Хоть раз.. сын.
Кацуки
Императорский сад снова сиял, как будто всё это — не участок земли, а парадная открытка. Солнце скользило по бокам фарфорового сервиза, листья на деревьях не смели шелохнуться без разрешения, даже птицы пели в нужных местах.
Тишина была наигранной. Потому что нас было четверо. И одна Изабель. А где она — там и конец идиллии.
— Так. Ещё раз — ты заплакал, потому что... чего? — голос Изабель был как нож, обёрнутый в кружево.
— Потому что мне сказали, что магия грома может сжечь мои волосы! — всхлипнул Денки.
— ВУХАХА! — она откинулась на спинку стула, с кружкой в руке. — И ты поверил?! Это же старая байка! Только если ты себя сам ударишь, и то — под дождём и если у тебя в зубах вилка!
— Мне было страшно!
— Так это нормально! Страх — твой друг! Особенно, если он смешной!
Эйджиро сдерживал улыбку. Я смотрел на сцену, как на цирк. Только без дрессировщиков — мы тут все были дикие.
Изабель сияла. Серебро в волосах отражало солнечный свет, а язык у неё был острее любого меча.
— Перестань смеяться! — Денки вытер глаза. — Я, вообще-то, будущий герцог!
— И что? — Она прищурилась. — Будущих герцогов не щадят. Особенно если они ведут себя, как грозовой одуванчик!
— Грозовой одуванчик... — Эйджиро выдохнул, уткнувшись в чай. Я не выдержал — усмехнулся.
— Удивительно, что ты ещё никого не убила словом.
— Ты хочешь быть первым? — она повела бровью.
— Я давно в очереди.
— Да ты с рождения в очереди за пощёчиной!
— А ты с рождения — как громкий сквозняк!
— ЧЕГО?!
Она вскочила, опрокинув чашку, и кинулась на меня. Я знал, что это случится. Я всегда знаю, когда она вот-вот сорвётся.
Мы полетели через стол, цветы разлетелись, посуда полетела, крики зазвучали сразу.
— КАЦУКИ, ОСТАНОВИСЬ!
— ИЗАБЕЛЬ, НЕ В УХО!
— ЧАШКИ!!! ЧАШКИ ИЗ НИМАРИЙСКОГО ФАРФОРА!!!
— ЗА ГОЛОВУ НЕ ХВАТАЙ!
— У МЕНЯ ЭТО ОТ МАТЕРИ!
Всё смешалось. Трава, платье, прядки волос, горячие уши, визг, пыльца.
Я снова держал её за ворот, она — меня за волосы. Мы катались по саду, как пара проклятых зверят.
А за столом сидели они — наши матери.
Императрица Мицуки, с вечно прищуренными глазами, как будто на всё уже насмотрелась.
Эрцгерцогиня Лейса, с ледяным спокойствием женщины, видевшей в жизни гораздо худшее.
Герцогиня Тэншика Киришима, с тяжёлым взглядом, словно собиралась пойти и сама разнять нас голыми руками.
И Герцогиня Нира Каминари, которая закрыла лицо веером и бормотала молитвы, чтобы хоть чай остался цел.
— Я знала, — сказала Мицуки, глядя, как я перекатываю Изабель через себя. — Я же знала, что это случится.
— Они слишком похожи, — добавила Лейса. — Ужасно раздражают друг друга.
— Ну... — Тэншика криво усмехнулась. — Киришима вон до сих пор в шоке.
— А Каминари вообще плачет снова. Посмотрите.
Денки действительно тихонько всхлипывал, глядя, как мы с Изабель катаемся по клумбе.
— Я не хочу в Имперский брак! Он опасен!
— И вы хотите, чтобы они однажды правили всей Империей? — тихо спросила Нира.
Мицуки с ухмылкой отпила чай.
— Именно потому и хочу.
— Это будут жестокие, умные, упрямые правители, — согласилась Лейса.
— И, возможно, немного психи, — добавила Тэншика.
— Как и положено правителям, — сказала Мицуки. — А пока...
Она встала, поправила мундир.
— КАЦУКИ! ИЗАБЕЛЬ! ЕСЛИ ВЫ СЕЙЧАС НЕ ВСТАЛИ И НЕ ПРИВЕЛИ СЕБЯ В ПОРЯДОК — Я ВАС ОБОИХ НАПРАВЛЮ В СТЕКЛЯННУЮ БАНЮ НА ТРИ ЧАСА С МОЛЧАНИЕМ!
Мы с Изабель одновременно отскочили друг от друга, как от пламени. Оба тяжело дышали. Глаза горели. Волосы — в листьях. Лица — в грязи.
Она кивнула:
— Пока ничья.
— Я тебя всё равно уделаю.
— Не сомневаюсь. Попробуй.
Мы поправили одежду, сели обратно за стол. Чай залит. Пирожные — раздавлены.
Но никто не сказал, что мы испортили день.
Наоборот.
Так выглядело детство будущих властителей.
С битвами. С порезами. С истериками. С плачущими герцогами.
И с матерями, которые — несмотря ни на что — всё равно улыбались.
Когда дверь в мою комнату отворилась, я сидел на полу. Весь в траве. В грязи. В пыльце. С разбитой губой.
И с выражением глубокой победы.
Масару, мой отец, вошёл — и замер.
Он всегда так делал, когда хотел сначала понять, взрыв это был, саботаж или личная инициатива наследника.
— ...Кацуки.
— А?
— Это ты?
— Нет. Это остатки меня. До того, как Изабель кинула в меня поднос.
— Поднос?..
Он зашёл, сел рядом на лавку, уставился. Его плащ мягко шуршал по полу. Он положил ладони на колени.
Выдохнул.
— Я на пять часов уехал в Верхнюю канцелярию. На пять часов, Кацуки.
— Угу.
— А ты... выглядишь как...
Он не договорил. Просто развёл руками в бессилии.
Я гордо ткнул пальцем в себя:
— Я держался. Она начала первая.
— Кацуки...
— Она назвала меня сквозняком! И сказала, что у меня лицо как у щенка, у которого отняли кость.
— Ну... это довольно точно.
— Папа!
— Ладно, ладно, — он вздохнул, потянулся за платком.
— Не трогай меня! Это раны чести!
— Это царапина и пыль. И ещё в ухе лопух.
— Специально. Маскировка.
Масару с трудом не рассмеялся.
Потом протёр лицо. Потом ещё раз выдохнул — долго, как генерал перед штурмом.
— Слушай. Кацуки. Я понимаю. Она — ледяной ураган. Ты — огненный смерч.
— Да!
— Но у меня просьба.
— Какая?..
— Можешь хотя бы... один раз, когда она тебя задевает... ну... промолчать?
— ЧТО?!
— Один раз, просто... не отвечай.
— Я же не дерево! Она скажет «дурак» — а я такой: «угу»?!
— Не «угу», просто молчи.
— Я не умею молчать! Я создан из мнения!
Масару вздохнул и прикрыл лицо ладонью.
Потом наклонился ко мне, обнял за плечи.
— Я прошу. Не потому, что ты слаб. А потому что ты сильный. А сильные умеют выбирать, когда драться, а не драться всегда.
— А если она...
— Если она снова кинется на тебя — ты отойди. Или спрячься. Или скажи «ладно».
— ...ладно?..
— Как будто ты выше этого. Ты же будешь Императором.
Я подумал.
Император.
Это звучало... громко. Как барабан.
Я прищурился.
— Только один раз.
— Договорились.
— Но если она мне снова в ухо попадёт — я разрешаю себе реванш.
— Обсудим. Когда она тебя снова отлупит.
Я фыркнул.
Он рассмеялся.
Мы оба сидели, и я вдруг понял — он гордится. Даже если не всегда говорит.
И даже если я весь в царапинах.
Он всё равно видит наследника.
А не просто ободранного пятилетку с лопухом в ухе.