Да здравствует психушка.
*Двери медленно отворились, и двое мужчин в белых халатах, крепко держа человека за локти, повели его вперёд, на глазах которого была повязка.*
*Один из мужчин громко крикнул: "Мы прибыли! Открывай!"*
Перед ними открылась ещё одна дверь, на этот раз в палату для особых пациентов с психическими расстройствами.
*Второй мужчина, с силой сжав локти парня, сказал: "Заходи, только без резких движений!"*
*Дверь захлопнулась, и молодой человек оказался на холодном полу, опустившись на колени.*
*Сняв повязку, он ощутил, как душевная боль начинает охватывать его. Воспоминания о том, как он мучил бедную девушку, вернулись, вызывая невыносимые страдания.*
Цугуру огляделся. Палата была пустой: голые стены, бетонный пол и тусклый свет одинокой лампы под потолком. Здесь не было ничего, за что можно было бы ухватиться, ни одной детали, которая могла бы отвлечь от навязчивых мыслей. Холод пронизывал до костей, но не физический – душевный.
Каждое воспоминание о содеянном впивалось в сознание, как раскаленный гвоздь. Образ девушки, ее испуганные глаза, мольбы о пощаде… Все это прокручивалось в голове снова и снова, не давая ни минуты покоя. Цугуру зажмурился, пытаясь выкинуть эти картины из головы, но они, словно призраки, лишь становились отчетливее.
Он чувствовал себя ничтожным, грязным, недостойным прощения. Осознание того, что он причинил столько боли, душило его. И теперь, сидя здесь, в этой холодной и пустой палате, он понимал, что нет места, где он мог бы спрятаться от самого себя. Раскаяние разъедало его изнутри, и ему казалось, что это только начало его мучений.
Цугуру поднялся на ноги, чувствуя, как дрожат колени. Он подошел к двери и прислонился к ней лбом. Холод бетона немного отрезвил его. Он не знал, что его ждет дальше, но понимал, что должен принять свою судьбу и постараться искупить свою вину, пусть даже это будет невозможно. Моральная боль, захлестывающая его с головой, была лишь началом его пути к искуплению.
Цугуру медленно сполз по двери на пол, обхватив голову руками. Отчаяние накатывало волнами, грозя захлестнуть окончательно. Он не заслуживал ни капли сочувствия, ни малейшего снисхождения. Его руки, еще недавно совершавшие зло, теперь казались ему чужими, проклятыми. Как он мог так поступить? Как мог превратиться в того, кого презирал больше всего?
Внезапно в голове всплыл образ матери. Ее добрые глаза, нежная улыбка. Она учила его быть справедливым, сострадательным, помогать нуждающимся. Он предал ее, растоптал все то, во что она верила. Эта мысль причинила еще большую боль, чем воспоминания о содеянном.
Цугуру поднял голову и посмотрел на тусклую лампу. Ее свет казался слабым и безжизненным, словно отражение его собственной души. Но сквозь пелену отчаяния пробилась еле заметная искорка надежды. Может быть, еще не все потеряно? Может быть, он сможет когда-нибудь заслужить прощение?
Он встал, опираясь на дверь, и сделал глубокий вдох. Холод палаты больше не пугал его. Он был готов встретить свою судьбу, какой бы она ни была. Путь искупления будет долгим и трудным, но он должен пройти его до конца. Он должен стать лучше, доказать, что в нем еще осталось что-то человеческое. Иначе, зачем вообще жить?
Цугуре, вспоминая, с каким наслаждением он ласкал её тело, испытывал сладкое томление. Он вновь слышал мольбы о пощаде, которые она произносила, словно растворяясь в его объятиях.
«Юмико, моё солнышко… Я помню тебя…» — с улыбкой прошептал он, уже не осознавая, что говорит.
Цугуре, вспоминая, с каким наслаждением он ласкал её тело, ощущал сладкое томление. Он словно снова слышал её мольбы о пощаде, которые она произносила, растворяясь в его объятиях.
Её тело… Как он входил в неё… Крики… Как она плакала… Как она была прекрасна в тот момент… Она была его…
Цугуре: ты моя! Моя! Юмико! Сука меркантильная! Я выберусь отсюда… И ты ещё пожалеешь, что не согласилась!!!
Каждая клетка его тела пульсировала от воспоминаний. Ярость и похоть сплелись в единый узел, терзая его изнутри. Цугуре сжал кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Он словно заново переживал ту ночь, когда Юмико принадлежала только ему.
В темном углу камеры вспыхнул луч надежды. Воспоминания об унижении, об отказе, о презрении, которым она одарила его, лишь подстегивали гнев. Он выберется. Он докажет ей, чего стоит. Он заставит её пожалеть о каждом слове, о каждом взгляде, брошенном свысока.
Цугуре вскочил на ноги, словно пробудившись от кошмара. Его глаза горели безумным огнем. Он чувствовал, как силы возвращаются к нему, подпитываемые жаждой мести. Юмико… Её имя звучало в его голове словно заклинание, обещая сладость отмщения.
Он будет терпелив. Он будет ждать. Он выберет момент, когда она меньше всего будет этого ожидать. И тогда… Тогда она узнает, что значит играться с огнем. Она поймет, что значит отвергнуть Цугуре.
С губ сорвался хриплый смех, эхом разнесшийся по каменным стенам камеры. Это был смех безумия, смех одержимости, смех человека, потерявшего все, кроме жажды мести.
В его голове проносились одна за другой картины… Он вспоминал, как грубо и безжалостно использовал её. Её крики о пощаде были очень громкими, но в его ушах они звучали нежно.
Воспоминания
Цугуре: «Тебе нравится, Юмико? Сука, ты даже не представляешь, как сильно я тебя желал... И вот ты в моих руках, ты моя, твоё тело принадлежит мне...»
*Парень, чувствуя свою власть, с силой толкал хрупкое тело девушки, вызывая у неё болезненные ощущения.*
Его голос, словно хриплый шепот дьявола, ласкал ее слух, а руки, словно железные клещи, сжимали ее нежную плоть. Он был хищником, а она – беззащитной жертвой, попавшей в его сети.
«Моли о пощаде, куколка! Умоляй меня, как ты умоляла других, чтобы получить желаемое! Но здесь я – твой бог, и только я решаю, быть ли тебе помилованной!» – каждое слово падало, словно плеть, на ее измученное тело.
В его глазах плескался нечеловеческий восторг, словно он вкушал самый изысканный деликатес. Он был одержим, опьянен своей властью, и ничто не могло остановить его безумный порыв. Юмико казалась ему лишь куклой, марионеткой, предназначенной для удовлетворения его грязных желаний.
Цугуре чувствовал себя всесильным, словно повелитель мира. Он купался в ее слезах, в ее отчаянии, в ее страхе. Ему казалось, что он достиг вершины блаженства, что он познал истинную суть бытия. Но на самом деле он лишь опустился на самое дно бездны, где царит лишь тьма и отчаяние.
Перед его глазами предстал он, но с неприятной улыбкой и янтарно-розовыми глазами.
Цуруги был в недоумении: «Кто ты?»
Ответ последовал незамедлительно: «Я — это ты, точнее та твоя сторона, которая завладела той милой девушкой. Её крики и стоны — рай для моих ушей».
Цуруги застыл, будто парализованный, его кровь превратилась в лед, сковавший каждую клеточку тела. Перед ним стоял он сам, но словно вывернутый наизнанку, словно отражение в кривом зеркале похоти и тьмы. Ухмылка, змеящаяся на этом лице, была отвратительна, а глаза, янтарно-розовые, горели нездоровым, хищным огнем.
"Я – ты?" – прошептал Цуруги, чувствуя, как его горло сдавливает ледяная хватка ужаса. "Твоя сторона… завладевшая девушкой… ее крики… стоны…" – слова эхом отдавались в его голове, словно удары молота, разрушающие остатки рассудка. Он помнил ту девушку, ее глаза, полные надежды и доверия, а теперь… в его сознании всплывали лишь обрывки воспоминаний, искаженные и оскверненные тенью тьмы.
Незнакомец, его двойник, хохотнул, звук, похожий на скрежет металла, царапающий нервы. "Рай, Цуруги, настоящий рай! Ее страх, ее мольбы – это симфония для моих ушей, пьянящий нектар для моей души. Ты чувствовал это, Цуруги, я знаю, ты чувствовал, как ее жизнь перетекает в меня, даря мне силу, власть, наслаждение!"
Цуруги покачнулся, его мир рушился на части, погребая под обломками его личность, его мораль, его надежды. Это был кошмар, воплотившийся в реальность, кошмар, в котором он был не жертвой, а соучастником, вернее, его часть, его темная сторона, жаждущая вырваться наружу и поглотить его целиком.
"Нет…" – прохрипел Цуруги, собирая остатки воли в кулак. "Я не позволю тебе…" Но его слова утонули в зловещем хохоте его двойника, в хохоте, который обещал лишь боль, страдания и бесконечную тьму.
Сердце Цуруги забилось в бешеном ритме, словно пойманная в клетку птица, отчаянно пытающаяся вырваться на свободу. Он смотрел на это… отражение, на эту искаженную гримасу собственной души, и чувствовал, как ледяные пальцы страха сжимают его горло. "Твоя сторона"? Что это значит? Неужели внутри него действительно скрывалось такое чудовище?
"Рай для твоих ушей, говоришь?" - прошипел Цуруги, в его голосе сквозь пелену ужаса пробивалось отвращение. - "Ты… ты мерзость. Ты не имеешь права носить мое лицо." "О, я имею все права, милый Цуруги," - промурлыкал двойник, и его янтарно-розовые глаза вспыхнули дьявольским огнем. - "Я - твои самые темные желания, твои подавленные импульсы, то, чего ты всегда хотел, но боялся признаться даже самому себе."
Он сделал шаг вперед, и Цуруги отшатнулся, как от прикосновения прокаженного. "Ложь! Это неправда! Я никогда…" Его голос дрогнул, оборвался. В глубине души, в самых темных уголках сознания, шевельнулись смутные, тревожные тени. Моменты слабости, мимолетные мысли, которые он тут же отбрасывал, как запретные плоды.
Двойник рассмеялся, этот звук был похож на хруст льда под ногами. "Не лги себе, Цуруги. Ты знаешь, что я говорю правду. Я - твоя истинная сущность, твое подлинное "я", освобожденное от моральных оков и социальных предрассудков. Признай меня, прими меня, и мы вместе станем непобедимы." Он протянул руку, и Цуруги зажмурился, ожидая прикосновения, которое осквернило бы его душу. Но вместо этого возник лишь холодный, обжигающий пустотой ветер, пронесшийся сквозь его тело, оставив после себя лишь горький привкус безысходности.
Цуруги стоял, словно громом пораженный, потерянный в лабиринте собственного "я". Слова двойника жалили, словно рой разъяренных ос, отравляя его некогда чистый разум. Он пытался отгородиться от этой мерзкой истины, возвести крепость из отрицания, но трещины сомнений уже расползались по стенам его души. "Непобедимы?" Какая соблазнительная, смертоносная мелодия звенела в этих словах. Мелодия власти, триумфа, освобождения от бремени добродетели.
"Нет!" - выдохнул Цуруги, собирая последние крохи воли в кулак. "Я не стану твоей марионеткой! Я не позволю тебе осквернить все, за что я борюсь." В его голосе сквозь ледяной ветер безысходности пробился слабый, но решительный огонек. "Ты - лишь тень, порождение моих страхов, призрак, не имеющий власти над моим выбором."
Двойник замер, его янтарно-розовые глаза на мгновение потухли, словно звезды, скрытые пеленой тьмы. Затем, в его усмешке промелькнула нотка разочарования, но она тут же сменилась притворной печалью. "Как жаль, Цуруги. Ты упускаешь свой шанс стать чем-то большим, чем просто жалким героем. Но не волнуйся, мы еще встретимся. Тень всегда возвращается, когда свет ослабевает."
И с этими словами двойник растворился в воздухе, как кошмар, отступающий с первыми лучами рассвета. Но в сердце Цуруги остался пепел сомнений, тлеющий уголек, готовый вспыхнуть вновь при малейшем дуновении слабости. Битва только началась, и поле боя - его собственная душа.