Забери их, Гермиона

19 сентября 2003 года,
Добрый вечер, мисс Грейнджер

Снова я пришёл на вашу могилу в твой день рождения.

Я сижу облокотившись на своё надгробие и вывожу теперь вам первые слова, что так давно хочу написать. Хотел написать.
Теперь это уже одна из исполнившихся мечт, что плыли во мне по заданным им течениям.

В самом деле, не знаю зачем пишу вам.
Или тебе?

Хотя думаю, мысли и бытует в забитой, забытой и одновренно пустой голове.
Думаю, я хочу забыть.
Нет.

Отпустить. Отвободиться.

Поверхностно, да?

Я хочу лишь понять, как же это жить без человека, которому был оддан, человеку, что в миг забрал у тебя всё что было и чего не было. Забыть человека, что оставил вместо существа его полностью пустую оболочку и отобрал душу, чувства, способность чувствовать. Всё.

Вы дадите мне эту возможность, мисс Грейнджер?

И хочу задать вам вопрос, ответ на который я узнаю только там, спросив у вас лично.

Вам не стыдно?
Не стыдно было отобрать себя у меня? Не стыдно было завуалировать в себе абсолютно всё, что было предназначено мне, а не вам. Не стыдно прямо сейчас лежать подо мной и бессовестно, подобно малому ребёнку, радоваться своей безупречно проделанной работе.

Это моя душа, моя.
Мои чувства. Мои мысли. Мои проблемы.

Точнее, они были моими.

Ответите мне потом, хорошо?

Скажу вам в предупреждение, что много здесь будет всего зачёркнуто го - того, что я не хотел бы писать напрямую; того, что написал случайно в порыве желаний вылить в пергамент всё; того, что было не сказано тебе.

И никогда не будет сказано.

Очевидно я достиг глубины дна того самого глубокого колодца моей жизни, до коего кончиками пальцев доставал.
Если я таки пишу тебе.

А с твоей смертью, всё скатилось ниже плинтуса, за коим я хотел бы быть похоронен. Уже сейчас.
Прямо сейчас.

Сколько прошло времени с момента, вашей твоей нашей смерти? Знаешь почему нашей?
Ты ведь забрала меня с собой.
Я лежу там, в вас, с вами.

Всё моё теперь пренадлежит и предназначается вам; вы утащили, высосали, словно дементор всё моё, что вы так и не успели полностью присвоить себе.
И лишь только тело моё сейчас существует, находится в этом гнильном без тебя мире. Я погиб вместе с вами.
Я снова забыл.
С тобой я погиб, с тобой.

Ты втягивала в себя из меня все, сама. Все мои чувства, что таились глубоко внутри, ты поднимала их на поверхность, видимою только нам с тобой.
Ты запирала в себя всю мою боль, что я пережил до тебя, а ключик тихо проглатывала ничего не объясняя.
Ты подбивала меня вперёд и давала помочь тебе, давала забрать тебя.

И мы менялись.

Обменивались общими страданиями и наполняли друг друга другими. Новыми.

Боль, что я копил с тобой.
Ты забирала её всю.

И продолжаешь это делать.

Ты наполняла меня жизнью, которую я боялся проживать; ты снова заставляла меня поверить в то, что я способен чувствовать что-то кроме отвращения и мерзости, гниющейся во мне.

А потом вы ты просто взяла и потянула меня за собой, взяв меня за широкую для тебя ладонь, за мои всегда горячие пальцы, что обжигали твои постоянно холодные длинные пальчики.

Затащила в нашу мокрую от общих слёз могилу - все мои внутренности, всего меня.

Целиком.

И ты, теперь, лежишь там вместе со всем что дала мне и так быстро отобрала, своим последним взглядом опьяняюще крепкого коньяка; теперь вы просто, вероятно, насмехаетесь там.

Надо или подо мной.

Теперь, я - просто пустая марионетка в железных нитях своей судьбы, что ждёт ещё более подходящего момента дабы лишить меня чего-то ещё более стоящего, чем вы. Ждёт момента, секунды, часа, дабы вытянуть из меня даже тот тлен черноты - проследний, что засел внутри. Оставить лишь яд и пустоту, коей я вынужден наполняется с каждым днём, в коем отсутствуете вы.

Хотя более стоющего придумать было бы сложно.
Как думаете, что это могло бы быть? Или чем?

Теперь я лишь кукла, которая будет обречена на существование.
Пустая, как чёрная дыра в космосе, пустая, как мой взгляд до появления тебя в моей жизни.

А теперь точно такой же и сейчас. И впредь.

Сколько? Год? Три?
Я потерял время. Думаю около пяти лет. Пять лет.

Пять.

Я живу, таким смыслом и образом, без тебя, уже чёртовых пять.

Вы думали над этим?
Вы представляете вообще себе?!

Жить.

Нет, ощущать приступ жизни.
Ощущать его мне нужно ещё около тридцати лет - я читал.
Читал в "Пророке" и там говорилось что-то такое:
"Жизнь среднестатистического здорового мужчины Великобритании составляет около семидесяти девяти лет, а женщины - восьми десяти трёх". Здорового?

Даже не могу дать точного определение настоящему состоянию моего организма.

Яд Нагайны, коий я смог задержать в себе с помощью Крововосполняющего зелья практически сразу после укуса рептилии - единственный, что оказалось в скрытом от посторонних глаз кармане мантии. Мне нужно было дождаться пока Тёмный Лорд уйдёт со своей спутницей из обители Визжащей Хижины, где я лежал на кафельном стекле с разъеденной раной.

Нужно было принять лекарство не позже, чем через полчаса после укуса - иначе всё будет бесполезно. Яд слишком быстро распространяется и поряжает человека, буквально разъядая всё изнутри.

И я успел.
Только вот пропорции были неверными. Мои руки дрожали. Я влил в себя слишком мало - я оставил, за чем-то, для кого-то, будто знал, что кому-нибудь понадобиться оно. А на мою массу тела этого оказалось недостаточно.
Яд по-прежнему покоится в моём организме и даёт знать о себе в самое неподходящее время. Это может быть простая отдышка или сильнейшая головная ноль, похожая на разрыв между мигренью и метеозависмостью, она знакома вам, так?
Это может начинаться першинкой в горле и заканчиваться ужасной болью в груди, от которой я начинаю задыхаться.

Вот какой стала моя цена за жизнь.
Цена за потерю тебя.

Здоровье?
Оно, дай Мерлин, может потянуть на чем-то между "Отвратительно" и "Тролль".

Многообещающе, не правда ли?

Просто представь только.
Восемьдесят три года. Вы могли..
Я опять забыл, что можно слать черту эту фамильярность.
Ты могла жить ещё около шестидесяти шести лет - смотри..

«Черт.
Постоянно забываю, что ты не можешь»

И здесь тоже это поганое смертное число.. может не просто так?

Ты так мало ощутила, прожила, прочувствовала за свои семнадцать. Война, война, война, потери, родители, война, Обливиэйт, война, смерти, твоя смерть - а же не жила, несла своё тело на обеспечение жизни другим.

Как делаю это сейчас я.
Ношу себя.

И вы это никогда и не проч..

Я не имею даже представления о том, за чем пишу вам. Да, именно за чем, за целью? Выгодой? За ощущениями? Упоением? За успокоением? За отстраненностью от реальности бытия?

Может быть, я просто хочу найти логику в своих дальнейших действиях или больше не могу держать в себе все, что таиться и гниёт во мне, гнило и продолжает копиться и гнить до сих пор. Я не знаю, но уверен лишь в одном - это не даст мне ни че го.

Как там говорят? Отпустишь прошлое,  забудешь прошлое, изменишь будущее?
Толк? В этом есть толк, если я даже не смогу ничего сделать с собой далее. Знаете чего я жду, именно ожидаю от дальнейшей своей жизни, своего существования - скорейшей смерти, и главное - быстрой, возможно, случайной, но смерти.

Для чего? Чтобы увидеться с тобой, невыносимая всезнайка, которая заполнила до краев и вынудила до капли всего меня.

Но знаете.. я хотел бы таки расска.. Написать вам о событиях сегодняшнего дня, мисс Грейнджер.

Сегодня я стал директором Хогвартца, снова, и я должен, вроде как, радоваться, да?
И всё осталось прежним. С тем самых пор 1998 года, как я в последний раз находился в этом, теперь снова своём, кабинете.
Говорю вам, что вижу. Как помню сейчас, сидя у вашего надгробия и трогая надпись "Гермиона Джин Грейнджер" своими похудевшими грубыми кончиками пальцев.

Портреты снесены. Были снесены. Всё.
Я собираюсь восстановить их.
Птицы Феникса здесь нет уже около пяти лет, может немного дольше.
А обстановка.. Она здесь вся мне под стать - всё мокрое, чёрное, мрачное, тусклое.
В маленькую створку окна изредка попадает луч света и чертовски яркий день вскакивает в мой кабинет. Кабинет. Мой. Директора.

Я - директор, я не могу себе представить, что опущусь до такого. Да, я опустился до своего потолка.

Никогда не стремился к так называемой власти, власти над людьми. В которую меня кинул Том, вынудив подчиниться и стать директором и я вновь делаю это. Не по своей воле, опять же.
Я никогда не стремился к выдумыванию правил, к обтягивающим горло обязанностям.

Я просто не могу чувствовать это на себе.
Мне душно.

Это давит.
Они всё ещё ненавидят. Со смерти прошлого директора.
"Как вы могли.
Вы никогда не станете им.
Почему вы такой?
Мы не будем вас слушать!
Как вы можете стоять там, где стоял он?!"
До сих пор. Каждый день. В мыслях. Словами. Громко или тихо. По коридорам или на уроках. В Большом зале или в гостинных.
Я слышу это везде.

Они ещё гнобят меня за то, что я неудостоен его места.
Гнобят.
Нет. Не то слово - ты не любила его - скорее, презирают, да.
Они хотят, все до единого лишь одного. Хотят найти найти все то плохое, как они считают, что я преподношу им.
Все, мои коллеги, персонал, ученики, старосты - все до единого, хотя я допускаю тот факт, что кто-то, возможно, и имеет ко мне хоть каплю уважения.

Как Драко.

Кстати, ему теперь двадцать два, Малфоя - старшего держат в Азкабане, а Нар.. она сошла с ума.

Не знаю, что чувствует сейчас Драко; изредка я бываю у них дома, приношу Малфою - и уже ему одному - вещи, еду, накладываю какие-то заклятия, кои, я надеюсь, поддерживают её состояние. Да, поддерживаю и не более.
Но это бесполезно.

Я говорил с ним.
Мальчик и сам всё понимает, всё таки в шестнадцать лет в совершенстве владеть заклинаниями проклятья и Империуса - весьма о многом говорит.

Его мать.. она просто всё забыла в один момент, сошла с ума.
Нар никого не узнает и будто бы она - просто не живое тело, каковым чувствую себя я. Она стала такой бледной и безжизненной до ужаса, просто белая пелена на её лице, мутные стеклянные глаза и кожа, слившаяся с пепельно - белым цветом её волос.

И Драко.. он один:
— Я не смогу быть с Асторией, покуда моя мать будет сумасшедша и погибать у меня на глазах, - выдавливает он из себя, будто надоевший прыщ и, освобождается от этих слов, что, видно, уже комом в горлк у него стоят.
Я не прощу себе, если в один момент просто оставлю всё как есть и уберусь отсюда нахрен. Ты понимаешь, крестный?, - он смотрит на меян в надежде увидеть, просто увидеть, простой кивок понимания или, что-то, что дало бы ему некое одобрение его бездействию и всевозможным действиям одновременно.

Конечно, я знал, что с ней уже ничего не сделать.

— Драко, - начинаю я с тем же беспристрастным выражением лица, с гримасой отстранености от всего, что он мне говорит, с безжизненными губами и скулами.
Ты понимаешь, что она сошла с ума? Ты понимаешь, что это не пройдёт заботой? Это просто невозможно, - последнее было сказано так сухо, как оглушение грома молнии среди ясного неба уже затягивающегося тучами.

Но то оглушение было, кажется, для него таким привычным. 

— Я понимаю.
Я знаю, -  тихо прошептал он, подавляя в себе всю боль.

Я не знаю, что с ним будет дальше. Я буду пытаться сделать что-то с ней и обязательно расска напишу тебе здесь, если у меня начнутся попытки.

И я надеюсь, Грейнджер - все мысли что есть у меня в голове, вы не перебьете снова собой, не появитесь снова среди часа, что мы будем беседовать с моим крестником и не убьёшь все мысли галлюцинациями о тебе.

Не делай так.

Я должен, снова должен.
И теперь для Драко - мы единственные остались друг у друга, ты понимаешь меня?

Нет. Тебя ведь нет.

А ты оставила.
Кинула за собой, на земле, на воздухе, в мире, в реальности, лишь моё скудное тело без души, без сил к существованию, без чувств.

Я ведь говорил о директорстве..

Я так перескакиваю с темы на тему. Так много я хочу тебе расс написать. Сколько раз я уже зачеркнул это поганое слово.
Да, Мерлин, я так хочу увидеть тебя, рассказать тебе, а не писать тебе в пьсима, кои ты никогда не прочтёшь. Зачем?

Директорство.. Именно.
Они все. Все до единого презирают, тыкают, плюют.
Знаете, что самое сложное? Вернуть себе репутацию - это невозможно. Когда абсолютно все нацелены против тебе, дабы скинуть нахрен,  чтобы не то, что директором, даже зельеваром они тебя не видели.

Я понял, что будет ещё хуже, чем ранее, вернее хуже уже наступило.

Давно.

Во всем, вы говорили, нужно искать хорошее, так? Всё что не делается - к лучшему. И оно верно.

ТОЛЬКО ГДЕ ЭТО ХОРОШЕЕ?
Покажите. Ткните мне пальцем.

Хорошего нет. Хорошего нет без вас, Гермиона.

И не будет больше ни с кем.

Что до МакГонагалл.
Я знаю, ты бы хотела узнать о ней.
Она кажется не изменилась со времен войны. Только если совсем немного. Ведь именно она навязала мне пост директора.

— Северус, ты сможешь освободиться от всего этого и занять себя работой. Ты просто отстранишься от тягости своей жизни и нырнешь в работу. Ну, - Минерва протянула последнее, задумавшись на мнгновение и сразу отточит то, что рвалось наружу.
Так скажем, отрабатывать свою прошлую жизнь, свою жизнь двойного агента, жизнь Пожирателя, - от последнего слова меня коробит, но я тут же отстараненно отвечаю то, что она хотела услышать.

— Я понял твой "план", Минерва.
Вы "искренне" надеетесь, что уйма работы затащит мою жизнь в огромный омут болота, затянет, убьёт и.. оживит, - подгибаю я под себя итог её слов.
Вы знаете, как меня это душит, знаете, что рано, поздно, а может быть уже, я сойду с ума, как мать Малфоя.
И будете правы.

— Если ты хочешь сидеть в Азкабане - пожалуйста.
Ты сам понимаешь, что это лучший выход для тебя.. после того, что случилось.
Лучший.

"Лучший.
Лучший?"

Она отходит к двери, чуть дернув ручку.
Она ждёт ответа.

— Я услышал вас, Минерва, вы можете идти.

Хмыкнув, она сжато улыбнулась, выходя наружу.

«Нет. Не сойду с ума»

Я утону - задохнусь этой невыносимой внезнайкой. Захлебнусь омутом, что ты, Гермиона, в меня кинула, оставив здесь одного; зарьюсь воспоминаниями, видениями, снами, галлюцинациями. И это будет мой личный конец.

Это уже мой личный конец.

Но начало конца наступило, когда мы умерли второго мая.

Так что вы прикажете делать?

Что до моей должности.. Я не чувствую радости от возвышения, наполненности от новостей учеников сдавших экзамены, благодаря моему "подходу" или эмоций.

Какие эмоции? Не понимаю. С каких пор я стал говорить об этом.
Но только если внутренне, внутри. Внутри тебя, с тобой.

И всё было бы совсем по-другому. Но тебя нет. Сейчас же я существую.
Пять лет пытаюсь проживать дни дальше, найти силы и подавить воспоминаниями воспоминания о тебе, Гермиона.

Мне нужно забыть, а я не могу.

Мне уже сорок три года, чёртовых сорок три.

Пять лет. Пытка.

Сколько всего мы могли бы сделать за эти мучительно долгих пять лет.

Ты помнишь его? Это воспоминание? Я помогу тебе вспомнить.

Я сижу на своём старом кресле с потертыми подлокотниками, кое ты тогда сочла таким холодным. И села рядом со мной на край твердоватого сидения - откуда я предварительно убрал руку.
— Вы не хотите сесть нормально, мисс Грейнджер?, - сухо спросил я тогда.
Ты осмотрела меня своим озером выдержанного коньяка и вздохнув, потянула руку к своей плассированной юбке, которую начала легонько теребить кончиками ледяных пальцев - всегда поражался твоим ледяным рукам, помню, как сейчас.
«Нет, так нет»
Беру твою холодную руку в свою.
— Вам холодно?, - спросил я без всякого умиления и заботы, лишь как профессор, который был должен, следить за состоянием учеников - хотя ты и не была на моём факультете.

Я знаю.

Спросил так, не то чтобы отстраненно, но будто бы тогда, совсем не был заинтересован в вас. Хотя, я обманывал себя.
Это было не так.

Ты помотала головой. И опять в моё смоляное болото глаз врезались твои шоколадные.
И началось оно - перешептывание наших взглядов.

Это было не похоже на тупое высматривание чего-то необычного, что происходило в коридорах между пятикурсниками. Нет. Мы знали, что нам нужно именно это - что нужно сказать, что почувствовать. Что  говорить вслух - больше не было необходимостью.
Мы отключались от реальности, у нас будто бы забирали некоторые органы чувств и другие обострялись, заставляя нас молча разговаривать друг с другом.

А мы говорили.
Общались глазами - ты своим терпим коньяком и я своим чёрным агатовым омутом.

Так.. странно, вероятно, это выглядело со стороны - двое сумасшедших, завороженные странным хмельным опьянением пялились друг на друга; в котле варилось незаконченное зелье, что грозилось вот - вот взорваться; а у ног ерзал искрящийся и изредка потрескивающий огонь, чьи языки пламени долетали до тебя и обжигали твои руки тёплым воздухом.
А слова были не нужны.

Способ общения, что был ведом только нам.

Каждый боялся.
Боялся заговорить.
Узнать. Почувствовать.

— Вам пора идти, не так ли, мисс Грейнджер?, - протягиваю всё также мертво.

Я отрываю свои чёрные глаза от твоих, насыщенных ещё неизведанным неопробованным мною вкусом и отворачиваясь, снова утыкаюсь в книгу, что ты на днях принесла мне.

Вспоминаешь?

Но не читаю, листаю глазами глубь этих потертых страниц, чувствую запах своей же старой Амортенции, в коей постепенно проявляется ещё непонятный мне новый запах или, может, запахи.

Ещё не понимаю.
Рано.

Ты медленно поднимаешься с подлокотника моего кресла, одергиваешь коротковатую юбку, расправляешь плед, что совсем не много смялся под тобой - но всё ведь должно быть идеально, правда? - краюшек моих губ дернулся, в более походящюю на прямую тугую полоску и одаряю твои действия лёгкой недоулыбкой.

Поднимаю лишь верхнюю часть губ. Ты не заметила. Вот и славно.
Профессор зельеварения ведь не должен показывать ничего, кроме отстарненности, проявления мерзости и безразличия.

Да я и не мог пока. Не требовалось.

Вот ты уже стоишь в самом начале его, моего кабинета в Подземельях, берёшь своими пальчиками ручку - уже не такими ледяными, даже немного тёплыми - и тянешь на себя.

Оглядываешься.

Поднимаю на тебя глаза последний раз за этот вечер, что провожу с тобой сегодня.

По тонюсенькой ниточке прокручиваю слова, что ты сказала мне как-то, после чего бесстыдно убежала:
— У вас глаза цвета нефти, сэр, - ты неотрывно смотришь в моё болото, будто пытаешься найти что-то необыкновенное ко мне. Что-то тебе нужное.
Или вязкой смолы. Цвета глубинного космоса, окутывающего Вселённую. Глаза цвета мокрого асфальта. Глаза с бензиновыми подтеками, с его разводами..

Замолчала.

Как же ты забавно стояла в необъяснимо тебе самой ступоре, после неожиданно вырвавшихся слов. Твои ноги словно увязли в моем досчатом полу, будто были привязаны друг к другу, что не давало тебе и с места сдвинуться. В секунду твоё лицо приобретает нездоровый розовый оттенок, мановенно сменяя его пунцово - красным.
В необъяснимом смущение закрываешь глаза, и что-то закрывает их. Вздрагиваешь в неожиданности. Свои же руки. Ты и не заметила, как потянулась к лицу, дабы скрыть всё, что тебя переполняло тогда.

Встаю.

Откладываю книгу, которую я так и не успел оценить. Медленно, подобно шипящему тритону, встаю с кресла. Небрежно одергиваю мантию и подхожу к тебе.

— Вы хотите сказать что-то ещё, мисс Грейнджер?, - я протягиваю руки к твоим ледяным ладоням.
«Почему такие обжигающе холодные? Почему так манит дотянуться до её ладоней»
Опускаю вниз твои руки, что там аккуратно прикрывали лицо, что стало в меру розоватого оттенка. Ты резко опускаешь глаза вниз и чуть в сторону, просверливая дыру в моём полу. Делаешь непонятный круг, возвращаясь в мои глаза. И, будто ничего и не было до, шепчешь своим ласковым голосом, совершенно не тошнотворным.
— Н-нет.. Сэр.

Обжигаешь.
Снова обжигаешь своим коньяком, выплескивая как кипяток, мне в глаза.

Вот твоё озеро опять внизу прожигает дуру на слвих ножках - не можешь сдвинуться. Будто что-то не пускает тебя.
«Ну же не подводите меня» - шепчешь им.

Не подводят.

Открываешь дверь, делая рандомный шаг вперёд.

— Спокойной ночи, сэр, - протягиваешь ты уже обнимаясь с моей дверью цвета чёрного дерева.

Я молчу.
Приподнимаю голову, щурюсь от смеси твоего взгляда и яркого сумеречного света.

Чуть киваю, незаметно; отвечаю про себя:
«Доброй ночи, Грейнджер»

Стоп. Не понимаю.

В голове будто ссылкой, отголоском, эхом проносится:
«Приятных сновидений, профессор»

Нет. Теперь я точно не понимаю, но начинают доходить странные предложения.
Она слышала, что я сказал? А если не слышала, то почему ответила?

Доходит.
Она может слышать мысли адресованые ей. Слышать то, что я не скажу ей вслух.

Мы связаны.

Ты открываешь дверь шире, так поскрипывая немного поддается
Чувствую, что ты всё ещё стоишь за моей дверью.
«Тебя же старый маразматик поймает, глупая»
Спустя секунду ты уходишь в своём направлении. Будто услышала меня.

Не будто.

Понимаю.

Мы можем общаться между внутри, там, в мыслях, без слов и словами одновременно.
Будто изобрели себя заново.
Везде так делали, помнишь?

И я один. Будто оборвали между нами эту связь. Не будто, оборвали, так и есть. Разрезали две сцепленные между собой нити, которые не могли существовать друг без друга - словно одна обрывается после кончины второй.

Так и с нами.

Открываю глаза. Поворачиваю голову к твоей могиле, Гермиона.
И закрываю снова, чтобы найти другое воспоминание.

Вы точно помните, я знаю, мисс Грейнджер.

Передо мной снова тот вечер.

Пять лет назад, когда всё закончилось.

Но не для меня.

Когда все были рады завершению войны - но для меня она только началась.
Когда проводились шествия и церемонии награждения, и... все праздновали возвращение потерянных друзей или оставшихся в живых близких - а что мне было праздновать? Вашу смерть?

Зачем ты вообще полезла с Уизли на эту чёртову лестницу?
Тебе бы не пришлось сейчас лежать в этой ледяной мокрой могиле и твоя душа сейчас была бы на месте, в себе.

А не во мне, гниющим с каждым днём всё сильнее и сильнее.

Лонгботтом промахнулся, этот чёртов - о, Мерлин, я же пообещал себе не писать гадости тебе хоть сейчас. Гриффиндорец не попал хваленым мечом по рептилии, а Уизли избежал ядовитых зубов этой змеи, хотя ему было бы полезней. Он увернулся, ты заслонила его собой.

Разве можно так, Грейнджер?

В тебя она вонзила свои клыки. В твою шею.
Даже погибли мы одинаково.

Почти. Я выжил.
Лучше не задерживал бы в себе я этот яд, лучше умер бы. Будто бы мне легче жить с всепоглощающим меня изнутри ядом? Ты правда так считаешь?

СКАЖИ!

Я забыл. Прости.
Ты не можешь, не скажешь.

Прийти раньше.
Всё, что от меня требовалось - прийти раньше.
На два часа раньше.

Я влил в себя единственное, что было в моей уже припекшейся от крови мантии - это Крововосполняющее зелье, и не важно путь чего в организме оно останавливало, будто вытекание крови или поглощение организма ядом. 
И оно помогло, Мерлин бы его побрал.

Помогло так, что теперь я живу с каждым днём всё сильнее заживо съедаемый изнутри змеиным ядом. От моего образа устрашающего Грозы Подземелий и Летучей мыши не осталось ничего.

Сидя в своём кабинете я или пью всё более и более обширные дозы Крововосполняющего, которое и не помогает вовсе, или начинаю задыхаться нехваткой воздуха в подступающему к горлу вкусу Нагайны, или пью навязанные мне едете настойки, что приподносит мне как старого друга Поппи или Минерва.

Поворачиваюсь. К тебе Поворачиваюсь.
Прошу снова.

«Прости, Грейнджер. Ради себя»

Только так.
Облокотившись на своё надгробие и убрав с твоей могилы крошки образовавшегося моха и пыли, я снова трогаю горячими кончиками пальцев твою обжегающе холодную могилу, словно снова прикосаюсь к твоим пальчиками, всегда холодным. Будто бы я снова вижу перед собой тебя, а на надпись:
™19.09.1979 - 02.05.1998™.

Отворачиваюсь.

Отслоняю тело от своего же надгробия.

Как же близко, мне кажется, я нахожусь с тобой, когда сижу здесь.

А ведь, могила моя рядом с твоей, представляешь?
Дело рук Минервы.

Я, знаешь ли, должен был сам здесь лежать.
МакГонагалл настояла на том, чтобы моё надгробие было именно здесь,у тебя.
Она знала, представляешь? Единственная.
Никто и не понял тогда, зачем мой гроб будет делать рядом с твоим. Хотя. Всё и плевать на это хотели. А когда узнали, что я оказался жив всем магическим миром проклинали меня, но сносить его никто и не собирается более - рано или поздно, я всё равно буду лежать здесь, с тобой.

А спасся. Зачем вот только?...

Помню, как доехал до больницы Св. Мунго.
Какие-то обрывки, будто из сна: трава, транспорт, дорога, больница.
Как я доехал до центра Лондона?
Стою пошатываясь, но всё же крепко, перед глазами огромное здание, поднимаю затуманенне глаза наверх, читаю надпись: ™Больница магических болезней и травм Святого Мунго™.
Думаю, слава Мерлину.

Дальше помню колдомедиков и целителей, что возились надо мной словно навозные жуки, не давая глотнуть и капли воздуха.
Слышу обрывки слов:
"Слишком долго.
Яд уже засел внутри него.
Он принял Крововосполняющее. Это единственное, что впринципе может помочь от яда этой рептилии. Но он принял мало.
Знающий человек.
«Мало.
Конечно знающий, я зельевар, черт бы вас побрал»
Пришёл поздно.
Уже ничего не сделаем.
Мы можем только надержать яд внутри него на несколько лет.
«Превосходно»
Он быстро кончит.
«Очень утешает»

Даже не знаю, что лучше то, что они подтверждали о чем я и так знаю, или скорая смерть.

Конечно, какая-то абсолютно незначительная доля влитых в меня лекарств и настроек вынула из меня яд, но это было настолько ничтожно мало, как ваши шансы не сдать экзамены.
Невозможны.

Выпустили меня оттуда спустя месяца три и одна из до жути милых колдоведьм, прислонилась к моему лицу:
— Меньше десяти лет. Может завтра, может через год, может через пять или десять.
Вы сами устонавливаете себе срок, сэр.

«Сам?»
Не понимаю сначала. Я сам могу установить себе срок смерти? Как?

Очень просто.
Она заново и вновь погубит меня. Она. Гермиона.
Собой погубит.

А всё было и без этого ясно.
Спокойная жизнь закончилась ещё при моём рождении, но это до невозможности странное предвкушение своей же смерти заколяло.

На скорую встречу с вами.

Я по прежнему пишу вам, сидя у наших могил и не понимаю, каким образом произошло всё именно так.

Его вы уже не вспомните.
Это воспоминание. Вас уже не было.
Но я всё равно поведаю вам, раз написать уже не получиться.
Чувствуйте его, как чувствовали меня.
Берите.

— Лонгботтом замахнулся и меч разрезал воздух, а не Нагайну, сэр. Гермиона заслонила меня собой, и змея впилась зубами в её шею. Насколько я успел запомнить яд сразу схватился и смешался с её.. кровью. И рана была достаточно глубока, если вы хотели знать это.., - уверенно протягивает мистер Уизли без всякого сожаления.

— Вы говорите так, словно это нелепая сказка, Уизли, которую вы рассказываете всем, как известную легенду, что передают из уст в уста.
Будто вам она была совсем безразлична. Спасла и спасла.
И, конечно, я так понимаю, вы сразу же.., - снова поворачиваюсь к нему и смотря на его лицо. Оно вроде бы и не выражало ничего кроме пофигизм и ценнизма, а вроде и полное серого блядства, коим он кормил меня все прошедшие годы учёбы.

— Убежал, - с лживой долей вины шепчет мистер Уизли.
Да, я убежал!! А что мне было делать по вашему? Поймите же, она подалась вперёд и оттолкнула меня в сторону, профессор. Я.., - мне в конец надоедает слушать этот лепет несозревшего труса, что пытается доказать свою невиновность. Вскакиваю с кресла Дамблдора, теперь уже моего, отчего мальчишка вздрагивает.
«Не слишком уж он на гриффиндорца походит»

Замахиваюсь и отлепляю ему пощёчину силы моей боли потери.

— Это ваша храбрость, да, Уизли? Прекрасная история. Я смотрю вы настолько "медленно" смирилась с потерей, что уже сейчас ошиваетесь по углам с одной из мисс Патил, - я яростно вскрикиваю, не понимая его. Честно не понимая.
Вы просто невозможны. Хватит. Выметайтесь отсюда, - заканчиваю наконец.

Уизли корчит удивленную гримасу и краснеющим отпечатком моей ладони на его щеке.
«Хочу ещё»
— Зачем вы вообще меня сюда притащили, если не хотите даже слушать?, - выкидывает тот, уже выходя назад.

Поняла?
Почувствовала?
Забрала?
Оно твоё.
Про твою смерть.

Глаза открываю, как-то начинаю медленно привыкать к свету и утыкаюсь в пергамент.

Действительно. Зачем?
Спустя года два - три я притащил его в уже не родную ему школу, дабы узнать правду.
Я думал, что это всё ложь. Что, возможно, всё было по-другому. Что всё более изменчиво, чем оказалось. Думал, что может..
«Вот сейчас я точно смогу узнать всё в подробностях»
Я пригласил его к себе, думая, что готов, но готова была только та часть меня, что уже давно покоилась там, с тобой.

А что до Лонгботтома..
Всё просто.
Боюсь при одном его виде, я кину в него Круциатус и буду мучить сутками, чтобы только сладостно отомстить и убить.

Гермиона.
Ты понимаешь?
Уизли отскочил в сторону, лишь завидев обмякшую шкурку змеи, и зубы её уже в твоей шее.

Чёрт.
Вот это самое больное.
Ты знаешь его.
Сама почувствовала. Так смотри же.

Он уже убит.
Перед глазами тела. Много тел. Ученики, некоторые члены Ордена лежат бездыханно на земле, а чьи-то тела всё ещё с видимым признаками жизни отдыхают, хватая ртом воздух и пытаясь сесть прямо, дабы захватить в себя остаток жизни.

Смотрю вперёд, вдаль.

Взгляд держится на точке. Девушка. Её тело медленно вздымается вверх, огаляя часть груди в месте оборванной кофты, она задыхается в собственной крови, а из её рта льётся пена, смешанная с..

Что-то знакомое..
Смотрю на свою шею.
Яд.

Подхожу мерным размашистым шагом ближе.
Разворачиваю задыхающуюся девуш..
До сознания ещё не доходит, но вижу тебя, Гермиона.

Не верю.
Ты не могла.
Не может быть такого.

«Чёрт»
«О, Мерлин побери. Нет»

— Нет, Грейнджер.
Только посмей,- я в спешке открываю подол мантии и достаю на половину пустой пузырёк с Крововосполняющим зельем.

«Сколько она лежала здесь?
Как же это важно сейчас..»

Я подношу мензурку к твоим губам, что уже испачканы в смеси пенного яда. Ты умоляюще смотришь.
«Подожди, девочка»
Лью зелье. Руки дрожат, ничего не могу поделать.

Ты не глотаешь.
— Ну же, Гермиона, давай.
Всё будет хорошо, слышишь? Давай.
Давай же, Гермиона.
ГЕРМИОНА! - со скрытым страхом смотрю в твои заплывшие глаза, где я уже не могу разглядеть твоего дурманящего взгляда цвета коньяка.

Я поддерживаю твою голову, чтобы ты не задохнулась.
Я смахиваю слёзки с твоих уже практически закрытых глаз.
Я поглаживаю твою щеку, и на лице моём проясняется та слабая улыбка, улыбка потери и боли.
Я выливаю в тебя тоже Крововосполняющие, но ты не берёшь его.

Почему?

Ты не пьёшь его и она скатывается злостными каплями, мешаясь со слезами смерти, скатываясь по бледному лицу, щекам, скулам.

— Ты будешь глотать. Пей.
Глотай. ПЕЙ ЖЕ!

Ты закашливаешься.
"Как же ты..»
Я кладу руку на твою немного огаленную грудь.
Слушаю. Слушаю сердце.
Не слышу. Пытаюсь уловить что-то.
«Так мало»
Так жутко отрывисто бьётся оно.
Раз.
«Хорошо»
Следующий удар через тридцать секунд. Не раньше.
«Два..»
Два.
И всё. И глушь.
И ничего больше.

Отрываю руку, будто обжигаясь.

Чёрт, нужно сделать что-то.
Но это что-то уже не поможет.

Слышу шаги. Парень сзади говорит каким-то мёртвым голосом.
— Она лежит здесь уже два часа, приятель.
Крововосполняющее ей уже не поможет, ничего не поможет. Слишком поздно ты пришёл.

Поворачиваюсь с полным ярости выражением лица, ярости от безысходности.
«Это мне?»
Так хотелось врезать ему. Только это мне ничего и не даст всё равно.

Понимаю, что сказано это было мне.
«Два часа у неё и пятнадцать минут у меня»
«"Ничего не поможет.
Слишком поздно"»

Я дергано вдыхаю. Сердце начинает покалывать и болеть снизу. И ещё под почкой немного. Будто сводит. Судорожно дышу.
Смотрю на тебя. Долго смотрю.

Твоя нерасчесанная вьющяяся шевелюра, испачканная в земле, которую всегда было так сложно привести в порядок, неимоверный разрез глаз, что ты никогда более не откроешь и я никогда не увижу твоего тонущего взгляда цвета опьяняюшего коньяка. Шея, по которой длинной полосой тянулся ужасающий укус. Кровь, стекающая по ключицам. Задранная наверх голова, судорожно дрожащий нос, хриплые постанывания - глупые попытки вдохнуть последний глоток жизни.

Не верю.
«Никогда больше.»

Открываю.
Глаза немеют.

Помнишь, чёртовка?
Ты помнишь, я уверен.
Это самое последнее, твоё.
Забери его у меня. ЗАБЕРИ!

— Прошу тебя. Ты умерла же!
Пожалуйста!!

Мой рот сводит в попытке набрать воздуха. И по щеке скатывается единственная скупая слеза.

— Гермиона..
Так мало я произносил твоё имя. Вернее, практически никогда.

Зачем я пишу тебе, Гермиона?

Не знаю.

Я знаю.
Я пытаюсь делать то, за чем пришёл сегодня.
Забыть.

Мне кажется, что я могу забыть. "Кажется" слишком плохое слово, чтобы быть в нём уверенным.
Я думаю, что письма, вероятно, помогут мне отвлечься. И мне казалось это очень удручающе логично идеей, но уже не сейчас.
Я понимаю, теперь, что это только лишь усугубит моё жалкое существование в целом.

Но это, как наказание приятными муками.
Доставляет удовольствие.
Болью.
Словно меня порят воспоминаниями твоими, располосывают чертогами мрачных видений, в коих таю я с каждой секундой, не успеваю моргнуть. Будто эти раны, светлые раны с гноем и незаживающими шрамами дарят то, ради чего только я и хочу жить.
Будто бы только эти прикосновения отрывают меня от реальности бытия и заставляют вернуться к тебе. Как сон, который хочет стать явью, отчаянно вырываясь наружу подобно редкой птице пойманной в клетку.

Да.

И я, словно пробка вина, вылетевшая от чрезмерного накала газов, выскочившая в неизвестном направлении и отныне томящаяся где-то в пучине чего-то ужасно бытующего. От чего отвлекает меня лишь только это письмо.
Пробка.
Пустая, ещё более безжизненная и бесчувсвенная, чем ранее.

Я содержусь за твой счёт и зависит всё моё нахождение здесь от ярых галлюцинаций.

И я помню, Грейнджер.
Помню каждую мелочь. Начиная вашими, нет, нашими первыми, теми самыми обычными взглядами, которые позже оказались самым настоящим способом общения. Начиная от действительно совершенно случайных касаний мантиями, которые не были таковыми.

И заканчивая первым переплетением  кожи ваших ледянящих душу и моих костлявых горячих пальцев.

Я помню всё.

Каждый выплеск криков, каждое обвинение, каждый случайный удар по плечу. И наоборот.
Абсолютно каждое трение наших щёк друг о друга. Каждое томление друг друга во взглядах. Каждое слово, сказанное в обмене мыслями, что мы открыли для себя. Коим мы так часто игрались.

Каждое твоё слово, движение, потягивание, убегание и снова возвращение после неожиданного выплеска слов.

Ты помнишь?

Конечно, помнишь.
Но теперь уже нет.

После двух раз неудачных попыток доверия..
Не смогу я больше.

Это больно.
Терять.

Не могу даже вообразить себе, представить, что на места, где была ты кто-то будет касаться меня своими губами.

Места, где были твои нежные тонкие пальчики будет ложиться чужая рука.
На места, что ты нежно исцеляла кто-то другой будет абсолютно безразлично смотреть.

Я не смогу, не буду.
Не хочу.

Я никого и не встретил за эти пять лет - не встречу, да и не захочу я.
Не откроюсь больше.
Это слишком.

Потому что ты заперла все в своей могиле, утащила с собой.
Бесстыдно.

Это будет другой человек. Это будешь не ты.

Я так хочу к тебе, Гермиона. Забери меня.

И ты в раю, я знаю, но если я покончу с собой, я окажусь в аду.
А ад.. жизнь без тебя, это ад.

Нет. Я не смогу. Забери.
Мне нечего делать здесь.

С упающей надеждой встретить тебя снова.
Всегда твой Северус Снейп.