3
Взгляд у Семена Павловича вновь был не просто открытым, а прямо-таки распахнутым. И опять столь приветливым, что от него хотелось уклониться, как от засады... Что-то замышлялось. Это мне было ясно. Главный врач пригласил меня сесть. -- Не было бы счастья, да несчастье помогло! -- О каком несчастье вы говорите? -- спросил я. -- Об истории с Виктором Валерьяновичем. Операция, потом воспаление легких... О воспалении легких, которое произошло, как считалось, по вине хирургического отделения, он вспоминал при каждом удобном случае. -- А какое же счастье? -- Ремонт из-за этого перекинулся на верхние этажи -- и в результате мы с вами можем помочь очаровательному молодому человеку. Сделать ему операцию по поводу аппендицита. "Видимо, это счастье для самого главврача, -- сообразил я. -- Но почему?" -- Лейкоцитоз у него повышен незначительно. Но изнуряющие приступы... Предстоит отправляться в экспедицию. Путешествовать под дамокловым мечом! Мы с вами должны отвести этот меч. Такая у меня просьба. -- А кто этот молодой человек? -- полюбопытствовал я. -- Начинающий инженер. Сын скромной корректорши. Начинающие и скромные у Семена Павловича сострадания не вызывали. "Вероятно, родственник", -- решил я. -- Обеспечим образцовый наркоз! Чтобы не было ни малейших намеков на боль... -- Липнин потирал руки. -- Все должно быть в идеальнейшем виде! -- В удовольствие для больного нам операцию превратить не удастся. Тем более что я предпочитаю местное обезболивание. -- Местное -- для решения местных задач, а для задач общего значения нужно общее! Я, разумеется, шучу. Липнин обнажил свои рекламно-безупречные зубы. Он был со мной отчаянно откровенен, подчеркивая этим, что готов восстановить отношения. "Какие все же глобальные проблемы он собирается решать с помощью начинающего инженера? -- недоумевал я. -- Семейные, что ли? Да, наверное, это родственник по какой-нибудь из главных линий". На другой день приехала Мария Георгиевна: она хотела предварить мою встречу с Тимошей. Рассказывала, какой он замечательный сын. Выяснила все, что можно было выяснить по поводу аппендицита. Потом достала из конверта Тимошины фотографии -- Он не фотогеничен. И в жизни гораздо лучше. Вы убедитесь. Вот здесь ему ровно год... А тут, видите, уже школьник. Матери всегда живописали в моем кабинете качества своих детей, полагая, видимо, что хороших людей я оперирую тщательней, чем плохих. Дату операции я от Марии Георгиевны скрыл: когда за дверью стоит мать, оперировать трудно. Есть такое, чего представить себе нельзя... Я не знаю, кто сообщил Марии Георгиевне... кто смог произнести эти слова... На похоронах ее не было. Через несколько дней состоялся мой последний разговор с Липниным. В конце я спросил: -- Делячество на крови?... -- Ого, новая формула! -- Он хлопнул в ладоши. -- Если она верна, то я должен буду покинуть больницу, а если нет, то... извините, что повторяюсь, покинете вы. Он тут же принялся опровергать мою формулу. Письмо Тимошиного отца было переслано в высшую медицинскую инстанцию. Это был танковый прорыв, в который должны были устремиться донесения самого Семена Павловича. Он вспомнил все: семейственность в отделении (мимоходом признал свою вину: либеральничал, шел навстречу!), незаконное пребывание здорового ребенка во взрослой больнице, разбазаривание болеутоляющих средств, жалобы на бездушие... Он припомнил и другие провинности, без которых бы я, как это ни странно, не смог помогать людям... И Тимошину смерть. Липнин пошел в наступление. А я не собирался обороняться. Хотя он поднял руку на то, что я считал своей единственной семьей, своим домом -- А дом полагается защищать, -- сказала мне Маша. И добавила: -- К нам едет Бабкина из управления. О Бабкиной было известно, что она не подчинялась голосам министра и начальника главка, а исключительно -- голосу совести. -- И при этом трогательно относится к Липнину. По зову совести! -- сообщила Маша. -- Интересно, куда позовет ее совесть в ходе предстоящего следствия? Говорили, что выводы Бабкиной, продиктованные ее высокоразвитым чувством справедливости, в министерстве сомнениям не подвергались. -- К собеседованию мы подготовимся! -- многозначительно произнесла Маша. -- Хотя она мне ясна! -- Вы не будете там присутствовать, -- сказал я. -- По многим причинам... Это, если хотите, мое требование. -- Пожалуйста... Мы не будем, -- с той же интонацией согласилась она. -- Но справедливый судья обязан выслушать разные стороны и все точки зрения. -- И что же вы в связи с этим задумали? -- Не напрягайтесь, Владимир Егорович. Более всего Семен Павлович увлекался хозяйственной деятельностью. Ремонт предоставил для этого богатейшие возможности. Он ходил по больнице в полурабочем комбинезоне, умеренно забрызганном краской. Он залезал на стремянки, окунал палец в ведра с олифой и алебастром. Бабкиной предстояло увидеть, как он хозяйствует. В связи с ремонтом главврач подписал приказ о внеочередном отпуске Маши и Паши. Он сообщил через сестру Алевтину, что на первом собеседовании хирургическое отделение будет представлено лишь ею и мной. -- Маше и Паше и так запрещено приходить. Мною запрещено! -- прокомментировал я это распоряжение. -- Так что он зря опасается. -- Семену Павловичу нечего опасаться, -- процедила сестра Алевтина. И губы убрались с ее лица. Неожиданно примчались из своего внеочередного отпуска мои ординаторы. -- Нет уж, простите, Владимир Егорович, -- заявила мне Маша, -- в одиночестве мы вас не оставим. Наши войска получили мощное подкрепление! -- Что... или кого ты имеешь в виду? -- Нину Артемьевну и Виктора Валерьяновича! -- Маша взяла в руки "Книгу отзывов" и потрясла ею в воздухе. -- Отныне этот том будет разделен на две части: Липнин заставит прозвучать "Книгу жалоб", а мы -- "Книгу восхищений". Нина Артемьевна и Зеленцов придут и произнесут вслух все, что они здесь написали. Зеленцов даже сказал, что его запись будет лишь конспектом будущей речи. В его жилах играет моя кровь! Это надежней, чем совесть Бабкиной из управления. Я сорвал с головы белую шапочку: -- Вы меня опозорите! -- Нет, Семен Павлович, а все-таки правда есть. "А все-таки она вертится!" Как сказал Галилео Галилей. -- Маша обратилась ко мне: -- И не пытайтесь разрушить наш замысел: Нина Артемьевна и Зеленцов все равно придут. -- У них самих есть потребность... и очень сильная... -- начал Паша. -- Мой муж хочет сказать, что о спасителе должны говорить спасенные. Я терпеть не мог, когда меня называли спасителем, исцелителем. И попросил: -- Может быть, вы отмените это. В запасе еще неделя! Зачем мне телохранители? Отмените, пожалуйста. -- Ни в коем случае! -- вскричала Маша. -- Мы вас на съедение Бабкиной, Липнину и сестре Алевтине не отдадим! -- Познакомьтесь, Евгения Никифоровна. Это -- заведующий хирургическим отделением. -- Липнин представил меня Бабкиной так, будто между нами ничего не произошло. -- А это старшая сестра Алевтина Петровна. Главный врач несколько раз порывался уступить Бабкиной свое кресло, но она осталась на том первом попавшемся стуле, на котором уже сидела. Оглядела меня, как человека, о котором наслышалась... В ее взгляде не было твердых намерений и предвзятости. Полное, чуть одутловатое лицо сердечницы было ненарочито благожелательным. Острили, что Бабкина не смогла выйти замуж, потому что наедине оставалась только со своей совестью. Почему иные с таким вожделением насмехаются над высокими чувствами? "Высокопарно!" -- иронизируют они. Высоко парить? Разве это так плохо?... -- Вам, Евгения Никифоровна, первое слово! -- сказал Липнин и снял свои массивные очки, чтобы было видно, как он внимает каждой фразе. -- Смерть на операционном столе от тимико-лимфатического состояния, которое никто предвидеть не может, придется охарактеризовать как несчастный... или, точней сказать, трагический случай, -- начала Бабкина. -- Но важно выяснить, нет ли предпосылок для других подобных же случаев. Понять, какая в хирургическом отделении атмосфера. -- Тогда, если позволите, мы для начала послушаем старшую сестру отделения, -- предложил Липнин. -- Бывшую фронтовичку! -- Я не была на фронте, -- возразила сестра Алевтина. -- Работала в госпитале... но здесь, в городе. -- Ну, это все равно! -- по-отечески оценив ее неразумную скромность, воскликнул Семен Павлович. -- Нет, это не все равно, -- опять возразила она. -- Нам важно услышать не о той поре, -- с нажимом произнес Семен Павлович, -- а о поре нынешней: о вашем отделении, о вашем заведующем. Сестра Алевтина долго молчала. -- Ну, ну... -- как добрая учительница, подтолкнула ее Евгения Никифоровна. -- В отделении случаются непорядки, -- с педантичной жесткостью сообщила сестра Алевтина. -- А конкретно? -- все тем же голосом доброй учительницы вызывала ее на откровенность Бабкина. -- Ну, то, что бывает во всех отделениях. -- А что бывает, на ваш взгляд, плохого... во всех отделениях? -- Это известно. -- Мне кажется, вы хотели что-то сказать о руководстве отделения, -- не выдержал Семен Павлович. -- В частности, о заведующем. Сестра Алевтина молчала. -- Ну, ну... -- подбодрила ее Бабкина. -- Такие хирурги были у нас в госпитале. Как он... Я с ними ссорилась, а теперь вспоминаю. Было ясно, что на этом свидетельские показания сестры Алевтины закончены. Она выпрямилась, как бы поставив точку. Я поймал ее глаза, чтобы показать, что тронут... что благодарен. Но сестра Алевтина не пожелала заметить этого. Губы исчезли с ее лица: она продолжала за многое осуждать меня. Потом вспомнила что-то и, не глядя в мою сторону, сообщила неизвестно кому: -- Звонил Виктор Валерьянович. У него поднялась температура. -- После операции, -- пояснил Семен Павлович. -- Поднялась до тридцати семи и пяти, -- в ответ на это сочла нужным уточнить сестра Алевтина. -- Просил извиниться. -- За что? -- спросил Липнин. Она спрятала губы. "Мне кажется, они у нас были здоровыми, а потом заболели", -- вспомнил я Машину фразу. И мысленно добавил уже от себя: "Все очень просто: из нас двоих он выбрал Семена Павловича". В дверь постучали. -- Кто там? -- раздраженно изумился Липнин. Дверь открылась. На пороге стоял Коля. -- А сюда дети до шестнадцати лет не допускаются, -- с желчной ласковостью проговорил Семен Павлович. Коля все же вошел и прижался к стене. Он сразу понял, что Бабкина самая главная, и обратился к ней: -- Владимир Егорович спас мою маму. Она уехала в санаторий. -- И она... тоже? -- бесстрастно удивилась сестра Алевтина. -- Я просил немного обождать. Но она у меня непослушная... -- Коля вздохнул. -- Я скажу за нее... -- Вместо нее? -- уточнила сестра Алевтина. И спрятала губы: она же знала, что красавицам верить нельзя. -- Да... вместо... -- подтвердил Коля. -- Странно все это! -- Семен Павлович резко вскинул и опустил плечи. -- Ну почему же? -- возразила Бабкина. -- Пусть мальчик скажет... 1981 г.