Часть 6
Как она шла по улицам, заливаясь горькими слезами и обращая на себя внимание прохожих, не задержалось в её памяти, слишком много было пережито сегодня. Не раздеваясь, она упала на кровать и уткнулась в свою мягкую подушку красного цвета.
"Это его любимый цвет... — молнией пронеслось в голове, и она перестала плакать. Неимоверно много слез. — Хватит с меня этого, я отпустила его из своей жизни сегодня и теперь должна выпустить из сердца."
Пройдя на небольшую кухню салатовых оттенков, Чиджин начала открывать все подряд полки в попытках найти рулон больших мусорных мешков. И вот у неё в руках уже мешок, а она сама бегает по квартире и сбрасывает в него все, что хоть как-то напоминало о Чонгуке: всяческие фотографии и плакаты, альбомы группы и абсолютно всё красное. Она теперь люто ненавидит красный, в который, не подумав, окрасила волосы. В идеале она бы хотела съехать и из квартиры, хранившей столько воспоминаний о нём, но на это не было возможности.
Из-за этих реформ в квартире был жуткий беспорядок и всё валялось либо на полу, либо на стульях и диванах.
Её тонкие пальчики резко схватились за очередную фотографию, намереваясь также скинуть ее в мешок, но Джинни остановилась, вглядываясь в два счастливых лица, и столько воспоминаний волной нахлынуло на неё, что она задыхалась под их тяжестью. По щекам снова протекла одна слеза, послышался звон битого стекла от соприкосновения яростно брошенной рамки с фотографией и жесткого светлого паркета. Она медленно опустилась на колени и удивилась.
"Что со мной?"
Собирая осколки с пола, Чиджин несколько раз порезалась и даже не заметила этого: боль не чувствовалась совершенно.
Кровь стекала с её раненых рук, ну а она думала. Думала о нем.
"Люблю... Не хочу отпускать... Но..."
От раздумий её оторвал звонок в дверь и затем нетерпеливый стук, ведь Чиджин сидела и недоуменно смотрела на дверь, не собираясь даже шелохнуться в её сторону. Никто не должен был приходить, никто не знал, что она снова живёт здесь. Она всё же не торопилась открывать дверь, мало ли кого могло занести сюда почти в двенадцать ночи.
— Чиджин! Чиджин, я знаю, ты здесь, открой! — услышала девушка голос за дверью, точно принадлежавший Чону. — Нам нужно поговорить, пожалуйста!
Неуверенными мелкими шагами она приближалась к двери и дотронулась до ключа, но что-то не давало повернуть его.
— Ну и ладно, не хочешь открывать – не открывай. Я разбужу твоих соседей, а ты хотя бы выслушаешь меня. Я... понял. Я разобрался наконец в своих чувствах, и, по-моему, наша дружба кончилась ещё до всего этого. Я и не заметил, как перестал воспринимать тебя, как друга.
Джинни лбом уперлась в дверь и уже который раз за сегодня начала плакать. До ушей сквозь дверь донесся судорожный вздох, и Чонгук продолжил:
— Кроме тебя у меня никого не было, и никто не приносил мне столько счастья, сколько приносила ты. Даже если ты сейчас вновь оттолкнешь меня, я буду рад, что ты хотя бы узнала о моих чувствах, Чиджин. Я люблю тебя...
Ключ в замке два раза обернулся...
Дверь с характерным скрипом отворилась, и красные от слёз глаза девушки прошлись по песочного цвета ботинкам, перешли на обтягивающие светлые джинсы, дошли до белой футболки, но взглянуть выше не посмели. Они будто вечность так простояли: он разглядывая лицо Чиджин, она судорожно дышала, боясь посмотреть на него и устремив взгляд куда-то за его плечо.
— Нуна... — он протянул руку, чтобы дотронуться до Чиджин, но тут же, по неизвестной даже ему причине, резко отдернул её.
— Ты тут долго собираешься стоять, дурень? — с недовольным видом пробурчала девушка, делая шаг назад и пропуская гостя. Она не стеснялась разгромленности квартиры, ведь всё-таки это было сделано из-за Чонгука.
Он вошел и взглядом обвел комнату.
— Что здесь?.. — Гук заметил фотографию, которая две минуты назад была безбожно брошена на пол, и капельки крови на полу в осколках, из-за чего он покосился на руки Чиджин. — Джинни, твои руки!
Он побежал по знакомой квартире на кухню за аптечкой. Чиджин лишь удивленно наблюдала за ним. Когда же парень показался в гостиной с серой коробкой в руках, он первым делом усадил девушку на кресло, а сам устроился перед диваном на корточках. Чонгук взял ватку, смочил её в антисептиком и, с нежностью взяв руку любимой, начал аккуратно её обрабатывать, иногда поглядывая на её морщившееся от неприятных ощущений лицо.
— Зачем ты так? — спросил он.
— Я хотела выбросить всё, что хоть как-то напоминает о тебе, — не скрывая, выпалила она и грозно посмотрела в его кофейные глаза. — Зачем ты пришёл?
Чонгук лишь вздохнул. Он закончил обрабатывать ранки на руках и и теперь просто не выпускал их из своих теплых ладоней.
— Я же сказал тебе, пока был за дверью. Я люблю тебя, прости, что так поздно это понял...
— Ты не любишь меня, Чонгук, — внезапно громко сказала она, отчего парень лишь дернул головой и вопросительно посмотрел на неё. — Это просто привязанность, ведь мы столько лет были вместе.
— Нет, это любовь. И, прошу заметить, взаимная, — он хмыкнул.
Он сел на подлокотник темного кресла и приобнял Чиджин за плечи. Девушка хотела оттолкнуть его и выгнать,но так хотелось побыть рядом с ним, что она ничего не предприняла и осталась в том же положении. Они так долго сидели молча, раньше такое происходило часто, ведь их девизом было: "Если нечего сказать, значит, ничего говорить и не нужно."
Но Чонгук всё-таки прервал затянувшееся молчание:
— Будь моей, прошу.. — прошептал он в самое ухо Чиджин.
— Но, Гуки, ты же уедешь скоро. Даже если я соглашусь, ты покинешь меня.
Он призадумался, видимо о чём-то вспоминая, и тут его лицо озарила счастливая улыбка.
— Если ты согласишься, я помогу тебе стать нашим менеджером, и ты будешь просто обязана разъезжать везде с нами, милая, — он встал и вновь опустился перед ней, заглядывая в самые глаза с такой нежностью, что отказать было невозможно. — Чиджин, я задам этот вопрос один единственный раз и, если ты откажешь, тут же уйду из твоей жизни, — он шумно вдохнул, чтобы собраться с силами. — Ты будешь моей девушкой?
— Я... Д-да... Да!
Она повалила любимого парня на пол, сжимая в крепких объятиях и целуя в губы. Оторвавшись от поцелуя, она прошептала:
— Я больше никогда не уйду, Гуки, обещаю...