23
Голова трещала, как будто внутри неё выли сирены. Вкус во рту — горечь железа, пластика и ещё чего-то... гнилого. Липкий пот стекал по вискам, руки дрожали, будто я держала в них тысячу крошечных молоточков. Каждая клетка тела вопила. Холодный ком отходняка лежал в груди, давя на дыхание.
Я попыталась повернуть голову — и только тогда поняла, что не одна.
Он сидел рядом. Всё тот же — безупречно тихий, с прямой спиной. Только вот глаза... Они были пустыми. Пустыми до отвращения. В них не отражалось ни света, ни страха, ни меня.
— Встала, куколка? — Его голос был мерзко спокойным, в нём не было заботы. Только контроль. — Красиво вчера плавала. Прямо как лебедь, которому сломали крылья.
Я не ответила. Хотела — но горло снова пересохло, как будто туда засыпали песок. Слезы не выходили. Организм отказался работать. Он поднялся. Подошёл ближе. Я почувствовала, как с каждым его шагом в комнате становится теснее.
— Нам пора. — коротко. Холодно. И без права обсуждать.
— Куда? — хрипло выдавила я, язык будто принадлежал не мне.
— Тебе не обязательно знать. — и вдруг: — Ты всё равно ничего не изменишь.
Он резко наклонился, схватил меня за волосы и дёрнул так сильно, что я вскрикнула и повалилась с кровати.
— Вперёд, не тяни время, — прошипел сквозь зубы. — Я уже потратил на тебя больше, чем ты стоишь.
Я судорожно пыталась подняться, хватаясь за стену, за матрац , за всё, что попадалось под руки, но Глеб не дал ни секунды лишней. Он почти волоком потащил меня по коридору, где лампы едва мигали, будто освещая сцену на закате ада.
— Ты больной... — шепнула я, и тут же пожалела.
— Я — честный. — Его ответ был быстрым, как пощёчина. — А ты просто не понимаешь, где оказалась.
На улице было темно. Мокрый асфальт блестел, отражая небо как грязное зеркало. Машина стояла у здания — чёрный минивэн с затемнёнными окнами. Открытая дверь зевала, как пасть.
Те двое — "громилы " — уже ждали внутри. Один лениво жевал жвачку, второй курил, вытянув руку с сигаретой в окно. По-моему, одного звали Сэм. Да, точно, Сэм.
— Закидывай товар, — сказал он. — Мы уже час торчим здесь.
— Она не "товар", — зло прошипел Сименс , швыряя меня внутрь машины, как мешок костей. — Она наша новая звезда- он криво улыбнулся.
Я ударилась о жёсткое сиденье, коленом об угол, локтем — в металлическую арматуру. Боль была где-то на фоне. Неважная. На контрасте с тем, как он сказал "наша...звезда " — меня будто окатило кипятком.
— Куда вы её везёте, босс? — спросил второй, затушив сигарету о подошву.
— Туда, где она будет полезна, — Глеб хлопнул дверью.
Секунда тишины. Машина завелась. Мы поехали.
А я снова проваливалась в этот беззвёздный туман. Где нет времени. Нет людей. Есть только он, этот демон в теле красивого, мёртвого человека. И я. Его кукла.
Пока что.
Мы ехали долго. За окном был только чёрный, влажный город — с прогнившими крышами, капающими трубами и витринами, в которых отражалась пустота. Машина петляла, будто не хотела, чтобы её маршрут кто-то смог отследить.
Глеб сидел спереди. Спокоен, как монах. Только рука на подлокотнике нервно играла зажигалкой — щёлк, щёлк, щёлк, — в такт моим мыслям, которые били по черепу, как молоток по железу. Я не говорила ни слова. Зачем? Здесь не было слов, которые что-то решают. Здесь решали люди. И боль.
— Приехали, — бросил он, не поворачиваясь.
Вонь ударила в лицо сразу, как только дверь открылась. Не вонь улицы — вонь жизни, доведённой до стадии гниения: дешёвый табак, мужская сперма, пот, дешёвые духи и кровь.
Нас встретили у металлической двери в глубине промышленного двора. Всё было так, как я себе представляла преисподнюю: стены — облупленные, граффити — не про протест, а про смерть, пьяный бомж — сидел в луже и смотрел на нас, как на призраков.
Дверь открыл человек с лицом, как у мясника. Без эмоций. Лишь короткий кивок — и нас впустили.
Мы шли по длинному коридору. Свет — красный. Пол — липкий. Люди — полуживые. В одном углу рыдала девочка, в другом — кто-то курил из фольги, захлёбываясь кашлем.
Глеб шёл, не оборачиваясь. Я плелась за ним, как призрак. И знала: если сейчас побегу — убьют. Или хуже.
Он остановился перед массивной дверью. Постучал дважды.
— Входи, — раздался низкий, вязкий голос.
Комната была похожа на клуб для миллионеров, только извращённый и гнилой. Потолок — в лепнине, ковры — в пятнах, диваны из дорогой кожи, пропитанные телами.
В центре сидел Он. Видимо, главный . Сигара, кольца, безвкусный шёлковый халат, пузо. Глаза — как у питона. Он ел устрицы, заедая их коньяком.
Вокруг — девочки. Кто-то танцевал в прозрачном белье, кто-то просто сидел, уставившись в точку.
— Это она? — спросил он, не глядя.
— Она, — Глеб кивнул. Я почувствовала, как его пальцы сжали мои плечи, будто я товар на прилавке.
— Повернись, малышка, — сказал он. Я не двигалась. Он рассмеялся. — Глеб, она ещё не знает правил?
— Научится, — ответил тот холодно и отступил на шаг.
Босс поднялся. Медленно, но с властностью. Его рука потянулась к моему лицу. Я попыталась отпрянуть — он схватил меня за подбородок и сжал так, что хрустнули зубы.
— О, злая. Мне такие нравятся. В них больше денег.
Он разглядывал меня, как скульптор глину.
— Чистая кожа, правильные черты, зрачки как чернила. Сколько ей?
— Девятнадцать, — ответил Глеб, без эмоций.
— Отлично. Скажи, девочка, ты любишь красивые вещи?
— Отъебись от меня, — процедила я.
Секунда тишины. Потом хохот. Дикий. Смех жирного тирана, которому дали новую игрушку.
— Ахах... Она с характером! Ну что, Сименс, красавица, поздравляю тебя. Добро пожаловать в "красную комнату". Теперь она — наша VIP.
Я обернулась к Глебу. Он стоял, не моргая.
— Ты продал меня.
— Я избавился от проблемы, — ответил он тихо.
— Я верила тебе.
— Ты зря.
Босс щёлкнул пальцами. Две девки в шёлковых халатах подошли ко мне. Одна держала шприц, другая — корсет.
— Мы сделаем из неё конфетку. Через три дня первый клиент. Девочка станет легендой.
Я чувствовала, как во мне что-то надрывается. Боль. Страх. Унижение. Но в самом центре этой помойки зарождалась ещё одна эмоция. Грязная, липкая, но сильная:
Я ненавижу тебя, Глеб.
Ты думаешь, сломал меня. Но ты просто дал мне причину стать кем-то другим. Кем-то, кто сожрёт твоих демонов — вместе с тобой.
~~~~~~~~~~
Pov:BELIAL
Глеб. Глебушка...
Смешное имя для бойни, не находишь? Его мать выбрала. Тогда я ещё думал, что они не успеют выжечь из него всё нежное. Сделать из него то, что не осознают . То, что выживает.
Сижу, смотрю сквозь него . Мои мысли ноют, а его память — как старая псина: вечно возвращается на одно и то же место, чтобы пожевать мёртвое.
Он помнит себя — того мальчишку, который прятался в шкафу, когда урод , именующий себя «батей» приходил пьяный и объебанный . Глеб думал, я не слышу, как он дышит. Глупый. Всё я слышал. Просто ждал, когда станет старше. Чтобы уже не прятался, а бил в ответ.
Но не бил. Я молчал.
Молчал, когда ломали его игрушки.
Молчал, когда домогалась мать.
Молчал, когда все пошло к хуям окончательно.
Молчал, когда урод избивал его в кровь
Молчал, когда он нашел бритву и резал себе руки.
Вот за это, он меня и уважает . За молчание.
Ты не понимаешь, читатель. Это не слабость. Это — золото.
Из таких мальчиков выходят самые тихие убийцы. Они не визжат, не оправдываются, не просят. Они делают. Потому что в них с детства сидит пуля. И она рано или поздно выстрелит.
Я горжусь им. В какой-то своей, изломанной манере.
Он стал тем, кем должен быть . Без эмоций. Без женщин. Без привязанностей.
Мы стояли — стояли у клуба, Глеб разговаривал с тем жирным козлом, что теперь крутит ночную Москву, которого нам якобы нужно называть «Боссом» ахах, бред.
Мы-я и Глеб — в его тени. Но это только пока. Глеб копит. Терпит. А потом сожрёт всех этих сутенёров, барыг и клиентов с жирными пальцами.
Вот он, Глеб. Привёз какую-то девку — худую, темную , с глазами, как у матери. И я знаю, что он чувствовал. Не возбуждение. Не страх. А голод.
Он хотел проверить себя: сможет ли он сломать её так, как я сломал его отец.
И если сможет — значит, он действительно стал им . А может, и хуже.
И это хорошо. Потому что в нашем роду слабость — это смерть.
У него был выбор: лечь под мир или трахнуть его в ответ.
Он выбрал второе.
И всё же... Чёрт возьми, Глеб.
Иногда я вспоминаю твою мать, когда она была живая , чистая , с улыбкой на лице , и думаю: ты был красивым мальчиком. Ты смеялся. Лепил какие-то бумажные самолёты.
Что они сделали с тобой ?
А потом я вспоминаю, что смеяться — это роскошь. И у меня всё снова становится на места.
Глеб. Его продолжение. Его ошибка и моё проклятие.
Он пойдет дальше, чем отец.
Он станет не просто куском гнили.
Он станешь гнилью, которая ест других. Если не найдет свет.
И если когда-нибудь он скажет мне:
"Бэл, я всё сделал. Я уничтожил её."
— Я лишь кивну.
Потому что тогда я пойму: они вырастили чудовище, не достойное этого мира.
~~~~~~~~~~~~