1
Я сидела за большим прямоугольным кухонным столом, вокруг меня были родственники, которые на самом деле были для меня никем, за исключением Руби. Руби была единственным родным мне человеком. Единственным, кто хоть немного во мне нуждался, а я в свою очередь безмерно нуждалась в ней.
Все мои тети и дяди собравшиеся здесь спокойно пили и ели. Как будет ничего не было, как будто ничего не случилось. Мерзко. Я даже передать не могу, как мерзко мне было.
Руби сидела во главе стола черная как грозовая туча, опустив голову вниз, не имея сил поднять ее и сказать хоть что-то. Она вся дрожала.
Я не плакала. По крайней, мере упорно старалась не заплакать. На самом же деле огромный, колючий ком уже сидел у меня в горле и я как умалишенная пыталась его сглотнуть.
Они перешептывались. Я слышала это. Во мне начала кипеть злость. Она сдавила грудь и сердце, мне стало тяжело дышать. Разум затуманила злость, накопленная долгими годами. Во мне росло дикое желание встать и вывернуть этот стол, смести с него все, разгромить весь дом и убежать. Убежать далеко- далеко, где никто меня не найдет, где я растворюсь в огромном пространстве.
Резко поднявшись изо стола я опрокинула кувшин с водой. Я стояла как камнем прибитая, не в силах и двинуться.
Руби подняла голову. Её измученный взгляд уколол мое сердце. Вдохнув полные лёгкие колкого воздуха, я двинулась к двери своей комнаты.
- Уже уходишь? Спросил один из родственников, имена которых я даже не могла вспомнить.
В этот момент желание развернуться и врезать этому ублюдку по самые гланды взяло верх. Со всей силы я въехала с ноги ему в челюсть, перевернула стол, еда находящаяся на нем опрокинулась на присутствующих.
- Жрите на здоровья. Выкрикнула я.
Поднялся шум, крик, всё засуетились. Тем временем я незаметно проскользнула в свою комнату.
Окно было настеж открыто, из него дул пробирающий до костей январский холод. По небу были рассыпаны звёзды, светила яркая луна. Прильнув к стене, я скатилась на корточки и закрыла ладонями глаза.
Слезы не лились, было трудно дышать, будто весть воздух был отравлен чем то колючим, проникающий в каждую клетку и отравляя ее. Сердце бешено билось, во мне все ещё кипела злость и обида. На меня будто давили тиски, давление, как на самом темном дне океана. Хотелось раствориться в воздухе, разойтись на молекулы. И никто не понимал моей боли, никто не понимал как больно терять свой единственный лучик, свой маленький мир.
Никто не понимал, как тяжело хоронить свою родную мать.
Не знаю сколько времени я провела в таком состоянии, но из своих мыслей меня вывел скрип двери. Это была Руби.
Она бесшумно зашагала в мою сторону и присела рядом.
- Тебе очень сложно, я знаю. Сложнее чем мне, ведь она твоя родная мать. Хотя она и была мне не родной, я любила ее не меньше твоего. Голос руби дрожал как осиновый лист, казалось она вот-вот розрыдаеться.
С менуту я помолчала.
- Тебе тоже не легко, ты старшая и многое берешь на себя. Похороны, помяннальный ужин, пашешь на работе.
Руби поджала губы и воцарилась неловкая тишина.
Я решилась задать терзающий вопрос.
- Зачем ты позвала этих людей. Они не были близки маме. Только выклянчивали деньги и злоупотребляли ее добротой.
- Я не могла их не позвать. Перед смертью мама попросила меня сделать все как полагается, я не могла не исполнить ее поселению просьбу.
Снова наступило молчание. Как я и думала, это было в репертуаре мой мамы. Помогать всем, отдавать последнее и забывать о себе. Что я хотела от глубоко верующего человека? Мы никогда не отличались богатством, но на пожертвования в церкви мы всегда выделяли чуть ли не половину нашего бюджета.
Мама, моя милая, добрая мама. Если бы рай существовал она бы попала туда без вступительного экзамена.
- Я больше не пойду в церковь. Твердо сказала я. - Ты знаешь, что я атеистка, но ходила туда только ради матери. Не имею желания видеть эти наглые морды, жалостливые взгляды.
- А как же Мейсон?
Мейсон. На какое-то время я совсем забыл про его существование. Мой любимый. Я почувствовала как мне не хватает его объятий прямо здесь и сейчас. Мы были знакомы с детства. Нашим общим местом была церковь. Мейсон так же как и моя мама глубоко верующий. Он всегда заводился, когда я говорила, что я атеистка. Такой смешной и милый. Только мой.
- Ему может не понравиться мое заявление. В голове я уже прокручивала, как объяснить ему все.
- Тебе не надоело? Он крутит тобой как хочет , а ты ведешься. Отчитываешься перед ним как ребенок. Тебе 17, ты взрослый человек, по крайней мере достаточно взрослый, чтобы решать, что и как тебе делать.
Я помолчала. Мысленно закатила глаза. Как бесит, когда она лезет не в свое дело.
- Это моя жизнь, Руби.
Руби поднялась с места и развернулась к выходу, но перед тем как уйти добавила
- Ты и вправду стала жесче.
Жесче? Да, смерть матери меня сломила до конца. Я стала больше показывать свои эмоции, но та агрессия, которая скопилась во мне за многие годы все равно таилась где-то в глубине души. Лежала на мне тяжким грузом.
Я стала сильнее, но так было далеко не всегда...