Жемчуг
Поместье Эхоров. Сентябрь 1980 года.
Ветер шуршал листвой древних дубов, словно перешёптывался с духами леса, обрамлявшими поместье Эхоров. Воздух был насыщен предвкушением дождя — прохладная сырость поднималась от земли, стелилась по траве и пробиралась под кожу, но небо ещё хранило обманчивую ясность. Где-то на горизонте сгущались тучи — медленные, свинцовые, тяжёлые, как горе.
Внутри роскошного дома стояла вязкая, почти гнетущая тишина, нарушаемая лишь мягкими шагами по коврам, шорохом тканей, да изредка — сдавленными всхлипами за закрытыми дверями.
Пожилая женщина стояла у камина в большой гостиной. Её фигура — прямая, неподвижная, как выточенная из мрамора. В тонких, бледных пальцах она сжимала кольцо — жемчужный артефакт, созданный её племянницей Яшмой. Оно должно было стать подарком для новорождённой девочки. Теперь же — напоминанием. Памятником. Осколком того, что не сбылось.
Глаза женщины, холодные, как замёрзшие озёра, оставались сухими, но в их глубине клокотала буря. Не плачущая женщина — ледяная королева, сдерживающая гнев и боль одними только усилием воли.
Тяжелая дверь распахнулась с резким скрипом.
— Мадам Алмаз… — голос был хриплый, словно простуженный, но за ним стояла сила. Из полумрака проступила высокая фигура мужчины. Свет из камина зацепился за его глаза — те же голубые, что и у неё. Зеркала. В них метались отчаяние, гнев и унижение.
Алмаз обернулась. Повернулась медленно, словно морозный ветер скользнул по комнате. Её взгляд был холоднее, чем ледяная вода в колодцах Севера.
— Вы должны уехать, — сказала она. Голос — ровный, отточенный, как заклинание. — Уехать и больше не возвращаться.
— Но… как же Же… — начал он, но Алмаз подняла руку, и воздух в комнате мгновенно стал плотнее, тише.
— Жемчуг останется здесь. С семьёй. И я очень надеюсь, что вы не попытаетесь установить с ней связь.
— Но она моя дочь, — выдохнул он, и в этом дыхании дрогнул весь мир. — Я имею право знать её. Видеть, как она растёт. Говорить с ней…
Он замолчал. Что-то в её лице изменилось. Нечто такое, что заставило его осечься. И тогда, будто медленно вспоминая чужую правду, он спросил:
— Вы… вы думаете, что я причастен к смерти Яшмы? К смерти моей жены?
Его голос сломался. От боли. От абсурдности. От ужаса мысли, что кто-то мог поверить в это.
Алмаз не ответила сразу. Пальцы сжали кольцо сильнее — так, что жемчуг будто скрипнул под её рукой.
— Давайте не усугублять, — произнесла она, как приговор. — Я позволяю вам уйти без последствий. Но Жемчуг… никогда не должна узнать, кто её отец.
Он отступил на шаг. Как будто удар пришёлся не в грудь — глубже, в душу. Потом...
...
Громкий удар двери вырвал девочку из мыслей.
Она сидела на широком подоконнике, босыми ногами поджав под себя тёплый плед, прижимая к груди потрёпанный дневник. Кожа на обложке давно потемнела от времени и прикосновений, а страницы хранили тайны, которые она пыталась тщетно разгадать.
На кровати играла старая музыкальная шкатулка — мелодия лилась тихо, будто стараясь не потревожить хрупкое равновесие в комнате. Звуки кружились в воздухе, сплетаясь с дождём, который лил за окном, как будто не мог остановиться. Капли глухо стучали по стеклу, и в этом ритме было что-то навязчивое, тревожное — словно кто-то пытался достучаться до неё из другого мира. Из прошлого. Из снов.
Но это был не призрак.
Это был её кузен.
— Хельга! — голос мальчика эхом прокатился по коридору, будто спугнул тишину. Он влетел в комнату, растрёпанный, как всегда: рыжие волосы торчали во все стороны, жёлтые глаза сверкали возмущением. — Ты опять тут? Все уже ищут тебя!
— Пусть ищут, — тихо сказала она, даже не обернувшись. Её голубые глаза были прикованы к саду. Размытые тени деревьев казались ей пленниками тумана — такими же одинокими и потерянными.
Кузен фыркнул, тяжело вздохнул и, не сказав больше ни слова, уселся рядом. Подоконник жалобно заскрипел под его весом.
— Опять этот дневник? — Он наклонился, пытаясь заглянуть в жёлтые страницы, но Хельга молча прикрыла их ладонью.
— Не твоё дело, Янтарь.
— Конечно. Как всегда, всё не моё дело, — пробормотал он, закатывая глаза. — Только вот если бабушка узнает, что ты снова копаешься в прошлом…
— Она не узнает, — отрезала Хельга. Её голос был острым, как щелчок ветки. Затем она захлопнула дневник — аккуратно, почти с благоговением — и на мгновение в комнате воцарилась тишина.
Янтарь посмотрел на неё. И вдруг в его взгляде появилось что-то тёплое.
— Ладно, — сказал он. — Только… если вдруг понадобится кто-то, кто будет рядом… Я здесь. С тобой.
Хельга на секунду позволила себе улыбнуться. Тихо. Почти незаметно.
За окном дождь усилился, смывая границы между небом и землёй. Мир за стеклом расплывался, как старое воспоминание.
— А! Точно! — Янтарь вскочил, будто его уколола игла. — Все уже собрались! Ты не забыла? Мы же в Косой переулок идём! За покупками!
Хельга вздохнула. Медленно спрятала дневник под подушку. От одной мысли о поездке у неё внутри поднималась волна тревоги — улицы, магазины, чужие взгляды… толпа.
— Я не понимаю, зачем мне туда идти, — пробормотала она, поправляя выбившуюся прядь за ухо. — У нас есть библиотека. Я могу учиться здесь.
— Ага, конечно, — буркнул Янтарь. — И как ты собираешься учиться магии, если даже палочку не выбрала?
Хельга помрачнела. Она действительно всё ещё была без палочки. Бабушка Алмаз запрещала ей использовать магию до школы, опасаясь, что дикая сила, бурлящая в ней, вспыхнет слишком ярко — и кого-нибудь привлечёт.
— Ладно, — сдалась она. — Но если кто-нибудь будет на меня пялиться — я уйду.
— Ха! Да все и так будут пялиться! — расхохотался Янтарь. — Мы же Эхоры! Нас и без палочек видно за версту!
Хельга опустила взгляд и сжала пальцами кулон — маленькую жемчужину на тонкой цепочке. Последний подарок от матери.
— В этом-то и проблема, — тихо сказала она. И никто не ответил. Даже дождь.