настоящее, надежда вернуть свою жизнь, надежда на спокойствие. Ей нужен был лишь один ответ, и тогда всё... Она была бы спасена.
— Никто не может этого знать, мисс Грейнджер. — Директор выдержал паузу. — Не забывайте, это всего лишь легенда.
Как за одну минуту человек может испытать такой спектр эмоций? Только пару секунд назад душой она взмыла высоко в небо, окрылилась, ощущая свободу. Надежда возвела её на пьедестал, обещая скорый счастливый финал. А всего два предложения директора подбили её в полёте счастья, словно охотник, стреляющий в птиц. Сломанные крылья несли её со стремительной скоростью вниз, навстречу смерти. Свет, который горел секундой ранее внутри неё, погас, не оставив и следа. Внутри Гермионы снова заточили в темницу, выбросив ключ в канаву.
— Спасибо, профессор. Я, наверное, уже пойду, с вашего разрешения, — только и смогла ответить Гермиона, пытаясь выдавить улыбку, но получилось лишь изобразить оскал, даже отдалённо не похожий на улыбку. И Гермиона сдалась, приняв серьёзный вид.
— Вы ничего не хотите мне сказать, мисс Грейнджер? — внимательно, будто читая её душу, как открытую книгу, медленным тоном спросил директор, опуская очки и наклоняя голову.
— Нет, это просто чистое любопытство, профессор.
И Гермиона развернулась к двери, пока профессор не продолжил видеть изнанку её души. Пока он ничего не понял, пока ничего в этом чёртовом прошлом не изменилось. От отчаяния она готова была плакать. Просто сесть на каменный пол в этом же кабинете, словно маленькое дитя, и плакать, топая ногами. Но она взрослая. Она обязана быть взрослой. Должна проглотить этот ком, подступивший к горлу, и просто уйти, пока её не разоблачили.
— Вы можете всегда обратиться за помощью, мисс Грейнджер. Надеюсь, вы знаете это? — ловя её у двери, подал голос директор.
— Да, профессор, спасибо.
И Гермиона бросилась прочь.
***
Вечер понедельника всегда был непрост. Обычно самые сложные занятия были расписаны на первый день недели, и после уроков все ученики стремились отдохнуть и расслабиться. Однако Гермионе Грейнджер нужно было трудиться дальше. Новые обязанности старосты обязывали её после занятий ещё и изучать и выполнять поручения. Как так получилось, что она оказалась своего рода главной среди старост, она так и не осознала. Конечно, по ответственности в этой школе она не уступала ни одному ученику, но никто не возвышал её на эту должность. Да и такой должности, как таковой, не существовало. Профессора и директор просто делились с ней общей информацией для старост и просили передавать её другим в старостате.
Изучив пергаменты, которые ранее сегодня ей дал директор Дамблдор, Гермиона созвала собрание старост к вечеру. Сама же решила зайти в гостиную старост на пару часов раньше, чтобы повесить данные пергаменты на их личной доске объявлений и заняться другими поручениями. Один из старост, а именно Драко Малфой, любил часто пропускать собрания и всегда опаздывал на те, на которые всё-таки соизволял прийти. Как же это раздражало! То, как всё сходило ему с рук, и его полная безответственность — полная противоположность Гермионы, главной чертой которой являлась именно ответственность.
Пройдя мимо Большого зала, девушка свернула в коридор, ведущий к гостиной старост. Нужно было поспешить, повесить объявления, а затем заняться другими поручениями. Времени оставалось совсем немного, а нужно было организовать украшение школы к Хеллоуину и найти добровольцев для этого.
Погрузившись в свои мысли, Гермиона поначалу не заметила, как дверь в гостиную старост была приоткрыта. Не донеся руку до дверной ручки, староста резко затормозила с испугом на лице. Из небольшой щели просачивался тусклый оранжевый свет. Однако дверь в эту гостиную была зачарована, как и входы в гостиные факультетов. Только назвав секретное слово, которое знали только старосты, можно было войти.
Из гостиной доносились странные звуки, похожие на то, будто кого-то пытают. Это были девичьи крики и стоны. Сердцебиение стремительно участилось, и рука дрогнула над карманом мантии, где лежала волшебная палочка. Очень страшные мысли пронеслись в голове. Неужели всё настолько успело измениться, что Малфой починил исчезательный шкаф и впустил Пожирателей смерти в Хогвартс? Может, они уже бродят по школе, и никто об этом не знает? Возможно, они сейчас пытают невинную девушку прямо перед её носом, убивая кого-то где-то в стенах школы.
Рука выхватила волшебную палочку, направляя её прямо на дверь, принимая позицию готовности к атаке. Страх сцепился в неё когтями крепкой хваткой, не желая отступать. Многие считали её бесстрашной, но не она сама. Каждый раз, поднимая палочку на кого-то, страх овладевал ею. Она становилась убийцей, и это было то, что подталкивало её к кошмарам, заставляло просыпаться в холодном поту почти каждую ночь. Неважно, кого она убивала, и неважно, каковы были её мотивы, — она всё равно была убийцей. На её руках была кровь, и с каждым днём это тяготило её всё больше. Не такой она представляла себе своё будущее. Но, думая об этом снова и снова бессонными ночами, она понимала, что сделала бы это ещё раз, сколько бы раз это потребовалось. Она бы растоптала себя, свои принципы, и всё равно стояла бы за Гарри, борясь до конца.
Она бы соврала, если бы сказала, что рука, направляющая волшебную палочку, не дрогнула, но она всё это уже видела, знала и проходила. Собрав всё своё мужество в кулак, девушка ступила к двери.
С каждым шагом крики становились громче, и душа её дрожала сильнее. Почти бесшумно, как мышь, подойдя к двери, Гермиона слегка толкнула её. Она почти не дышала, затаила дыхание, стараясь быть незамеченной, и проскользнула внутрь.
То, что она увидела, было далеко за гранью её фантазий. То, чего она совершенно не ожидала, заставило её залиться краской и буквально перестать дышать. Это был чертов Драко Малфой, у которого на коленях сидела чертова Пенси Паркинсон! И они её совершенно не замечали, увлёкшись процессом.
Как же было стыдно! Он вовсю облизывал тело девушки, целуя в разные места.. Её мантия лежала на полу, так же как и её рубашка. Он оттягивал лямки её бюстгальтера целуя плечи, поднимаясь к тонкой шее. Его руки затем скользнули к ягодицам слизеринки, крепко их сжимая. И Пенси так бесстыдно и громко стонала! Какая же Гермиона глупая! Серьёзно? Пытки? Тут всё было очень далеко от пыток. Пенси была очень даже довольна данными «пытками», ерзая тазом, водя им вперёд и назад по достоинству партнёра. Конечно, откуда ей знать подобное, ведь в её жизни ничего дальше поцелуев не доходило.
Взгляд поневоле скользнул с Пенси на Малфоя, который как будто собрался съесть девушку, словно она какой-то десерт. Его всегда аккуратно уложенные платиновые волосы отдавали золотом, отражая свет огня в камине, и были в полном беспорядке из-за того, что девушка то и дело запускала свои пальцы в волосы парня, оттягивая и взъерошивая их. И как же, чёрт возьми, Гермиона ненавидела себя в эту секунду, потому что взгляд совершенно не послушно спустился ниже. Сначала к покрасневшей по ясным причинам шее, где заметно выступали вены и виднелись пунцовые отметки, а затем к белоснежной рубашке, которая была расстёгнута на первые несколько пуговиц, практически оголяя торс.
А Гермиона так и застыла на месте с волшебной палочкой, направленной на пару. Ноги стали совершенно ватными и не хотели её держать. Она хотела что-то сказать, прекратить всё это, пригрозить им, но девушка будто проглотила язык. Она стояла там словно немая, словно статуя.
И где-то далеко-далеко в глубине души, так далеко, что Гермиона никогда об этом не подумает и не признает, она осознала, как невольно возбудилась. Эта картина вызвала в ней неизведанные чувства, которые она никогда раньше не ощущала и которые легко можно было бы принять за другие. Всё ощущалось совсем новым, и поэтому она выбросила это далеко из своего сознания. Хоть сознание и отрицало всё, физиология её, наоборот, будто бы доказывала обратное. Сердце учащалось, лицо и уши уже давно были красными от прилившей крови смущения и возбуждения. Внизу живота странно (приятно, но Гермиона никогда не признает) тянуло. И даже колени слегка задрожали перед данной картиной.
От переполняющих её эмоций и чувств, изведанных и неизведанных, Гермиона не смогла сдержать свой короткий визг. Осознание ударило в голову только через полсекунды, когда уже ничего невозможно было вернуть. Рука автоматически прикрыла рот, а глаза округлились, кажется, до размеров яблок. Шум привлёк внимание, на мгновение окунув комнату в гробовую тишину.
Пенси мигом подскочила с колен слизеринца, впопыхах пытаясь поправить оттянутый вниз лифчик. Её глаза выражали полный ужас и испуг, девушка в спешке подхватила свою рубашку и мантию с пола, прикрывая полуголое тело. Впервые Гермиона видела Пенси настолько испуганной. Конечно, она ведь староста. Её должны бояться.
Гермиона крепче сжала палочку в руке от прилива уверенности. Она не должна сдавать позиции. Она может снять с их факультета очки, и она это сделает. Пенси, будто читая мысли старосты, в ужасе перевела взгляд на Малфоя, ища поддержки. То же самое сделала и Гермиона.
А Малфой сидел в той же позе и с вялым взглядом наблюдал, будто это не он сейчас был пойман. Он переводил взгляд с одной девушки на другую, словно наблюдая за спектаклем. Он даже не соизволил поправить свою рубашку для приличия. Это было возмутительно! Словно он ни при чём. Парень лишь спустя минуту ухмыльнулся, проводя рукой назад по волосам, приводя их в порядок, если это вообще можно было бы так назвать.
— Ты можешь идти, Пенси, — с охрипшим голосом спокойно проговорил парень.
Пенси, будто всё это время наготове ожидая приказа слизеринца, в спешке накинула мантию и сорвалась с места, несясь к выходу из гостиной.
— Стой! — твёрдо приказала Гермиона, когда Паркинсон проходила мимо. В звенящей тишине голос её прозвучал громче, чем ожидалось. — Как староста школы, я снимаю 10 баллов со Слизерина.
Губы Пенси сложились так, словно она хотела что-то сказать и возразить, однако ни одного слова она не произнесла. Она перевела взгляд на слизеринца, снова ища поддержки, но, встретившись с совершенно безразличным взглядом, девушка безмолвно покинула гостиную.
— Отдаёшь приказы, грязнокровка? — ухмыляясь, подал голос староста, всё так же не продвинувшись ни на миллиметр. — Ты же в курсе, что испортила мне веселье?
— Это гостиная старост, Малфой. Посторонним сюда входить нельзя. Ты в своём уме?
И наконец слизеринец соизволил нарушить свой комфорт. Оперевшись на колени, он встал, направляясь в сторону гриффиндорки. И чёрт бы побрал Гермиону, когда она прошлась по нему взглядом. Рубашка была застёгнута только на одну последнюю пуговицу, открывая взор на всё его тело. Языки пламени из камина особенно красочно играли на белоснежной коже парня. Ремень был расстёгнут, и, видимо, штаны тоже были в этом процессе, да только им помешали. И зачем она опустила взгляд ниже? Что её тянуло? Из чёрных классических штанов выпирал бугор возбужденной плоти. Гермиона так же мгновенно подняла взгляд, как взглянула туда, но этого хватило, чтобы Малфой заметил.
Парень снова зашагал к гриффиндорке, и та отступила на шаг.
— У тебя язык вырос, Грейнджер? Или мне нужно разрешение грязнокровки, чтобы что-либо сделать?
— Я староста, и это гостиная старост. Ты не имеешь права водить сюда кого попало, — крепче сжимая палочку, процедила девушка.
— Ты испортила мне прекрасную ночь. Не думаешь, что тебе следует компенсировать это?
— Что?...
— Как ты возместишь мне это, грязнокровка? Может, подгонишь свою подружку Джинни? Или предложишь своё тело? Знаешь, к твоему счастью, в последнее время я добр и открыт к экспериментам.
Все слова вылетели из головы от подобной наглости Малфоя. Рот её открывался и закрывался, ничего не придумав, словно рыба на суше. И так красное лицо девушки, кажется, уже не отличалось от цвета помидора. Или он сошёл с ума, или она уже бредит в связи с последними событиями. Мозг наотрез отказывался воспринимать слова слизеринца. О таком даже думать было неправильно, не то чтобы говорить это вслух или, упаси Мерлин, делать подобное.
— Иди нахер, Малфой!
А Малфой стоял с наглой ухмылкой, наслаждаясь ситуацией. И только с его приближением Гермиона учуяла запах огневиски, заметила его расширенные зрачки и затуманенный взгляд. И сейчас всё встало на свои места. Он под алкоголем, и уже завтра либо будет жалеть о сказанном, либо вообще не будет помнить об этом случае.
Прошла только минута молчания, а казалось, что она была равна бесконечности. Гробовая тишина нарушалась только треском горящих дров в камине.
— Ну что, Грейнджер, что решила? Подружка или ты?
Малфой сделал ещё один шаг в её сторону. Гермиона хотела было сделать то же самое, но она и не заметила, как уже была прижата лопатками к каменной стене гостиной. Рука, держащая волшебную палочку, непроизвольно выпрямилась, пытаясь держать врага как можно дальше. Задрав подбородок, Гермиона взглянула в голубые глаза напротив. Хотя бы видом она должна была показать, что не боится, хоть это и было далеко от реальности.
— Не подходи, я предупреждаю, — твёрдым голосом приказала Гермиона.
Но Малфоя это ничуть не остановило. Напротив, он сделал ещё шаг, упираясь горлом в волшебную палочку, направленную на него. Точно так же, как и на третьем курсе, только они уже были совсем другими людьми. Совершенно. На его лице не было того страха и трусости. Его выражение легко можно было спутать со смелостью и бесстрашием, если не вглядываться в глаза. Но эта возможность сейчас была у Гермионы.
Правду говорят — глаза зеркало души. И Гермионе стало понятно — это было безразличие. Абсолютное безразличие к окружающим, к себе, к жизни. Будто даже если бы её палочка, направленная на него, была заряжена убийственным заклинанием, он бы всё так же спокойно стоял, уже давно смирившись с исходом. Будто он уже давно прокручивал сцену своей смерти у себя в голове во всех вариантах и был готов к этому.
Гермиона также изменилась с того самого дня на третьем. В ней больше не было того детского оптимизма. Давно не было веры в то, что всё будет хорошо. Девушка, которая всегда защищала права волшебных существ и верила, что она может спасти всех и каждого, уже давно в ней умерла. Она никогда не перестанет защищать слабых, но больше не верила, что всех ожидает счастливый конец. После стольких смертей, на которые она только могла смотреть с опущенными руками, осознавая, что она не смогла ничего сделать, в ней умирала прежняя Гермиона Грейнджер.
И сейчас, стоя вот так напротив друг друга, Гермиона к собственному удивлению смогла ощутить все чувства своего врага. Можно было бы назвать Золотую Троицу немного эгоистичной? Возможно, немного. Только после войны она поняла, что не одни они вели войну со злом, с миром, с самими собой.
— Не угрожай мне, Грейнджер, у тебя это плохо получается, — осевшим голосом промолвил парень, выводя её из мыслей.
— Я тебя не боюсь, Малфой.
Брови парня вздёрнулись вверх, будто бы принимая вызов. Улыбнувшись одним уголком губ, он слегка наклонил голову, будто бы задумываясь над планом. Гермиона снова ощущала себя словно в ловушке. Каждый раз, находясь с ним в одном помещении, это ощущение окружало её, оседая глубоко в голове. И она ненавидела это. Будто бы забрела в логово медведя, и выхода уже не было.
Малфой неожиданно, одним резким движением схватил девушку за запястье, а другой рукой также неожиданно выбил волшебную палочку, которая с глухим звуком отлетела куда-то в дальний угол комнаты. И Гермиона осталась совершенно беззащитной. Он прижал её своим телом к стене, ударяя головой об каменную кладку. От сильного удара затылком в ушах оглушительно зазвенело на добрую минуту. Перед глазами потемнело, а тело обмякло, готовясь вот-вот свалиться в обморок. Не будь Гермиона настолько закалённой войной, она бы уже лежала где-то у ног врага без сознания. Прищурившись, Гермиона пыталась сосредоточиться на реальности.
Его яркие голубые глаза были первыми, за что зацепился взгляд в попытках сосредоточиться на чём-то. И в них она увидела бездну, ледяную бездну, будто его взгляд имел способность убивать морозом всё, на что смотрел.
Гермиона могла ощутить всё тепло его тела. В голове задней мыслью пролетело удивление: он не был ледяным, каким казался его взгляд. Казалось, воздух всегда опускался на десятки градусов, стоило ему только появиться рядом. Ощущать его тело на своём было тошно и чертовски неправильно.
Сердцебиение. Она отчётливо слышала его медленное сердцебиение. Надо же — оказывается, у него есть сердце. Она бы ухмыльнулась своей мысли, если бы ситуация не была настолько плачевной.
— Отойди от меня! — прокричала девушка в попытках оттолкнуть тело парня от своего.
Но всё было безуспешно. Он был намного сильнее.
Грязнокровка была в его руках совершенно беззащитной. И пьяная голова буквально разрывалась между выбором — убить её или изнасиловать, прижав к этой же чёртовой стене. Мысли путались от неизвестного количества алкоголя, принятого часом ранее. Если быть честным, он даже не помнил, как добрался до этой гостиной. Всё, что он помнил, — это то, что хотел расслабиться, избавиться от этой ноши хотя бы на какое-то время. Она, подобно мантии весом в тысячи килограммов, лежала на его плечах и с каждым днём становилась тяжелее.
И под руку как раз попалась покладистая Пенси, которой самой нужно было веселье. И он хотел отыметь её и хотя бы в этом процессе чувствовать себя совершенно обычным.
Но эта поганая грязнокровка, которая суёт свой нос в чужие дела, забрала эту возможность. Как же он был зол. Такая нескладная, такая неправильная, грязная. Но возбуждение и алкоголь слишком сильно давили на мозг, выбивая из него последние капли благоразумия, и он ещё сильнее прижался к ней, запуская руки под рубашку девушки. Он просто закрыл бы глаза, отключил сознание и представил бы на её месте Пенси.
Если до этого Гермиона не могла прийти в себя от удара головой, то сейчас её будто вытянули из затуманенного сознания. Его руки блуждали под её рубашкой, и каждое его касание будто оставляло ожоги на коже, которые неимоверной силой чесались, и хотелось содрать их хоть до крови, лишь бы не ощущать это.
Гермиона пыталась выбраться всеми силами, что были у неё в данной ситуации. Она отталкивала, била его, иногда промахивалась и била воздух, руками, ногами, но всё было безуспешно. Он крепко сжимал её тело и руки, не давая вырваться.
— Отпусти меня! Не трогай...
С каждой её попыткой вырваться он сильнее сжимал её, причиняя боль. Лопатки и кости таза больно упирались в каменную стену, проводя разряды боли. Он будто своим весом выбил весь воздух из лёгких, и Гермиона задыхалась. Задыхалась от безысходности, задыхалась от злости, задыхалась от боли, задыхалась от ненависти. Его руки, которые поднимались с живота выше, трогая каждый миллиметр тела, вызывали тошноту. То, что она считала интимным моментом, сейчас она испытывала с врагом, и ощущения были далеко не приятными.
Малфой до синяков сжимал талию Гермионы, пытаясь удержать её на месте. Его пальцы, словно острые вилы, впивались в кожу, царапая и оставляя слабые кровоподтёки на животе. Он вот так её трогал, и она ничего не могла с этим поделать. Собственное бессилие вызывало отчаяние. Так же как и Малфой, Гермиона совершенно не думала о негласном правиле не прикасаться друг к другу и, всеми силами упираясь ладонями в его грудь, пыталась оттолкнуть слизеринца. Но она проигрывала в неравном бою.
К глазам начали подступать совсем непрошенные слёзы. Силы для борьбы были на исходе. Вот так она и кончит — в руках врага, совершенно обезоруженная и бессильная. К горлу подступил ком обиды, и вместе с ним пришла тошнота от всего происходящего. Тошно было от его рук, его губ, тошно было от себя и своего тела. Слёзы, словно кислота, сжигающая кожу, тропинкой текли вниз по лицу. Вот он — её знак поражения. В горле застрял ком обиды, причиняющий физическую боль. Ей было страшно. По-настоящему страшно...
— Остановись...
Как же хотелось, чтобы она заткнулась. Проглотила язык и замолчала к чертям собачьим. Это не грязнокровка Грейнджер. Перед ним Пенси Паркинсон. Он трогает Пенси. Это её тело, уже довольно знакомые ему изгибы. Он просто удовлетворит себя. Пенси всегда с этим помогала. И сейчас Пенси даст ему то, что нужно. Это Пенси. Пенси. Пенси...
— Пожалуйста... — осипший голос девушки эхом раздался в гостиной старост.
Словно пощёчиной Малфою вернули трезвость. По щелчку пальцев весь алкоголь выветрился из крови, возвращая реальность. Заплаканные красные глаза были первыми, что он встретил, приходя в себя. Львиная грива была взъерошена его собственными же руками. Одежда вся смялась, рубашка её была расстегнута на первые три пуговицы и вместе с мантией сползла с одного плеча, открывая вид на хрупкие плечи и бирюзовое нижнее бельё, поддерживающее небольшую грудь. Грудь её вздымалась и опускалась в безумном темпе. Её нижняя губа дрожала с неудачной попыткой удержать слёзы.
Ему вспомнился тот день, когда она вся в слезах вбежала в него на выходе из Большого Зала. Он был удивлён тогда. Это был первый раз, когда он видел её слёзы, и вот снова он становится этому свидетелем. Всегда такая строгая... бессердечная выскочка. Хотя можно ли ему судить о бессердечности? Он в буквальном смысле пожиратель смерти, убийца.
Но это было неправильно. Это всё чертовски неправильно. Он не должен видеть её слёзы, они не должны так долго находиться в одном помещении, чтобы видеть и знать подобное. И что он сейчас, чёрт возьми, делает? Он прижимает к стене грязнокровку. Да и не абы какую, а ненавистную всем сердцем подружку Поттера. Кажется, он выжил из ума, ведь в самом кошмарном сне ему бы подобное не приснилось.
Руки слизеринца скользнули с бёдер девушки, когда он осознал, на чьём теле они находятся. Хоть голова и прояснилась от алкоголя, но тело всё ещё не было полностью ему подвластно. Гермиона всё ещё держала руки на его груди, пытаясь не дать ему приблизиться. Неизвестно, сколько они так простояли, но у каждого в голове проносились тысячи разных мыслей. Гриффиндорка стояла неподвижно и пыталась не напоминать о своём присутствии, боясь спровоцировать его на новые действия. А слизеринец, замерев, пытался бороться с внутренними демонами, которые подговаривали сделать то, о чём он будет ещё долго жалеть.
Долгое молчание нарушила Гермиона, когда внезапно оттолкнула Малфоя от себя и стремительно переметнулась в угол гостиной, куда минутами ранее отлетела её волшебная палочка. Подняв палочку дрожащими руками, девушка направила её на Малфоя, который, видимо, не ожидал толчка и отшатнулся на пару шагов, но всё же смог удержаться на ногах.
Хотелось угрожать, проклинать, убивать. Впервые в жизни от всей души хотелось произнести одно из запрещённых заклинаний и видеть, как зелёный луч, словно молния, исходит из её волшебной палочки и направляется на слизеринца, стоящего посреди гостиной. Говорят, произнося подобные заклинания, нужно не только чётко выговаривать, но и чувствовать и желать это всем нутром. Если бы она решилась, кажется, сейчас это было бы самое её мощное заклинание. Губы всё ещё дрожали, а слёзы безостановочно, подобно водопадам, текли вниз по лицу.
Она всё ещё чувствовала его прикосновения. Хотелось содрать кожу в тех местах, где он её касался. Убрать ощущение его рук. Другой свободной рукой она начала поправлять помятую одежду, закрывая оголившиеся части тела. Только его взгляд по её телу вызывал ужасный дискомфорт. Те части кожи, по которым он скользил своим взглядом, будто чесались от нетерпимого зуда. Хотелось исчезнуть в пространстве комнаты или стать невидимой человеческому глазу. Воздух в комнате был таким тяжёлым и густым, что каждый вдох давался с огромным усилием.
Парень стоял, пошатываясь, от переизбытка алкоголя в крови. Отступив на пару шагов, он упёрся в спинку дивана, куда и облокотился, дабы не упасть. Осознание того, как далеко он зашёл, ударило в голову словно булыжником. Казалось, боль от этого была почти осязаемой. Он и грязнокровка Грейнджер. Это было до смешного абсурдно и никак не поддавалась осмыслению. И то, как его тело среагировало на неё... В ней не было ничего, что могло бы его привлекать.
"Это всего лишь последствия выпитого алкоголя и воспоминания тела Пенси," — убеждал себя Малфой, отодвигая эту нелепую мысль пылиться в самые дальние уголки своего сознания.
Воспользовавшись потерянным состоянием блондина, Гермиона переметнулась к двери и, не оглядываясь, выбежала в коридор. Холод каменных стен неприятно коснулся кожи, вызывая мурашки по телу. И она бежала, бежала... бежала, пока лёгкие не горели адским пламенем, бежала, лишь бы быть как можно дальше от него.
Я тебя ненавижу, Малфой! Всей душой ненавижу!