ГЛАВА 7

— Гермиона, ты ничего не хочешь мне сказать? — поинтересовалась мама, едва я спустилась к завтраку.

— Нет, а что? — взглянула я на нее.

— Вчера звонили из школы, — ответила женщина, вытирая руки о полотенце. — Ты опять не поладила с Драко Малфоем?

— Мама, я не поладила с ним еще на первом курсе в Хогвартсе.

— Милая, ты уже не в Хогвартсе.

— Я знаю, — буркнула я, — но не ждете же вы, что после стольких лет вражды мы начнем нормально общаться?

— Судя по тому, что я увидела из ваших взаимоотношений, Драко может с тобой нормально общаться.

— Игра на публику, — фыркнула я. — Мама, ты разве не понимаешь, что Малфой совершенно не такой, каким кажется? Он просто чего-то добивается, я в этом уверена.

— Гермиона, — мама строго взглянула на меня, — война закончилась. Так почему вы продолжаете воевать друг с другом? Хватит. Успокойся уже, наконец.

— Но…

— Я не собираюсь спорить с тобой, Гермиона, — уперла руки в бока женщина. — Но надеюсь, что ты прислушаешься к моим словам.

— Хорошо, мама, — ответила я, беря в руки вилку и нож.

— Вот и умница!

На этом утренний разговор закончился. Быстро покончив с завтраком, я оделась и не спеша направилась в школу.

— Гермиона, привет, — у ворот меня встречал Генри.

— Доброе утро, — приветствовала его я. — А ты тоже домой вечером уходишь?

— Ну, да, с отцом, — ответил парень. — Ты опять на репетицию?

— Да, — поморщилась я, представляя какую сцену мне сейчас придется играть.

— Вижу, ты не в восторге от всего этого, — взглянул на меня Генри. — Но почему?

— Тебя бы заставили целоваться с Малфоем, ты бы меня понял.

Парень посмотрел на меня, а потом рассмеялся.

— Я что-то не так сказала? — непонимающе поинтересовалась я, глядя на его веселье.

— Ой, прости, — сквозь смех выдавил он. — Сейчас.

Я резко ткнула Генри в бок. Смех сразу оборвался.

— Смешная ты, Гермиона, — наконец произнес парень. — Это же всего лишь игра. Не по-настоящему.

— По-настоящему или нет, мне это не нравится, — ответила я. — Мы с Малфоем враги и никакая пьеса этого не изменит. И что бы там не думала Мелбрук, мы не сможем нормально сыграть.

— Кого я вижу? — я внутренне содрогнулась. Неужели ни одно утро не может начаться без слизеринца? — Грейнджер, и снова не одна.

— Что тебе нужно, Малфой?

— Хотел напомнить, что репетиция начнется через пять минут.

— Напомнил? — процедила я, — твой долг перед Родиной выполнен, так что можешь проваливать.

— Очень смешно, Грейнджер, — засмеялся слизеринец и сделал шаг ко мне.

— Только тронь меня пальцем, Хорек белобрысый, — прошипела я, глядя ему в лицо. — И придется тебе обратиться к стоматологу.

— Заодно поближе познакомлюсь с твоими родителями, — сузил глаза он. — Как ты думаешь, они обрадуются тому факту, что их доченька истеричка?

— Ненавижу тебя.

— Взаимно, — он схватил меня за запястье и потащил к школе, но потом резко остановился и повернулся к ошеломленному Генри: — Извини, друг, но мы не можем опаздывать. Еще увидимся.

— Пока, — ответил парень, — до встречи, Гермиона.

— Малфой, — прошипела я, — мне больно. Отпусти, я и сама могу идти.

— Не можешь, — наконец, он запихнул меня в класс и закрыл за собой дверь.

Мелбрук еще не было.

— Что ты себе позволяешь? — крикнула я, потирая руку, которая и так уже была вся в синяках. — Я тебе что игрушка, что ты таскаешь меня по всей школе?

— Ты не игрушка, Грейнджер, — ответил Малфой, — ты всего лишь грязнокровка.

Я сделала шаг к нему и замахнулась для удара, но он перехватил мою руку и, резко развернувшись, чуть ли не впечатал меня в стену. Больно ударившись лопатками, я поморщилась.

— Вот скажи мне, Грейнджер, — крепко держа меня, поинтересовался Малфой, — каково это: остаться одной, без своих поганых гриффиндорских дружков? Здесь ты никому не нужна, никто не хочет общаться с такой всезнайкой, как ты. Тебе это нравится?

— Ты не прав, Малфой, — прошипела я. — Здесь мне есть с кем общаться.

— О, ты имеешь в виду Генри Брикмана? — с ухмылкой спросил парень. — Да, с ним я немного просчитался. Не думал, что он клюнет на такую дешевку, как ты. Но я это исправлю.

— Только попробуй, подонок, — пытаясь оттолкнуть его от себя, пригрозила я.

— Попробую, Грейнджер, — согласился слизеринец. — Я уже многого добился, чтобы сделать тебя одиночкой. Чтобы показать тебе, что и здесь ты никому не нужна. Потому, что грязь не любят, Грейнджер.

— Ненавижу тебя. Как же я тебя ненавижу.

— Да, и еще одно, — продолжил откровенничать Малфой, — это я предложил Сэм дать тебе роль Джульетты. Считай это моим своеобразным подарком.

— Но почему, Малфой? — прошептала я, — зачем тебе это все нужно?

— Дженнифер ненавидит тебя, ты заняла ее место, — захохотал парень, склоняясь надо мной, что наши лица оказались на одном уровне. — Она считает, что ты сама напросилась на эту роль, чтобы быть ближе ко мне. Смешно, не правда ли? Как будто я когда-нибудь снизойду до грязнокровки.

— Святые саламандры, Малфой, до чего ты еще готов дойти, чтобы унизить меня? — воскликнула я, сдерживая слезы. Теперь я поняла, почему все так ко мне относились. — Неужели тебе мало тех лет в Хогвартсе, что ты и твои дружки издевались над нами?

— Я всего лишь хочу показать тебе твое место, Грейнджер.

Дверь резко распахнулась и на пороге появилась сияющая Мелбрук.

— Вы уже здесь? — и не замечая того, что Малфой продолжает прижимать меня к стене, прошла к своему столу.

Малфой отпустил меня и отвернулся к окну.

Только собрав всю выдержку в кулак, я смогла остаться на ногах, а не упасть. По щеке скатилась слеза, но я быстро вытерла ее, чтобы никто не увидел.

— Сегодня репетируем акт третий, сцена пятая.

— Это же, — пробормотала я, поднимая взгляд на Мелбрук.

— В комнате Джульетты, — усмехнулся Малфой, не поворачиваясь ко мне. — Ну, что готова к постельной сцене, Грейнджер?

— Никогда, — процедила я. — Никогда!

— А тебя здесь никто и не спрашивает, — со злостью бросил он.

Мелбрук осталась глуха к нашим перебранкам. Она делала вид, что все нормально, и в ее присутствии ученик не оскорбляет ученицу. В этот момент я ее просто ненавидела.

— Думаю, пора начинать, — наконец, произнесла она. — Садитесь на диван и начинайте.

— Нет!

— Грейнджер, — преподавательница повернулась ко мне, — не заставляй меня применять силу. Быстро садись на диван и начинай играть.

— Нет! — повторила я, скрестив руки на груди.

— Я устала спорить с тобой, — махнула она рукой в сторону двери, — иди к директору.

— Лучше к директору, — буркнула я и твердой походкой вышла из класса.

Вот чего я не ожидала, так это того, что через десять минут сам директор Брикман притащит меня на репетицию, да еще и припишет мне неделю после уроков в качестве наказания.

— Быстро ты к нам вернулась, — расплылся в ехидной улыбке Малфой, удобно расположившись на злополучном диване. — А мы тебя ждали только через пять минут.

На деревянных ногах я приблизилась к нему и села на самый край.

— Ты еще поплатишься за это, Малфой, — пообещала я, рисуя в голове картины расправы над слизеринцем.

— Буду ждать с нетерпением, — кивнул он.

— Начинаем, — хлопнула в ладоши Мелбрук.

Я взяла в руки текст и начала читать безжизненным голосом:

— Уходишь ты? Еще не рассвело. Нас оглушил не жаворонка голос, а пенье соловья. Он по ночам поет вон там, на дереве граната. Поверь, мой милый, это соловей.

— Больше страсти, Грейнджер, — покачала головой Мелбрук, в упор, глядя на маня. — Живее.

— Уходишь ты? Еще не рассвело, — повторила я со злостью, — Нас оглушил не жаворонка голос, а пенье соловья. Он по ночам поет вон там, на дереве граната. Поверь, мой милый, это соловей.

— Уже лучше, но страсти как-то маловато, — продолжала критиковать преподавательница.

Малфой хмыкнул, глядя на меня с презрением.

— Я так и знал, что на большее ты не способна, Грейнджер, — сказал он, взяв меня за руку, — недаром Уизли тебя бросил. Как там сказала Трелони на третьем курсе? Дай-ка вспомнить, — и он сделал вид, что задумался: — Ах, да! Душа сухая, как страницы учебников, к которым ты привязана навсегда. И еще что-то про сердце, неспособное любить.

— Чье сердце неспособно любить, так это твое, Малфой, — вырвала руку я. — Оно у тебя холодное, как лед. А ты сам эгоистичный и бездушный подонок. Все, что ты можешь — причинять страдания другим.

— Надеюсь, вы наговорились? — подала голос Мелбрук, махнув рукой. — Тогда, может, продолжим?

— А почему бы и нет? — пожал плечами парень.

— Грейнджер, мне долго ждать?

— Нет, — ответила я и, собравшись с мыслями, повторила: — Уходишь ты? Еще не рассвело. Нас оглушил не жаворонка голос, а пенье соловья. Он по ночам поет вон там, на дереве граната. Поверь, мой милый, это соловей.

— Нет, это были жаворонка клики, — снова взял меня за руку слизеринец, притягивая к себе поближе. — Глашатая зари. Ее лучи румянят облака. Светильник ночи сгорел дотла. В горах родился день и тянется на цыпочках к вершинам. Мне надо удаляться, чтобы жить, или остаться и проститься с жизнью.

— Останься лучше, пусть тебя убьют, — ответила я и зажала рот рукой. Я не хотела говорить этого вслух. Что сейчас будет?!

— Грейнджер, может, еще раз к директору прогуляешься? — поинтересовалась Мелбрук, смерив меня злым взглядом. — Ну, сколько мне еще с тобой мучиться?

— Простите, — выдавила я, — больше не повторится.

— Надеюсь на это, Грейнджер. Сначала. И не сиди столбом. Помни, что Джульетта любит Ромео и не может жить без него. А мне говорили, что ты отличница. Как можно не понимать трагедию Шекспира?

— Я все прекрасно понимаю, — подскочила я.

— Вот и покажи мне это, Грейнджер. Покажи любовь, покажи страсть.

— Я постараюсь, — сквозь зубы ответила я.

— Постарайся, — кивнула Мелбрук. — Начали.

— Уходишь ты? Еще не рассвело, — надеюсь, в моем голосе все же была страсть. Хотя какая тут страсть? Отвращение и ненависть, пожалуйста. Но я очень старалась. Ведь чем быстрее это закончится, тем лучше. — Нас оглушил не жаворонка голос, а пенье соловья. Он по ночам поет вон там, на дереве граната. Поверь, мой милый, это соловей.

— Нет, это были жаворонка клики, — притянул меня к себе Малфой. Словно я его собственность. Ромео чертов. И ведь не скажешь по его виду, что ему так же противно ко мне прикасаться. — Глашатая зари. Ее лучи румянят облака. Светильник ночи сгорел дотла. В горах родился день и тянется на цыпочках к вершинам. Мне надо удаляться, чтобы жить, или остаться и проститься с жизнью.

— Та полоса совсем не свет зари, — я заглянула в глаза слизеринца и положила ладони ему на грудь, — а зарево какого-то светила, взошедшего чтоб осветить твой путь до Мантуи огнем факелоносца. Побудь еще. Куда тебе спешить?

— Пусть схватят и казнят. Раз ты согласна, — ну, я-то согласна, кто спорит? Жаль, что мое мнение здесь никому не важно. — Я и подавно остаюсь с тобой. Пусть будет так. Та мгла — не мгла рассвета, а блеск луны. Не жаворонка песнь над нами оглашает своды неба. Мне легче оставаться, чем уйти. Что ж, смерть так смерть! Так хочется Джульетте. Поговорим. Еще не рассвело.

— Нельзя, нельзя! — воскликнула я, пытаясь оттолкнуть от себя Малфоя. Хотя с таким же успехом можно было пойти и сдвинуть айсберг. — Скорей беги: светает, светает! Жаворонок-горлодер своей нескладицей нам режет уши, а мастер трели будто разводить! Не трели он, а любящих разводит, и жабьи будто у него глаза. Нет, против жаворонков жабы — прелесть! Он пеньем нам напомнил, что светло, и что расстаться время нам пришло. Теперь беги: блеск утра все румяней.

— Румяней день и все черней прощанье.

"Только не вздумай лезть целоваться, Хорек слизеринский, — молила я про себя. — Я же не позволю, и Мелбрук меня растерзает. И нам придется репетировать вечно".

— Джульетта! — Мелбрук изображала Кормилицу. Интересно, а почему Алиса не пришла? Может, очередные происки Малфоя?

— Няня? — испуганно спросила я, пытаясь вырваться из объятий слизеринца.

— Матушка идет. Светает. Осторожнее немножко.

— В окошко — день, а радость — из окошка! — мне удалось сказать это с такой печалью в голосе, что самой себе захотелось зааплодировать.

— Обнимемся, — и он еще сильнее прижал меня к себе, может, хотел убить таким способом? — Прощай! Я спрыгну в сад.

— Ты так уйдешь, мой друг, мой муж, мой клад? — Вот уж точно клад, закопать бы его метра на два в землю. Я еле сдержалась, чтобы не рассмеяться. — Давай мне всякий раз все это время знать о себе. В минуте столько дней, что, верно, я на сотню лет состарюсь, пока с моим Ромео свижусь вновь.

— Я буду посылать с чужбины весть со всяким, кто ее возьмется свезть, — и он наклонился, чтобы поцеловать меня. Что уже расстаться без поцелуя нельзя? Помахал ручкой и свалился с балкона.

"Думай об Англии, Гермиона, — повторяла я про себя, чувствуя, как губы Малфоя дотрагиваются до моих. — Думай об Англии".

Но и это прикосновение было мимолетным, что я сразу воспряла духом и открыла глаза. И на том спасибо.

— Увидимся ль когда-нибудь мы снова? — прошептала я, подняв глаза на парня.

— Наверное. А муки эти все послужат нам потом воспоминаньем, — и, отпустив меня, он отошел к окну.

Как все-таки точно подмечено — муки. Скорей бы этот спектакль закончился, чтобы о нем можно было забыть.

— О боже, у меня недобрый глаз! Ты показался мне отсюда, сверху, опущенным на гробовое дно и, если верить глазу, страшно бледным, — да, Малфой всегда бледный. Аристократ же.

— Печаль нас пожирает, и она пьет нашу кровь. Ты тоже ведь бледна. Прощай, прощай!

— Судьба, тебя считают изменчивою. Если так, судьба, то, в самом деле, будь непостоянной и вдалеке не век его держи, — трагично закончила я и даже пустила слезу.

— Наконец-то, я увидела то, что хотела, — воскликнула Мелбрук. — Любовь, страсть, страдание. Грейнджер, ну, почему ты не можешь сыграть нормально с первого раза?

— Я долго вхожу в образ, — ответила я.

— Очень долго.

— Мы закончили? — поинтересовалась я. — Можно идти?

— Но после уроков жду на репетиции, — ответила она. — Прорепетируем эту сцену до конца с Рейчел, Алисой и Люком.

— Хорошо, — кивнула я и направилась к двери.

На лестнице я столкнулась с Генри.

— Что такая грустная? — поинтересовался парень.

— Нет, все нормально, — покачала головой я. — Просто еще из образа не вышла.

— Гермиона, я тут хотел спросить тебя…

— Генри, — к нам подошел Малфой, — мы можем поговорить?

— Сейчас?

— Да, сейчас, — с нажимом произнес слизеринец, с ухмылкой глядя на меня.

— Малфой, не нужно, — воскликнула я, понимая, что он собирается сделать.

— Я тебя догоню, Гермиона, — пообещал Генри, и повернулся к слизеринцу.

Вздохнув, я направилась к выходу. Сейчас Малфой скажет обо мне что-нибудь ужасное, и даже Брикман не захочет со мной общаться.

Зачем он это делает? Неужели ему мало того, что меня и так все сторонятся? За что этот слизеринец мстит мне на этот раз? Мне было так больно и неприятно от всего этого. Гарри, Рон, почему вы сейчас не со мной? Вы бы защитили меня от всех нападок.

До следующего урока оставалось минут двадцать, поэтому я спустилась в розарий и устроилась на самой последней лавочке.

А через какое-то время ко мне приблизился Генри.

— Так и думал, что найду тебя здесь, — улыбнулся он, присаживаясь рядом.

— Мне нравится это место, — ответила на улыбку я. — Красиво.

— А вот о чем хотел тебя спросить, — вдруг произнес парень и, повернувшись ко мне, взял меня за руку.

Вот черт! Только этого мне не хватало.

— Может, сходим куда-нибудь вечером?

— О, Генри, — воскликнула я, — я не могу. Меня оставили на неделю после уроков.

— Давай тогда в субботу, — предложил он.

— Я наказана до Рождества, — ответила я. — Извини.

— Что ж, ладно, — он резко встал и направился к выходу, а затем повернулся и бросил: — Драко был прав, ты играешь людьми. Вот уж не ожидал от тебя, Грейнджер.

И он ушел, оставив меня совсем одну.

По щеке скатилась одна слеза, за ней другая. И вскоре я сидела и плакала, уткнувшись лицом в колени. Так плохо я себя чувствовала только на первом курсе, когда Рон сказал, что я жуткая всезнайка и всех уже достала. Но потом они заперли меня в туалете с четырехметровым горным троллем, и стало ясно, что это были только цветочки.

В тот день я обрела двух самых лучших друзей, о которых только можно мечтать. И вот теперь я снова одна и никому не нужна. А я уже и забыла, что это такое.

Прозвенел звонок. Но я так и осталась сидеть на лавке, размышляя о том, что же делать дальше.

— Ревешь, Грейнджер, — услышала я голос Малфоя. — Знаешь, давно я мечтал увидеть, как ты плачешь и знать, что причина этому я.

— Убирайся, Малфой, — ответила я. — Твое желание исполнилось, так что уходи.

— Ну, я еще не насладился этим зрелищем, — он подошел поближе.

Я подскочила к нему и начала колотить кулаками по груди, животу, мне было все равно, лишь бы причинить ему хоть какую-то боль.

— Ненавижу тебя, — кричала я с каждым новым ударом. — Мерлин, как же я тебя ненавижу.

Сначала он стоял, позволяя себя бить, а потом схватил меня за руки и оттолкнул от себя. От неожиданности я потеряла равновесие и упала на лавку.

— Истеричка, — хмыкнул он и вышел.

А я снова осталась в одиночестве. Внутри закипала такая ярость, что хотелось броситься вслед за ним и ударить чем-нибудь. Например, лопатой, что стояла в углу.

Но я сдержала этот порыв, понимая, что ни к чему хорошему он не приведет. А в Азкабан мне как-то не хотелось.