Глава 19
Глава девятнадцатая
На следующее утро после завтрака в палату ворвалась рассерженная Ирка и выпалила:
– Вер, можно тебя на секунду?
Диана с горячей плойкой в руках колдовала над прической Амелии. Без привычного жуткого макияжа Циглер действительно выглядела совсем по-другому. Я предвкушала, как обалдеет Даня, когда увидит партнершу по вальсу...
– Все в порядке? – спросила Амелия, оглядывая возбужденную Ирку.
– Пока что да! – ответила Третьякова. При этом не сводила с меня выразительного взгляда. – Но с Верой о-очень надо поговорить...
– Иду, иду, – проворчала я, поднимаясь с кровати.
Сердце неприятно екнуло.
– Что такое? – спросила я у Третьяковой, когда мы вышли в коридор.
– Я сегодня все-таки решила проследить за Оксаной... – начала Ирка.
– Господи, Ира, ну зачем? – перебила я.
– Погоди! – поморщилась подруга. – Ты в курсе, что она с весны не одну тебя изводит?
– Это как? – не поняла я.
– А вот так! Я встретила их в лесу с Люсей. Оксана наезжала на Антоненко, а та в три ручья рыдала.
– А почему ты решила, что Оксана ее с весны изводит? – по-прежнему не врубалась я.
– Я дождалась, пока Соболиха уйдет, а потом перегородила путь Люсьене. Так вот, она получила от Оксаны такую же записку. Она сама мне об этом рассказала. Текст в ней – один в один!
– Но что она хочет от нас обеих?
Я понятия не имела, что связывает меня и Люсю Антоненко... Теперь мне чудился всемирный заговор. Возможно, Соболь собралась в этот лагерь не из-за Марка, а из-за неприязни ко мне и Люсе?
– От тебя – Василевского! А от Люси – четверку по русскому языку за год.
– Но каким образом Люся может повлиять на оценки других учеников?
– Откуда я знаю, Азарова? – кипятилась Ирка. – Как я поняла, Соболь чем-то шантажировала Люську... Пронюхала о ней что-то такое, о чем никто не знает. Сегодня вечером она будет ждать у недостроя вас обеих. Возможно, поставит новые условия...
– Да пошла она! – рассердилась я. – Сама не пойду и Люсе не советую. Ты вообще сказала Антоненко, чтоб она не смела туда соваться?
– Да какое там! – поморщилась Ирка. – Эта дурында Люсьена так убивалась, что ей страшно. Я ее рассказ-то разобрать еле смогла...
До концерта я ходила как в воду опущенная. Недалеко от танцплощадки устанавливали сцену и готовили дрова для большого костра. Амелия, Даня и Диана, хохоча, репетировали танец. Ирка куда-то умотала с вожатым, а Никита играл в футбол – наш отряд дошел до полуфинала. Впервые за долгое время я ни за что не была ответственна и слонялась без дела. Предчувствие чего-то нехорошего не покидало.
Мне удалось выловить Антоненко у столовой, она понуро прогуливалась в своей яркой красной панаме.
– Люся! – зашипела я. – Иди сюда!
Люсьена, оглядываясь по сторонам, подошла ко мне.
– Что такое?
– Я знаю, что Оксана тебя сегодня тоже позвала к недостроенному корпусу.
Губы Люси тут же странно задрожали.
– Ой, Вер... – испуганно начала Антоненко.
– Почему она тебя шантажирует? – спросила я.
– Не могу сказать! – выдохнула Люся. – Пойми, Вер, это мой секрет... За молчание я ей четверку по русскому языку обещала. У меня связи есть. Только в итоге договориться с русичкой не получилось. Теперь Оксана мне прохода не дает и хочет всем тайну рассказать...
– Хорошо. Тайна так тайна. Когда начались угрозы?
– С мая, когда она контрольную на трояк написала... Ей вроде родители обещали что-то дорогое подарить, если она год без троек закончит. Ой, Вер, а ведь тогда ты в рекреации сидела, это тебя Оксана напугала, да? Это она?
– Да.
– Вер, что теперь делать? – Голос Люси снова задрожал от слез. – Ты пойдешь? Мне очень страшно.
– Нет, не пойду, – ответила я. – Я тебя чего искала-то... Ты тоже никуда не ходи, поняла?
Антоненко стушевалась.
– Оксана меня сегодня у корпуса подкараулила, сказала, что, если не явлюсь, будет еще хуже.
– Но что она от нас хочет?
– Не знаю, – плаксиво продолжила Люся. – Ей нравится изводить людей... Помнишь историю с Наташей Сухопаровой? Вся гимназия гудела... Страшно!
Я схватила Люсю за руки и, глядя в глаза, произнесла:
– Люся, обещай, что никуда не пойдешь. Это не шутки. Ты права, про Наташу Сухопарову все помнят. И этот вопрос с Соболь нужно уже решать со взрослыми. Оксана может быть не в себе и перейти все рамки. Обещаешь, что не пойдешь?
Люся только неопределенно мотнула головой. На танцплощадке уже гремела музыка, ведущий созывал всех в микрофон. С тяжелым чувством я отправилась смотреть выступление Дани и Амелии...
После концерта все собрались у большого костра. Я смотрела на огонь и думала о Люсе. Какую тайну она скрывает ото всех? Время от времени всматривалась в сумрак, пытаясь разглядеть напуганную Антоненко, завернутую в плед Соболь. Пока обе оставались на месте. Ребята вокруг смеялись и что-то возбужденно обсуждали. Амелия и Даня после своего вальса сорвали аплодисменты и получили в качестве поощрения целых шесть жетонов. Половину отдали Диане. За постановку. Мне хотелось веселиться вместе со всеми, но настроения не было. Никита подсел ко мне неслышно.
– Верона, тебя отлупить мало, – сердито сказал Яровой.
– Что такое? – вяло откликнулась я, продолжая косо поглядывать на Люсю. Антоненко напряженно вглядывалась в пламя, будто могла в нем найти ответы на все свои вопросы... Мне казалось, она на взводе. Еще немного, и нервы ее не выдержат. Тогда, запуганная Оксаной, она отправится к злополучному недостроенному корпусу...
– Ира мне все рассказала про угрозы. Вы с головой не дружите, скрывать такое?
– Ерунда, я уже знаю, как все уладить, – отозвалась я.
– И как же? – заинтересованно поднял брови Никита. Языки пламени отражались в его темно-серых глазах.
– Я расскажу обо всем родителям... Своим, Люсиным, Оксанкиным. Надо будет, и Лидии Андреевне расскажу. Нужно только дожить до родительского дня.
– Пообещай, что никуда не пойдешь, – серьезным голосом сказал Никита.
– Обещаю!
– Мы сегодня выиграли и вышли в финал, – продолжил Никита, провожая взглядом прошедшего мимо нас Кузю, с которым они были в одной команде. – Нас на футбольном поле тренер ждет. Ты пока никуда не ходи, дождись меня, хорошо? Я быстро!
– Да хорошо, хорошо! – рассмеялась я.
Никита склонился ко мне и поцеловал в висок.
Когда Яровой ушел, я снова поискала глазами Люсю, но Антоненко у костра уже не было. Я быстро посмотрела на то место, где сидела Соболь. Пусто.
– Проклятие! – выругалась я вслух. – Ведь сказала же, никуда не ходить!
Я огляделась в поисках ребят, но все, как назло, будто испарились. А я не могла думать ни о ком другом, кроме как об этой дурынде Антоненко. Ну куда ей тягаться с главной стервой нашей гимназии? Все помнят, как она извела бедную Наташу... У костра было невыносимо жарко.
Не выдержав, я все-таки поднялась на ноги. Может, Люся и вовсе ушла в палату, а я тут сама на себя страх нагоняю? Посмотрю одним глазком издалека, что там происходит, и вернусь к костру.
Чем ближе я подходила к недостроенному корпусу, тем громче колотилось в груди сердце. Все-таки Соболь не дура, удачно выбрала место и время для «свидания», без камер. И теперь, когда все были или у костра, или на футбольном поле, эта часть лагеря оказалась совсем пустой.
У корпуса никого не было. Я уже вздохнула с облегчением и хотела уйти, как услышала откуда-то сверху всхлип. Подняла голову и увидела Люсю.
– Что ты там делаешь? – охрипшим от волнения голосом спросила я. – Слезай!
– Не могу. Страшно!
Чертыхнувшись, я полезла наверх. Ненавижу это вечно гнетущее чувство в душе, будто я ответственна за всё и всех. Цепляясь за железные перекладины, я быстро очутилась на крыше.
Антоненко, свесив ноги, смотрела на землю.
– Люся! – выдохнула я. – Попросила же тебя не ходить!
Я огляделась. На крыше, кроме мешков со стройматериалами, ничего не было. И коварная Соболь нигде не пряталась. Отсюда открывался отличный вид на подсвеченную танцплощадку и костер. Жаль, солнце уже давно спряталось. Зато на темном небе зажглись непривычно яркие звезды.
Я подошла ближе и села рядом с Люсей. Антоненко даже не пошевелилась. Лицо ее было отрешенным и заплаканным.
– Ну зачем ты пришла к ней? – снова начала я. Терпеть не могу в себе этот нравоучительный тон, но чаще всего ничего не могу с ним поделать. – Я ведь за тебя испугалась.
– Серьезно? – Люся обернулась. Ее глаза и нос от слез распухли. – Кто я тебе, чтобы за меня пугаться?
– Никто, – пожала я плечами. – Но чисто по-человечески... Кстати, Люся, к тебе приедет кто-нибудь в родительский день?
– А к тебе? – не ответив, спросила Люся.
Я покачала головой.
– У меня сложные отношения с родителями.
– Серьезно?
– Ну да.
– Меня моя мама тоже совсем не любит, – вздохнула Люся. – И, кажется, даже стыдится. Всю свою жизнь я недостаточно для нее хороша. Я родилась с сильным косоглазием, долго исправляли... Мне кажется, она еще с тех пор меня стесняется.
– А как же твои вокальные конкурсы? – припомнила я. – Ты ведь говорила, что делаешь успехи, побеждаешь в конкурсах... Неужели мама тобой не гордится?
– Для нее это глупость, блажь... Вот если бы я классно секла в алгебре, свободно говорила по-английски, писала сносные диктанты по русскому... Это да. А вокал – ну как я заработаю себе этим на жизнь? Буду петь песенки в караоке до старости, развлекая пьяных посетителей? Если что, это мамины слова. Ни разу я не встретила от нее поддержки.
– Это грустно, – только и сказала я. – Честно, не понимаю, как такое возможно. Когда у меня будут свои дети, ни за что не буду повторять ошибки своих родителей...
Мы с Люсей некоторое время молчали, глядя на раскинувшийся над нашими головами звездный шатер.
– Еще как грустно, – наконец, нарушив тишину, согласилась Люся. – Вера, у меня ведь по всем предметам тройки... Ну не дается мне учеба. Я честно стараюсь! А мама этого не понимает. Ей тяжело жить с неидеальной дочерью, которая не соответствует придуманным матерью стандартам. Еще тяжелее, когда этим стандартам соответствует кто-то другой.
Я зачем-то перевела взгляд со звезд на землю, и голова закружилась. Будто в бездну заглянула...
– Наверное, Оксана не придет, – сказала я, поднимаясь на ноги. Сидеть на краю крыши было неприятно. – Соболь в очередной раз решила нас просто попугать. Ничего, скоро ей все аукнется...
Люся тоже встала, как и я, глянула вниз и вдруг спросила:
– Если отсюда упасть, можно разбиться?
Я насторожилась.
– Разбиться? Не знаю... Но руки-ноги точно переломать можно. И на всю жизнь калекой остаться.
– Отлично. – Какая-то отстраненная улыбка на лице Люси показалась мне жуткой. – Это то, что надо. Хочу посмотреть, как ее до конца дней своих совесть будет мучить. И тебя тоже.
– Эм-м, – я непроизвольно сделала пару шагов назад. – Люся, с тобой все в порядке?
– Вера, тебе когда-нибудь хотелось попрощаться со своей идеальностью?
– Какой еще идеальностью? – с раздражением спросила я. Эта крыша и странное поведение Люси нервировали.
– Ты хорошо учишься, состоишь в ученическом совете... Парни красивые за тобой бегают...
– Бегают? Скажешь тоже, – нервно отозвалась я.
Люся вдруг снова громко зарыдала, чем совсем сбила меня с толку. Кажется, у нее настоящий нервный срыв. Что делают в таких случаях? Я еще больше запаниковала.
– Да что с тобой? Все, Люся, перестань! Ты меня пугаешь. Давай спустимся? Вернемся к остальным...
Я взяла Антоненко за руку, но Люся сердито выдернула ее и обернулась ко мне.
– Прости, Вера, прости, – глотала слезы девчонка. – Я в отчаянии. Я не знаю, что делать... Раньше мне казалось: если с тобой что-нибудь случится, мне станет легче. Если ты уйдешь из нашей жизни, все по-другому будет... Я просто хотела, чтоб ты знала, как ты мне все портишь... Понимаешь?
Я только ошарашенно мотала головой.
– Нет, Люся, не понимаю!
– Я все время думала, что тебя ненавижу. А теперь понимаю, что ненавижу только ее! Она ведь тебя постоянно в пример ставит! Только о тебе говорит... Но я не могу, Вера, не могу! Мне тяжело все это слушать и себя ничтожеством ощущать, понимаешь? Почему она настолько слепа? Она ведь даже ко мне не подошла при всех... В тот раз. Она к тебе подошла! Она за тебя испугалась! Лучше бы меня не было, да, Вера? Вот тогда бы ей хорошо жилось. Никто бы ее в гимназии не позорил!
С этими словами Антоненко снова посмотрела вниз, и внутри у меня все похолодело.
– Люся, – дрогнувшим голосом позвала я. – Что ты собираешься делать? Не смей!
– Но я не доставлю ей такой радости... Не исчезну. Не дож-ж-дется, – подбородок Люси снова задрожал. – Пусть знает, из-за чего это все... Вернее, из-за кого. И ты знай!
Я, не помня себя, рванула вперед и снова схватила рыдающую Антоненко за рукав.
– Люся! – завопила я, потянув ее на себя. – Идиотка! Иди сюда!
Но Антоненко, рыдая в голос, рвалась к краю, с силой отпихивая меня.
– Мне никогда не стать тобой, Вера. Я не смогу, Вера, понимаешь?!
Борясь друг с другом, мы очутились у самого края. Я сама не поняла, в какой момент соскользнула моя нога. Взвизгнув, в последнюю секунду успела я ухватить Антоненко за руки. Так и повисла над черной страшной бездной. От страха силы тут же покинули меня.
– Люся! – снова закричала я. – Помоги!
Антоненко, будто очнувшись и сообразив, насколько все далеко зашло, принялась вытягивать меня обратно на крышу.
– Я не хотела, Вера! Не х-хотела! – Она так сильно дрожала, что, казалось, сейчас и сама рухнет в припадке. – Это я должна падать, Вера! Я-а-а!
– Лю-ся... – хрипела я, чувствуя, как ее хватка все ослабевает.
Люся рыдала навзрыд, пытаясь вытянуть меня на крышу. В какой-то момент Антоненко, вконец выбившись из сил, словно обмякла и выпустила мои руки.
Полет в «бездну» занял считаные секунды. Адская боль пронзила все тело. Перед тем как потерять сознание, я слышала все то же монотонное рыдание Люси и крик Никиты. Звезды замельтешили, закружили надо мной. А потом вдруг раскрошились и золотой пыльцой посыпались с неба.
* * *
О том, что Антоненко – дочь Лидии Андреевны, никто из школьников, кроме Оксаны Соболь, не знал. Директриса уже давно была в разводе, и Люся носила фамилию отца. Как оказалось, из-за плохих отношений с матерью Люсьена еще в седьмом классе затаила на меня злобу. Маниакально следила за мной в социальных сетях и была в курсе практически всех событий, которые происходили в моей жизни.
О разводе моих родителей Люся узнала от матери. Расстроенная Лидия Андреевна, после того как я две недели не ходила школу, за ужином рассказала дочери о моей ситуации. И, конечно, именно Люся поделилась этой информацией с Соболь.
Оксана и Люсьена спелись в мае, когда Антоненко заметила, что Соболиха периодически сверлит меня взглядом на переменах каждый раз, когда я общаюсь с Марком. Тогда у Люси и созрел в голове план, как можно мне отомстить, да еще и отвадить от образовательного лагеря. Люся уговорила Лидию Андреевну включить ее в список и горела желанием в лагере отличиться. Правда, боялась, что я снова, сама того не ведая, перетяну одеяло на себя... Что ж, запугать меня не удалось, и в летнюю школу я поехала. А Люся действительно «отличилась».
По плану Антоненко, темные дела она должна была провернуть так, чтобы подозрения падали только на Соболь. Оксане Люся пообещала, что поможет отвадить меня и от Марка, и от лагеря, где рыжая красавица, убрав соперницу, включит все свое обаяние. Для пущей убедительности Антоненко еще и четверку по русскому за год пообещала, рассказав Соболь о маме-директрисе и о своих «связях».
Вдвоем они принялись разрабатывать план, как насолить мне. Люсьена больше выступала в роли кукловода, а Оксана устраивала пакости в виде записок и звонков. Даже в лагере уговорила Кузю подкинуть пауков в нашу палату. «Сделай это просто так, по приколу. Чтоб они поверещали».
Пока Оксана увлеклась слежкой и запугиванием, Люся все больше занималась самокопанием. Она давно хотела устроить что-то шокирующее, чтобы наконец обратить на себя внимание матери. Но не решалась. Сцена у главного корпуса, когда Лидия Андреевна бросилась ко мне с объятиями, стала для Люсьены последней каплей. Уж больно долго Антоненко находилась в гнетущем состоянии наедине со своими черными печальными мыслями. Да еще и Оксана к ней постоянно цеплялась, напоминая о сорвавшейся четверке. Теперь Соболь, в обмен на молчание о Люсиных злодеяниях и родстве, шантажировала Люсьену, требуя повлиять на оценку по русскому языку уже в аттестате.
Люся, поняв, что терять нечего и тайное рано или поздно все равно станет явным, все-таки решила исполнить задуманное. Охваченная отчаянием, страхом и безумием, Антоненко захотела и мне рассказать о своем страшном секрете, чтобы меня тоже потом помучила совесть. Будто во всем, что с ней происходило, и в самом деле была моя вина...
Об этом я узнала от ребят, уже будучи в районной больнице недалеко от нашего лагеря. В нее меня доставили с сотрясением мозга и закрытым переломом голеностопного сустава. По словам врачей, я родилась в рубашке. Последствия от падения с такой высоты могли оказаться куда более плачевными...
После случившегося в лагере началась проверка. По словам Никиты, Люся собиралась все-таки осуществить свой план и сигануть с крыши вслед за мной, но Яровой успел ее остановить. Пока шло разбирательство, ко мне в палату с расспросами приходили незнакомые взрослые люди, прибегал вновь лебезящий директор, в страхе, что мои родители подадут на него в суд. Он даже организовал мне отдельную палату с телевизором и большим окном... А еще приходила Лидия Андреевна, и впервые в жизни мне было неприятно ее видеть. В том, что со мной случилось, я в первую очередь винила ее. Директриса горько плакала, извинялась, говорила, что увозит Люсю с собой в город, чтобы показать врачам... Я молчала. Лидия Андреевна, поняв, что я не горю желанием с ней общаться, быстро ушла.
А вот ребят почему-то пустили ко мне не сразу. Они приехали спустя несколько дней. Однажды утром, открыв глаза, я увидела их взволнованные лица. Они столпились у моей кровати и ждали, когда я проснусь. От зеркала на стене в глаза бил солнечный зайчик, и я, щурясь, не сразу смогла всех разглядеть. На тумбе у изголовья кровати появились фрукты и ваза с полевыми цветами. Неожиданно было здесь увидеть и Марка. Но после того как я узнала, что к истории с Оксаной и Люсей Василевский не имеет никакого отношения, все-таки рада была его видеть. Как выяснилось, в тот вечер после дискотеки Марк поговорил с Оксаной о ее симпатии. Жестко сказал, что между ними не может быть отношений. Соболь ему никогда не нравилась. Кроме того, Василевский делил палату с Кузей, и ему надоели вечные цепляния и страдания одноклассника от ревности.
– Вы так смотрите на меня, будто я уже помирать собралась, – ворчливо проговорила я.
Ребята переглянулись и с облегчением рассмеялись.
– Когда тебя выпишут? – спросила Амелия.
– Не знаю, – честно сказала я. – Но с лонгетой точно до конца лета придется ходить...
– Эти дуры испортили тебе каникулы! – кипятилась Ирка.
– В букете есть луговые колокольчики, – сказал Никита.
От его родной улыбки тут же потеплело на душе. Яровой помнит о моих любимых цветах...
В палате было солнечно и шумно, и внезапно я почувствовала себя десятилетним ребенком. Вспомнила, как валялась зимой с ангиной и ко мне в гости приходили друзья. Мы целый день смотрели мультфильмы и болтали... Сейчас даже не верилось, что в последние пару лет у меня была только Ира. Теперь нас много. Ребята, перебивая друг друга, рассказывали о том, что сейчас происходит в лагере.
– Ирка окончательно и бесповоротно бросила своего Вадика, – сказал довольным голосом Даня.
Мы с Третьяковым многозначительно переглянулись. Можно было выдохнуть с облегчением. Никто больше не будет обижать нашу Ирку. Я была уверена, что Боря более порядочный, чем противный смазливый Вадик. Даня, будто прочитав мои мысли, добавил:
– А с этим Борисом я по-мужски поговорил. Сказал, что в случае чего будет иметь дело со мной.
Ира только закатила глаза:
– Ты уж больно-то в мою личную жизнь не лезь!
Мы все улыбались. Тогда рассерженная Третьякова решила перевести тему:
– А Кузя бросил Оксану!
– Серьезно? – ахнула я. Эта новость меня потрясла. – Неужели у него появилось чувство собственного достоинства?
– Ага, причем сделал это при всех, прикинь? После того как стала известна эта некрасивая история с Люсей, Макс обозвал Соболь самыми нелицеприятными словами, – тараторила Руднева, боясь что-то упустить.
– У Оксанки вообще черная полоса началась, – добавила Ирка. – Мы эту историю так просто не оставили. Соболихе после дискотеки кое-кто хорошенько накостылял за тебя!
– Кое-кто? – спросила я, посмотрев с подозрением на Третьякову. Зная ее воинственный настрой...
– Но я ни при чем! – подняв руки, быстро сказала Третьякова.
Тогда я перевела взгляд на Амелию. Сколько раз она обещала «начистить физиономию» Соболь.
– Не смотри на меня так! – засмеялась Амелия. – Я тоже ее пальцем не тронула. К сожалению.
– Да это все Дианка, – сказал Никита, кивнув в сторону смущенной Рудневой.
– Диана? Ты? – поразилась я.
– Ну да! – Руднева покраснела.
– Там такие кошачьи бои были! – восхищенно добавил Даня. – Еле их растащили. Соболь за все хорошее досталось.
– Еще и за Наташу Сухопарову! – добавила Ирка. – Да и к Рудневой она теперь лезть точно не будет.
– Пусть только попробует! – сурово сказала Амелия.
– Да уж, вы там не скучаете, – со смехом покачала я головой.
Амелия обняла Диану за плечи.
– Но это еще не все Дианкины победы, – довольным голосом проговорила Циглер, будто она была заслуженным тренером, а Руднева – ее подопечной, будущей олимпийской чемпионкой. – Помнишь, Вер, я ей давала совет поговорить с родителями? Они ведь приехали на родительский день. Диана меня послушалась.
– Да, кажется, лед тронулся, – призналась Руднева. – По крайней мере, тот день был одним из самых счастливых и спокойных за последнее время.
Марк сказал, что, вернувшись домой, тоже решится на важный разговор. Я же вспомнила свои чувства, которые испытывала накануне. Тогда загадала, чтобы этот родительский день никогда для меня не наступил. Чуть не накаркала...
Вскоре в палату вошла пожилая медсестра.
– Время посещений закончилось! Давайте-давайте, ребятки. Завтра еще можете прийти.
Когда друзья ушли, медсестра молча положила мне на тумбочку апельсины и в ту же вазу впихнула букет ромашек.
– А это от кого? – удивленно подняла я голову.
– Заходить не стали, попросили не распространяться и просто передать, – сварливо ответила медсестра.
Папа теперь звонил намного чаще, чем прежде. Сказал, что тетя Соня готовит комнату к моему возвращению и будет проводить со мной все время до его приезда...
Мама тоже звонила и плакала в трубку. В последний раз получилось особенно надрывно:
– Вера, я считала тебя уже большой, самостоятельной девочкой, но ты такой ребенок... Ты мой ребенок, Вера. Самый любимый. Вера, я так по тебе скучаю. Прости!
– Да, мам, да, – терпеливо отвечала я, разглядывая на тумбе букет полевых цветов. Фиолетовые, желтые, розовые лепестки...
Слова «люблю», «простила», «скучаю» застряли комком в горле, поэтому я преимущественно отмалчивалась.
– Если бы я была рядом, ничего бы этого не случилось. Но как отец мог отпустить тебя в какой-то лагерь? Мы оба недосмотрели за тобой, дочка. Мы ужасные родители. Я – ужасная мать! Вера, если бы с тобой случилось самое страшное, я бы себя никогда не простила. Я и сейчас не могу себя простить...
– Ладно, мам, перестань.
– Вера, когда тебя выписывают? Я прилечу! Я постараюсь отпроситься с работы и обязательно прилечу.
– Не надо, мам, уже ничего не надо.
Но мама, казалось, меня не слышала. Она выла в трубку и страдала точно так же, как выла бы, наверное, Лидия Андреевна, если б Люся совершила задуманное и оказалась на моем месте...
Положив трубку, я уставилась в белый потолок. Была рада, что нахожусь в палате одна, потому что стеснялась своих слез и вообще обычно старалась не плакать. Но тут просто устала. Внезапно мне стало себя так жаль... Теперь я рыдала в голос, сжимая в руках телефон. Лепестки полевых цветов раздвоились и смазались в одно мокрое разноцветное пятно.