Голубая дивизия

Присяга против коммунизма. Хорошая идея со стороны Испанского правительства, ведь я совершенно не желаю воевать за какого-то Гитлера. Принимая её, моя грудь разрывалась о традости.

Как только 24 июня от местного полицейского я услышал, что формируется дивизия добровольцев на восточный фронт, мать предложила мне этот выход из сложившейся ситуации в семье. Отец погиб, когда был в командировке — два года назад советский самолёт сбросил бомбу прямиком на дом его товарища в городишке Теруэль. Большое горе для семьи, особенно сейчас, когда деньги за него перестали приходить с места его работы.

Из Мадрида нас отправили в Германию. Пять недель обучения на полигоне в городе Графенвёр, и вот мы уже готовимся к отправке. Всего в дивизии немцы насчитали 18 тысяч человек, и в моих глазах это очень внушительная цифра. Понятия не имею, как там у коммунистов, но думаю,что мы быстро их раздавим, раз даже обычные добровольцы в таком количестве направляются на Москву.

Всех нас поделили на четыре пехотных полка и один артиллерийский, и как нам объяснили— это стандарт. Вообще на полигоне я оценил немецких инструкторов — они грамотные люди, основная их часть прошла гражданскую войну, а некоторые были ещё с первой мировой. Я впервые стрелял из винтовок и делал большие успехи на стрельбищах. Инструктора оценивали меня как опытного стрелка, а по завершению обучения с почётом вручили мне маузер 98к. Остальные же получили MP-40,а некоторым доставались даже MG34. На пулемёт назначались два человека —собственно стрелок, и помощник, в чьи обязанности входило прикрытие тылов и помощь при перезарядке.

Всем нам перед выступлением дали денег,точнее нашим семьям. Провожающая меня мать не рыдала, как остальные, а лишь попросила тихим голосом вернуться домой. Попрощавшись с семьями, мы пешим ходом отправились в сторону Польши.

Спереди идущие парни держали флаги Испании, а весёлый марш, воодушевлённый предстоящей победой, пел народные песни.

Это были первые дни похода...

В Польше мы останавливались в небольших городках, где парни всегда умудрялись достать алкоголь и нажраться. Мы были подготовлены к боям, но дисциплина была нарушена. Я слышал от местных критику в свой адрес лишь за то, что я являюсь солдатом голубой дивизии. Это обидно,но и наказание мы должны нести в полной мере все — нет смысла выделять себя из толпы и кричать каждой собаке, что ты честный и трезвый солдат.

Около четырёх месяцев ходьбы. Наши ноги привыкли к усталости, наши души начинали ныть по семьям, наши ботинки изнашивались, а неприятные инциденты с пьяными солдатами наносили потери ещё до начала первого боя.

Все эти месяцы я мечтал опустошить свою винтовку. В подсумке у меня была сотня патронов, а винтовка вмещала в себя только пять. При этом после каждого выстрела нужно передёргивать затвор, а в минуту я суммарно успевал сделать лишь десять.

Мы шли всё лето, а знойная жара русских простор заставляла нас всё чаще останавливаться. Знаете, что главное,когда вы идёте на столько дальние расстояния? Нельзя останавливаться. Ноги привыкают, но привычка быстро проходит, как только вы остановились посидеть.

Каждый день я беру свой дневники думаю, что написать в него, но чаще всего читаю старые записи и засыпаю. Я жду боя...

В середине нашего похода, спустя два месяца после учебки, нас охватил голод.Мы каждый день ждали подвоза еды, которая поступала к нам всё реже и реже.

Что я могу сказать об отношении германских солдат к нам? Они считали нас сосунками,не обученными крестьянами и сбродом. Принимая вправо, двигаясь по пыльным дорогам русских простор, слева от нас проезжали колонны немецких грузовиков.Солдаты из кузова плевали в нас, обругивали и показывали неприличные жесты, на что мы ни разу не осмелились ответить.

Это неплохо разрушало наши представления о войне. К голоду и издевательствам прибавилась ещё и следующая ситуация: связь с Испанским командованием была потеряна. Как только об этом узнала вся дивизия, на нас упал ещё больший голод.

Мы закрепились под Ленинградом, участвуя в его блокаде. Мы знали про голод в городе, и были с ним на одной волне.

Первый бой, октябрь 41. Я боялся, прятался в кустах и за деревьями, а сами мы рассредоточились по лесу. Громкие хлопки пулемётов, вскрики, истошные голоса русских, взрывы и свист пуль. Это всё,что я запомнил. Мы несколько дней боялись продвигаться дальше, а когда осмелились— поняли, что коммунисты давно отступили.Я сделал несколько выстрелов мимо, а сам чуть не схватил пулю в лоб, когда перемещался от дерева к дереву. Мы все так перемещались, нас не учили иначе воевать.

Некоторые после боя побросали свои винтовки и схватили русские пистолеты-пулемёты с трёхлинейками, про которые нам рассказал командир. Еда, фотографии, сапоги,столовые приборы, патроны и оружие —всё это мы собирали с убитых, плевав на все морали.

Мы закрепились под Ленинградом, в небольшом селе. Впереди суровая русская зима, а у нас нету даже средств передвижения для разведки. Каждую неделю грузовики с провизией забирают у нас вещи погибших— их жетоны, кителя, медали с орденами,фотографии семей и деньги. Как говорят нам — всё это отправляется к нам домой, но во время своей разведки с приятелем Бласом мы наблюдали, как немецкие солдаты остановились у дороги, разведя костёр из наших пожитков.

Полнейшее неуважение к нам по прежнему ослабляло моральный дух, но многие попросту привыкли и уже не обращали на это внимания.

 Выпал первый снег...

В канун рождества я сижу, прислонившись к дереву спиной. Блас сидит напротив и пишет письмо своей девушке, которая, скорее всего, его уже бросила. Я же держу в руках свой дневник, испачканный в грязи и мокрый от снега. Моя форма темно-серого цвета приобрела более белый оттенок, потому что снег с деревьев падает при малейшем нарушении покоя.

Как я вижу войну? Нас отправляют откуда-то куда-то, не сообщая намерений на наш счёт. Когда мы задаём вопросы, то всё это кончается руганью с начальством. Каждый день мы выполняем глупые приказы, при этом оставаясь голодными и замёрзшими. Сейчас я уже не знаю, хочу ли воевать на стороне немцев...

За пол года на фронте настроения в дивизии круто поменялись. Начинали за здравие,а сейчас... Парни в открытую заявляют, что проще сдохнуть здесь, чем голодать дальше и терпеть налёты русских партизан. Мы ждём лишь наступления немецких дивизий, когда наша 250 пехотная сможет соединиться с более сильными союзниками, и тогда мы сможем продвинуться хоть немного. Возможно, что это поднимет дух ребят, а возможно, что угробит...

Зима подходит к концу, а наши всё умирают. С каждым днём всё меньше...

Русские выгодно атакуют нас во время сурового снегопада. Привыкшие в таким погодным условиям, они не знают жалости и мастера неожиданных атак. Однажды зимой немецкие части подвезли нам новое оружие и как всегда новых солдат, которые меняются тут чаще всех остальных соединений. Мы даже не успели расчехлить новое вооружение, как тут же были атакованы коммунистами в белых накидках, которые несколько суток ждали момента. Откинув наши части от прежних позиций, русские забрали все виды вооружения, которые были приписаны нам. После этого случая, если мы слышали вдали выстрелы из немецкого нового оружия, то знали точно— стреляют красные.

Я спасался от обморожения под снегом, оставаясь там на долгое время. Снятые с мёртвых противников и своих парней шинели я использовал, как одеяла. Иногда приходилось греться нескольким сразу,что вызывало неприятные ощущения. Я возненавидел зиму больше всего на свете.

Нам почти ничего из главных штабов армии не сообщали. Мы были вне связи с родной страной с самой осени по настоящий момент. На все наши вопросы по этой теме нас конечно же посылали.

Сложно спать в лесу зная, что в любой момент придёт враг. Хоть мы и были на одной волне — голод, холод и потери ослабляли обе стороны — мы ненавидели друг друга за эти пункты. Я никогда не забуду, как нехотя отстреливались наши парни ночью. Без дополнительного снаряжения, чёткого командования и надежных оборонительных постов мы не могли сдерживать наступлений. Когда дело было совсем плохо, приходили немецкие соединения армии север с танками, и возвращали нас на прежние позиции.

Я начал забывать лицо матери. Когда я писал ей письмо в конце февраля сорок второго, я уже окончательно перестал верить в быструю победу на востоке. Сначала нам обещают победить за несколько месяцев, потом до рождества, а теперь?

Из солдат здесь много самых простых ребят. Они есть как с моего города, так и с близлежащих посёлков. Кто-то пивовар, кто-то водитель, а кто-то строитель. Всех их на войну вынудили нищета и желание отомстить. Некоторые пришли сюда позову правителей, которые агитационными плакатами созывали Испанцев сражаться за нашу свободу.

В своём письме домой я спросил, приходят ли деньги моей матери. В ответе, который я получил уже к середине весны, сумма составляла лишь половину обещанного. Дома я всё равно не заработал бы такой суммы, и придётся довольствоваться хотя бы этим.

Утром первого дня весны Блас застрелился. Последние несколько дней он сидел с одним письмом в руках, а как только я спросил его, что в нём, он послал меня.Естественно, я не ушёл и продолжил допытываться, за что заслуженно схватил по лицу.

После потери боевого товарища я остался совсем один. Редкие контакты со своими по объёмам не достигали даже того количества слов и информации, которыми я обменивался с более высшими званиями. Все разговоры с ними заключались в обсуждении позиций, а я у них был на хорошем счету. Были, конечно, ошибки, но у кого здесь их меньше— я не знаю.

В нашей части начались первые перебежки. Сначала мы просто не находили трупы, хотя потерю людей фиксировали, а как только заметили одного бегущего солдата в нашей форме к позициям русских — сразу сообразили, что к чему. Сами же русские, похоже, просекли фишку после пыток наших сослуживцев, и начали активно сбрасывать в районе наших позиций листовки с агитацией. В ней обещалось жильё, деньги,еда и обогрев, а после войны возвращение домой. Красивая сказка для тех, кому проще помереть от пули в упор, чем от холода зимой.

Начало весны 1942 года.

Вера в безупречную победу была потеряна ещё до рождества, и многие надеялись одержать её хотя бы к весне. Нашу дивизию немецкое командование по прежнему не снабжало нас информацией. Мы сидели в вакууме, лишь иногда с большими потерями и трудом отбивая атаки русских. Они же в большей мере приходились на самих немцев, но и пленные Иваны заявляли о желании прогнать с этих земель столь слабое звено, как испанских добровольцев.

Город по прежнему голодал, как и мы сами. Мы слышали о попытках немецких войск захватить город, так же слышали про их неудачи. Сидя под деревом с дневником в руках я рассуждаю, как просто было бы захватить город имени русского революционера.

Мы вновь закрепились в русской деревне. Редкие вылазки позволяли нам видеть Ленинград вдали, но мы никогда не пытались его захватить. Наши ряды быстро поредеют,если мы пойдём прямо на укрепления Иванов, и германские генералы это прекрасно понимали.

После долгих месяцев борьбы мы наконец-то снова смогли насладиться алкоголем. Мы начали помогать местному населению, за что получали тёплую баню, русский самогон и женщин. Каждый вечер я выходил на улицу из избы, чтобы насладиться спокойной обстановкой: мои парни в форме гуляли с очаровательными славянками, громко смеялись и выпивали. Не понимая языка,девушки общались больше друг с другом, изредка посмеиваясь и целуя приглянувшихся солдат.

Сам же я помогал местным старикам и женщинам отстроить ветхий сарай для скота, который обрушился под толстым слоем снега.

Несколько человек из деревни знали наш язык,поэтому мы свободно общались с помощью переводчиков с мирным населением. Были и неприятные ситуации: в самом начале,когда мы только зашли в деревню, маленький мальчик, начитанный пропагандой и прочим красным бредом, взял ружьё отца, который в тот момент защищал Ленинград. Выйдя на улицу, он направил оружие в нескольких солдат, на что получил несколько пуль в грудь. Как оказалось — ружьё парня было без патронов.

Нам пришлось помочь отстроить местную мельницу, за счёт чего после оттепели мы смогли каждый вечер наслаждаться тёплым хлебом хозяек. Даже не зная языка(а многие солдаты уже начинали говорить отдельные фразы на русском) мы могли часами смеяться и играть в карты.Названия, конечно, у русских карточных игр, были своеобразными: очко, дурак...

Летом нам пришлось покинуть деревню. Командование перебрасывало нас ещё ближе к Ленинграду, практически вплотную. Русских оттуда прогнали немецкая пехота и танки. На своём пути мы не редко встречали неопознанные по нашему незнанию техники подбитые горелые танки. Иногда в них оставались тела, с которых парни снимали ордена. «Вернусь домой — продам за хорошую цену» - типичная отговорка мародёров. Но пока дело не касается еды,в который мы вновь начали нуждаться,нас это не особо тревожит.

Многие из нас страдали намного сильнее, чем тогда, до попадания в деревню. Но ничего мы поделать не можем, и снова мёрзнем,голодаем, умираем.

Мы всю весну и первую половину лета провели на позициях. Я каждый день, сидя в окопе, удивлялся русской природе. Дождь не давал нам перегреться в обмундировании, а засушливая погода в здешних краях очень редкая. Сидели мы среди поля, а по всем сторонам вокруг — бескрайние леса.В каждом из них, буквально под каждым деревом, может сидеть по снайперу. Но нет им смысла убивать обычных солдат,а если они и сделают это — наши устаревшие немецкие пушки, доверенные нам с большими уговорами, разнесут их позиции в щепки,и размажут по их же красивой природе.

Поле было всё в пшенице. Если Иваны пойдут на нас с артиллерией — их ждёт неприятный сюрприз, ведь это их город голодает в нескольких десятках километров.

Мои парни озлобленны, как и я сам. Иногда мы прямо в окопах тренируемся рукопашному бою, чтобы хоть как-то вымесить свою злобу. Мы целый год не видели дома, семьи.Нам обещали быструю победу за пару недель, а как итог — без связи, без еды и патронов мы сидим в своих лужах год, не имея права высказаться своему правительству. Как сказал один из наших,вернувшийся из госпиталя — правительству нашей страны лично Гитлер сообщил, что неполадки со связью не могут быть устранены, но с нашей дивизией всё в полном порядке, и мы участвуем в операции по захвату Ленинграда.

Нашему удивлению не было предела. Мы не знали,кто хуже в этой ситуации — немцы, так нагло обманывающие нас и наше правительство, или же те люди, которые отправили эту проклятую дивизию в помощь вермахту.

Сидя в мокром окопе, я получил письмо от матери. К обсуждению бытовых проблем была приложена фотография всей семьи, которая долгие годы после переезда стояла на тумбочке перед её кроватью. Так же она сообщила, что деньги за моё присутствие в России неплохо оплачивается, но всё по прежнему не доходит до обещанного.

Фотографию я прилепил на приклад своей всё той же винтовки, гордо врученной лично мне от инструктора. На ней я обжился несколькими отметинами, оставленными ножом — отсчёт убитых на этой войне. Каждый день, лёжа на своём посту и, прикрепив на винтовку оптический прицел, мой подбородок упирается в маленькую сестру, которая недавно пошла учиться.

В середине августа нас перебросили ещё ближе к городу. По прежним заявлениям от начальства нам казалось, что мы и так слишком близко, но с каждым приказом о перемещении мы оказывались всё ближе и ближе к городу.

Здесь мы пробивали коридор к городу. Бесконечным казался нам путь до Ленинграда, а бои с Иванами всё больше нам надоедали, как и глупые потери своих ребят.

А поле созревало. Кто-то в шутку предложил построить мельницу, а после этой фразы весь отряд загрустил. Прошёл год, и я вновь привык к недоеданию. Хотя провизию нам начали поставлять в более значительных количествах, чем в прошлом году. Тем временем русские тоже пробили коридор до Ленинграда, в связи с чем дела с едой там улучшились.

Совершенно необъяснимая на тот момент ситуация произошла с нами тем же летом. Как и всегда ранее, наши дозорные объявили тревогу — идут Иваны. Когда я смотрел на них в оптику, то видел их неухоженную одежду. Кто-то был вовсе без гимнастёрок,а белая майка очень хорошо выделялась на фоне леса. Некоторые даже были в немецкой форме, в крови и дырках. Они бежали к нашим позициям совершенно не обращая внимания на огонь, ведущийся нами. После ранения русские падали, а те, кто мог идти, отступали. После двадцати минут боя Иваны отступили. Раненные,они кое-как отходили от прежних позиций обратно в лес. Мы решили не стрелять им в спины, по большому факту из-за того,что их стало жалко. Даже мы по сравнению с ними в хорошей форме и более сыты, чего нельзя сказать по их истощённым телам. Через несколько минут мы услышали стрекотание русского пулемёта...

В этом бою я не целился в них. Это может прозвучать как оправдание, но на самом деле мы были похожи с ними. Я давно заметил, что из всего отряда точно стреляет лишь небольшая группа людей.Основная же масса лишь поливает огнём врага, особо не пытаясь его зацепить или пришлёпнуть. Что это — не профессионализм, или же сочувствие?

Можно долго рассуждать на эту тему. Ведь мы такой же народ, как и Иваны. Красный, не красный — какая разница? Нас всех вынудили обстоятельства на эту войну,и я прекрасно понимал это... но бил по Иванам точно. Я озлоблен на войну, на своё командование, на врагов, которые атакуют в столь неудобные для нас моменты, и единственный способ успокоить нервы хоть на небольшой промежуток времени — сигарета и убитый Иван, а лучше всё сразу.

Осень прошла слишком спокойно. Бои в основном проходили южнее нас, там немецкие танковые дивизии боролись с изредка попавшимися танками русских, но иногда принимали и бои с пехотой. Мы же здесь всего лишь присутствовали, продолжая развлекаться в русских сёлах.

Мы были добры к мирным жителям. В нашей дивизии было слишком много воров и алкоголиков, такое чувство, что мы и не солдаты вовсе. Нулевая дисциплина, и восстанавливалась она лишь тогда, когда русские прорывали первые фланги нашей обороны.

Любой испанский офицер был готов украсть у своего же товарища дорогую вещицу, а затем подарить её первой попавшейся девушке. Я и сам был свидетелем подобного,чего уж там говорить про рассказы у костра, сплетни.

Наши миномёты стояли за чертой села. Сами миномётчики знали, что чем больше народу они скосят своими снарядами, тем больше шансов у них выжить. Конечно, так в каждой части, наверное, но здесь всё иначе. Наша тактика жила одним днём — лишь бы пережить этот бой, тратя всё добро: патроны, снаряды, бинты.

На моих глазах в осенних боях 1942 года погибло несколько тысяч солдат. Вновь взяв перо в руки, и начав строчить письмо домой, я не утаил своего удивления, что до сих пор жив. После смерти своего другая так и не смог ни с кем подружиться здесь, но поддерживал общение с более высокими чинами. Изредка намекая им на повышения, я дошёл до неплохого звания, за что семье увеличили выплаты. Сам же с повышением я ничего не получил, и лишь мысль о благосостоянии дома меня тянула вперёд, в новые и новые бои.

Немногим более, чем за год, на моей винтовке уже имелись двенадцать отметок штыком,особо крупного размера — расстрелянные мною комиссары, офицеры. Обычных же солдат я не считал, да и спорный это вопрос.

Определённое мнение у меня сложилось о русских, отличное от многих в дивизии. По мне,так это безвольный народ, который сзади подгоняют специальные отряды, чтобы солдаты не стали отступать. Так было в том бою, который в своём дневнике, в отличии от всех других, попытался кратко описать. Позже мы выяснили, что у русских появились заградительные отряды, которые гонял народ вперёд. Иногда у этих людей нет даже винтовки, и им приходится бежать с тем, что они находят по дороге.

Многие парни в отряде думают, что это патриотический дух их так влечёт. Я видел в оптическом прицеле эти лица, полные отчаянья. Я долго рассматривал в доверенную снайпером винтовку глаза солдат противника, когда мы сидели в засаде. Офицерские глаза полны хитрости и безжалостности, а вот у обычного солдата там пусто. Играя вечером у костра, они лишь создают впечатление, как будто там по собственной воле, и очищать от врага территории им в радость. Они бесстрашны лишь там, у своего костра вечером, с банкой тушёнки на пятерых, да дырявой гармошкой.

Октябрь 1942 года, началась осень. Нас вновь ждут непроходимые снега, мороз ниже 40 градусов, нехватка еды и патронов. Но сейчас наступила пора дождей, и я вновь сижу в своём окопе, со стенок которого на мою каску с флагом Испании падают капли.

В одном из боёв меня накрыло снарядом. Я очнулся лишь на кровати в медицинской части Вермахта. Пристав, я попытался закричать. Впрочем, это у меня получилось само: слева от меня лежал парень без куска головы, но с открытыми глазами и шевелящимися губами. Я кричал так, словно штык врага пронзил моё достоинство.

Прибежавшие на помощь санитары усыпили меня лекарствами, от которых я оправился лишь через день. Осколок в ноге, осколок в голове — этим я поплатился в боях за немецкую идеологию.

Вернувшись на фронт я увидел кучу незнакомых лиц. Одна неделя поменяла в дивизии многое,и как оказалось, недавно прошёл крупный бой, унёсший жизни некоторых унтер-офицеров,которых я знал лично.

Выпал первый снег. До самого рождества мы сидели в вырытых в сезон дождей окопах,и уже довольствовались ветхими штабами,где спали и грелись.

Каждый день один человек из нашего отряда отправлялся за едой. Редко удавалось наткнуться на мясо, но в такие моменты радость переполняла нас.

Рождество. Вчера пришла посылка, в которой лежал кусок настоящего шоколада. Еда здесь по прежнему была ниже среднего, поэтому таким посылкам я радовался словно ребёнок.

Недалеко от нас Иваны готовят что-то грандиозное. Немецкое командование ни раз сообщало нам, что русские готовят прорыв. Офицеры будто специально проверяли нас на прочность, ведь после каждой такой связи с генералами мы приходили в боевую готовность, чистили оружие и технику, с трудом отбитую у противника.

Позади нас содержалось большое количество немецких частей. Они были и спереди, и мы здесь являлись серединой всего фронта. Нередко мы слышали звуки гусениц, и даже пару раз видели сами танки —немецкие бригады с отличительными знаками по бортам танков «тигр» и «T-V»(скоро их начнут называть «пантера»).

Иногда случалось и такое, что наши парни, или же сами немцы, начинали стрелять по своим. Только спустя драгоценные минуты удавалось связаться с танкистами и сообщить об ошибке. В таких боях мы теряли пятую часть от того состава,который оставался на поле боя с Иванами в обычном наступлении.

Февраль 1943 года. Наступление Иванов.

Рано утром мы пошли в наступление. Это уже не то, что было в 41, и это наступление заканчивается в деревне «Красный Бор»,где мы должны встретиться с превосходящими силами противника, и как можно дольше сдерживать удар. За всё моё прибывание на фронте, а это как-никак с самого первого наступательного марша, эта операция — самая крупная. Забегая вперёд могу с точной уверенностью заявить —это также самая знаменитая операция. Иваны прозвали её «Полярной Звездой», мы же - «Кровавым Бором».

Завязались ожесточённые бои. Крупнейшие потери, и всего 4 тысячи личного состава дивизии под одной деревней. Мы не знали точное количество вражеских сил, но между генералами я слышал мелькающие цифры, в основном это более сорока тысяч солдат!

Впервые дни я не знал усталости. Мы лениво окопались и ждали подступления врага. Первым делом гусеничный ход, затем сами Иваны...

Я терял товарища за товарищем, все мои знакомые получали пули. Я видел их измученные лица во время мелкого затишья.Видел те ужасные гримасы, построенные в их промёрзших, израненных лицах.

Для врага мы были слабым звеном, но довольно долго удерживали свои позиции перед противником, силы которого превосходили наши в десять раз.

Вы представляете себе ситуацию, когда по вам стреляет винтовка, пуля которой в состоянии снести вам пол головы, а вы не можете выявить, откуда ведётся огонь? Это ужасное чувство приближающейся смерти и паники внутри от того, что тыне можешь разглядеть очертания человека среди снегов и заснеженных деревьев и то прекрасное чувство, когда ты наконец-то увидел точку огня, смог поразить цель и дальше продолжать наблюдение.

В крупных столкновениях такого не было. Никогда не забуду картину, когда на фоне горящего дома наши парни встали из окопов, и пошли на вражеские позиции. Половина из нас уже была с оружием,позаимствованным у Иванов. В дивизии давно ходили слухи, что их оружие превосходит все МР-40, особенно их легендарный ППШ, который пленные называли«папаша».

Через две недели мы были вынуждены отойти. Передав эстафету немецким соединениям, мы принялись отступать далеко в глубь Белоруссии. Весь оставшийся 1943 год мы отходили всё дальше и дальше, а в октябре нашу дивизию вернули на родину.