Глава 5
Утром в воскресенье я упаковала дорожную сумку: пижаму, белье, таблетки от мигрени - на всякий случай. Мне предстояло провести день с Эвелин, потому что Патрик собирался на дежурство.
Идея принадлежала маме и Патрику, однако они заставили меня притвориться, что я додумалась до этого сама - не дай Бог Эвелин что-то заподозрит. Ей нужна моя помощь, и они знают, что для нее лучше.
После рождения Шейна они только это и обсуждали. То и дело шушукались по телефону, и никто, кроме меня, не замечал иронии ситуации. Казалось, все давно забыли времена, когда мать не выносила Патрика, и сцена, которую она закатила ему после того, как Эвелин «влипла», тоже благополучно стерлась из памяти.
В день, когда выяснилось, что Эвелин беременна, мать, забрав меня из школы, отправилась прямиком в пожарную часть, вызвала Патрика на улицу и принялась орать и ругаться на чем свет стоит. Она обзывала его хулиганом и подонком, и я вжалась в сиденье, когда она спросила, знает ли он, что такое презерватив. «Думать надо головой, Патрик, - отчитывала она его. - Головой, а не тем, что у тебя в штанах».
Теперь же они стали союзниками. Несколько раз отец бурчал на нее, просил не совать нос не в свое дело, но мать и слушать не желала: у Эвелин двое детей, что, если Патрик не выдержит ее дурного характера и уйдет? Развод погубит Эвелин, ведь у нее ни образования, ни работы...
- Ты зря беспокоишься, Нэнси, - сказал отец, сидя за рулем маминой машины. Мы ехали в Куинс, окна нараспашку - в середине сентября погода стояла теплая, - и мамины курчавые волосы развевались. - По-моему, Патрик без ума от нее.
Я тоже так думала. Надо очень любить, чтобы терпеть ее выходки.
Маму, похоже, этот довод не убедил: с недовольным лицом она выпустила через нос струю сигаретного дыма.
- Послушай, Том. Эвелин набрала лишний вес - и я ни разу ее не упрекнула. Мне и самой не мешало бы немного сбросить. Однако это сущая ерунда по сравнению с перепадами ее настроения... - Она покачала головой, затянулась и выпустила в окно серое облако. - Я считаю, у Патрика куча причин сбежать от нее.
Отец бросил взгляд на маму. Та, подставив лицо ветру, наслаждалась сигаретой. Я ждала, что он начнет спорить, но он не стал. Он никогда ей не перечил. Сейчас он сделал погромче радио - шла трансляция бейсбольного матча, - и пока мы не позвонили в дверь в доме Эвелин, родители больше не проронили ни звука.
У Эвелин явно выдался один из хороших дней. Она встретила нас в прихожей в сарафане, который все лишнее скрадывал, а что нужно - подчеркивал: удлинял ноги и делал тоньше талию. Бусики затерялись в ее роскошном декольте. Уложенные феном гладкие волосы удачно обрамляли лицо и оттеняли редкий цвет глаз.
В гостиной она накрыла для нас стол: чипсы и соус, запеченные в духовке фаршированные «ракушки», печенье из кондитерской «Миссис Филдз» и неаполитанское мороженое на бумажных тарелках.
- Знаю, ты любишь три вкуса сразу, папа, - сказала Эвелин, зачерпывая круглой ложкой ванильный, шоколадный и клубничный слой.
Она положила трехцветный шарик ему на тарелку и уселась, взяв Шейна на колени. Непонятно, откуда все эти мамины тревоги - вроде Эвелин в полном порядке. Она взглянула на меня, спросила, как дела в новой школе, и поинтересовалась:
- Мальчики симпатичные есть?
Не успела я и рта раскрыть, как мать, торопливо проглотив кусок шоколадного мороженого, ответила:
- Какие еще мальчики! Ариадна перешла в Холлистер, чтобы потом поступить в хороший колледж и чего-нибудь добиться в жизни.
Стало слышно, как тикают в кухне часы. Мать не моргнув глазом вновь принялась за мороженое. Она даже не заметила, что Эвелин переменилась в лице: подбородок напрягся, губы крепко сжались. Колледж, добиться чего-нибудь в жизни - все это, по мнению мамы, ее первая дочь упустила. «Какие еще мальчики!» - эту фразу мать твердила, когда Эвелин была подростком. Сейчас она наверняка думала: «Ты, Эвелин, меня не слушала. Посмотри теперь, во что ты превратилась. Двадцатитрехлетняя толстуха со свидетельством об окончании средней школы и двумя детьми, весь день толчешься в убогой кухне, на ремонт которой твой муж никак не скопит денег».
- Классное платье, Эвелин, - ляпнула я в надежде, что комплимент поможет разрядить обстановку.
Не тут-то было. Эвелин вяло улыбнулась, промямлила, что ей надо сменить Шейну подгузник, ушла наверх и больше не показывалась, пока не подошло время прощаться с родителями.
- Не раскисай, - поучала у порога мать. - Патрика от тебя скоро стошнит.
Потом они с папой уехали. Эвелин со всего маху захлопнула дверь, сходила к холодильнику и плюхнулась на диван с бутылкой пива в руках.
- Охренеть - не встать! - взревела она, открывая бутылку.
Сделав большой глоток, она закинула ноги на кофейный столик. Я смотрела на нее из прихожей. Приветливость Эвелин вмиг исчезла, и мне было страшно даже приблизиться к сестре.
- Не слушай, что наша дорогая мамочка говорит про мальчиков, Ари. - Она показала средний палец маминому изображению на висящей в рамке на стене фотографии. Это был снимок со свадьбы Эвелин и Патрика, все смотрели в камеру со счастливыми улыбками на лицах. - Будь ее воля, она посадила бы тебя под замок и заставила плясать под свою дудку.
Я взглянула на фотографию. Тот солнечный день я прекрасно запомнила. Накануне вечером мама подшивала Эвелин платье. Родителей Патрика она пригласила переночевать в нашем доме - гостиница им оказалась не по карману. А потом мама возила Эвелин к десяти разным флористам, чтобы та выбрала самый красивый букет. И уступила ей жемчужное ожерелье, папин подарок, - по традиции невеста должна надеть «что-нибудь старое».
- Мама хочет как лучше, - сказала я.
Эвелин рассмеялась:
- А ты в курсе, что она посылала меня на аборт, когда я носила Кирана?
Я, хоть и была в курсе, отрицательно покачала головой. Не хотелось, чтобы Эвелин узнала, как шесть лет назад я через стенку, разделявшую наши комнаты, подслушала разговор. Они с матерью кричали друг на друга, Эвелин рыдала, а мать заявила, что аборт - лучший способ избавиться от неприятностей. Тогда у Эвелин будет шанс куда-нибудь поступить, пусть даже и в общественный колледж Кингсборо или на курсы секретарей в школе Катарины Гиббс - все лучше, чем родить, когда тебе не исполнилось и восемнадцати.
- Католичка называется! - возмущенно сказала Эвелин. - В церковь ходит только по праздникам и уговаривает собственную дочь убить ребенка. Лицемерка - вот она кто.
Мне так не казалось. Мама желала Эвелин добра. За оклеенной сиреневыми обоями стеной она говорила, что Эвелин, такая молодая и красивая, не думает о своем будущем. Мама не хотела, чтобы она превратилась в домохозяйку, которая не может и пары носков купить без разрешения мужа.
- Не думаю, что это правда, Эвелин, - только и ответила я, больше на ум ничего не шло.
- Так и есть! - не отступала Эвелин.
Она включила телевизор и допила пиво, а я пошла наверх в ванную и проглотила две таблетки от мигрени. Хорошо, что на этот раз я их не забыла, - светящаяся сетка уже начала проступать перед левым глазом.
Спать мне пришлось в гостиной, потому что гостевой комнаты в доме больше не было. В понедельник утром я проснулась на диване и услышала, как на кухне Эвелин спрашивала Кирана, какие хлопья он будет на завтрак: «Фростед флейкс», «Эппл Джекс» или «Кап-н-кранч». Потом что-то лепетал Шейн, внизу в подвале Патрик гремел штангой, вскоре Эвелин с детьми пронеслась мимо меня и сказала, что Киран опаздывает в детский сад, а мне надо напомнить Патрику, чтобы он отвез меня в школу. Я вовсе не прочь была туда отправиться - больше мне не придется обедать в туалете, ведь сегодня возвращается Саммер.
Дверь в передней закрылась, я, выглянув в окно, увидела, как Эвелин спешит к своему мини-вэну. Погода стояла теплая. Квартал окутала тончайшая дымка, тишину нарушал лишь лай соседского добермана да стук штанги в подвале. Я отправилась на кухню завтракать, несколько минут спустя туда вошел Патрик - потный и без рубашки.
- Кажется, я должен подкинуть тебя в город? - спросил он, и я кивнула в ответ, стараясь не пялиться на его грудь. - Значит, надо поторапливаться с душем. Что тебе будет, если опоздаешь? Высекут линейкой?
Я рассмеялась:
- Пусть только попробуют - сразу в тюрьму угодят.
- Меня в школе монахини были готовы запороть до смерти.
Он сказал, что монахини злые и жестокие, поэтому его дети будут учиться в общественной школе. И ушел наверх. Я слушала, как шумел душ, и с грустью думала о Патрике - о маленьком мальчике в школьной форме, которого терроризировали беспощадные монахини с линейками в руках.
Сейчас его никто не испугает, он вырос большой и сильный. Восхищаясь его широкими плечами, я уселась в припаркованный у обочины пикап. Патрик вставил кассету в магнитофон, Брюс Спрингстин запел что-то про вьетнамскую войну - я особенно не вслушивалась. Патрик говорил об Эвелин: в последнее время ей, похоже, лучше, она потихоньку привыкает, как она мне показалась?
- Думаю, с ней все в порядке, - отозвалась я, ведь нам обоим хотелось, чтобы это было правдой.
Через двадцать минут Патрик высадил меня у Холлистера. Когда он отъезжал, меня так и подмывало вцепиться в кузов его пикапа. Несмотря на то что сегодня Саммер в школе, я бы предпочла провести день с Патриком: покататься с ним по Куинсу на пожарной машине. Разумеется, это было глупо.
Набирая код на своем шкафчике, я услышала за спиной голос Саммер:
- Я вернулась!
У нас не оказалось ни одного общего с ней урока в этот день, но я хотя бы смогла пообедать в кафетерии, как нормальный человек.
Саммер сидела напротив, откусывала маленькими кусочками чипвич [Сандвич из двух печений с ванильным мороженым.] и болтала о двух парнях, которые укладывали новую плитку в ванной в доме ее родителей. Один из них, невероятно привлекательный канадец, с ней заигрывал.
- Он дал мне телефон, - сообщила она. - Ясное дело, звонить я не собираюсь. Так, взяла для коллекции.
Она имела в виду ту самую коллекцию, что собирала в своем дневнике в бархатной обложке, который хранился в ящике с нижним бельем. Саммер не забывала упомянуть в нем ни одного парня, обратившего на нее внимание, и это действовало мне на нервы.
- Здорово, - обронила я, обводя взглядом кафетерий.
Неподалеку в одиночестве листала книжку Ли. Сегодня она вновь явилась в школу не к первому уроку. Поднявшись из-за стола, Ли помахала мне рукой и направилась к выходу. Саммер неимоверно удивилась:
- Ты что, с ней знакома?
- Она в моем классе.
И Саммер понесло. На сплетни. Она рассказала, что Ли может вообще не ходить на занятия, поскольку Холлистер основал кто-то из ее родственников, а дядя у нее - крутой адвокат, так что она получит хороший аттестат, даже если сожжет тут все и станцует голая на пепелище.
- У нее был парень, - продолжала нашептывать Саммер. - В колледже учился. Прошлой зимой он погиб в автокатастрофе на севере штата. Говорят, за рулем была она... Пьяная, наверное. Три месяца она не ходила в школу, но на второй год ее, разумеется, не оставили. Судя по всему, она уже оклемалась - завела нового парня... Я видела, как он приехал за ней в «порше». У него еще такой противный шрам... Видимо, родился с заячьей губой.
От избытка информации у меня закружилась голова. После звонка мы вышли из кафетерия, и в коридоре Саммер указала на бронзовый барельеф, на котором был изображен человек с изящным профилем. Надпись гласила: «ФРЕДЕРИК СМИТ ХОЛЛИСТЕР - ОСНОВАТЕЛЬ АКАДЕМИИ ХОЛЛИСТЕР, 1932 ГОД».
- Ли ему - седьмая вода на киселе, - проронила Саммер. - Он, по-моему, отец жены того самого дяди-адвоката. Точно не уверена - она ведь ни с кем не разговаривает. - Саммер помахала рукой проходящим мимо нас мальчикам и зашептала мне на ухо: - Слушай, Ари... Я рада, что ты теперь здесь учишься... Но в Холлистере ни одна душа не знает, что происходило со мной в Бруклине. И я не хочу, чтобы кто-нибудь узнал. Понятно?
Я кивнула:
- Это наша тайна.
На следующий день выяснилось, что Саммер была не права, утверждая, что Ли ни с кем не разговаривает: на уроке рисования мы с ней замечательно поговорили. Мы проболтали весь конец сентября, когда она все-таки стала ходить на классные часы, весь октябрь, когда мы рисовали ярко-оранжевые деревья за окном, и ноябрь, когда листья уже облетели, небо затянули тучи и на наших рисунках преобладали черные и серые тона.
Как-то раз учитель объявил, что мы должны сделать доклад о современном художнике. Список художников он написал на доске и сказал, что мы можем работать парами. Мы с Ли одновременно подняли руки, когда учитель дошел до фамилии Пикассо, выведенной зеленым мелом.
- Может, завтра придешь ко мне и начнем? - спросила Ли.
Она сидела позади меня, и я обернулась. На ней была футболка «SUNY Oswego», пальцами она теребила серебряный браслет на руке и весело смотрела на меня, а я мешкала, обдумывая то, что рассказывала мне Саммер. Автокатастрофа... Вождение в пьяном виде... Ли мне нравилась, но безопасно ли будет с ней за коваными воротами Холлистера?
Она словно прочитала мои мысли. Взгляд ее помрачнел. Мне пришло в голову, что все это может оказаться сплетнями. Или искаженной версией правды. Саммер, прежде чем распространять слухи, следовало получше узнать Ли. Так что приглашение я приняла.