Остаться в настоящем

Прошлое
Тимур

Я ненавидел журналистов.

Не раздражался, не спорил — ненавидел. До отвращения. До внутреннего спазма, который поднимался каждый раз, когда слышал:

«Простите, можно задать вам вопрос?»

Это не было принципом — это было реакцией тела. Рефлексом. Таким же, как зажмуриться от яркого света или инстинктивно отшатнуться от огня. Он знал, откуда всё это взялось. И понимал, что не хочет излечиваться.

Он помнит тот вечер как будто бы в деталях — хотя пытался забыть его столько лет, что можно было бы уже стереть.

Но память иногда ведёт себя, как враг: не щадит, не спрашивает, просто швыряет обратно в то, что уже должно быть мёртвым.

Ему было шестнадцать. Поздний октябрь. Сырой воздух, жёлтая листва, давящий потолок низких облаков. Мать лежала в больнице третий день — давление, тахикардия, головные боли.

Отец знал, что с ней. Он сказал:
— Ей просто нужно есть вовремя и не строить из себя жертву. Не будь слабой — и не попадёшь в больницу.

Он не навещал её.

Тимур ездил один. Приносил ей бульон в термосе, журнал, влажные салфетки. Она была бледная, сухая, с тенью под глазами. Но улыбалась ему.

— Ты стал выше, — сказала она. — Тебе всё идёт.

— Тебе нужен отдых, — ответил он. — А не комплименты.

На третий день её должны были выписать. Тимур приехал утром — отец вызвался забирать её сам.

— Не появляйся, — бросил он. — Там будут люди. Фотографы. Если тебя заснимут — будешь виноват сам.

Тимур не понимал, но послушался. Он не выходил. Сидел дома, как в камере, с открытым окном, в которое не лез ни ветер, ни новости. Просто сидел — сначала с телефоном в руке, потом с пустыми руками. Час. Второй. Третий. Монитор гас, взгляд не выключался. Когда экран в очередной раз ожил — не от движения мыши, а от вспышки реальности — он не сразу понял, что это звонок, что это не просто звук, а взрыв.
Телефон загорелся пуш-уведомлениями. Он ткнул в первое, не читая заголовка.
Новость. Фото.

Мать выходит из больницы — ссутулившаяся, белые брюки, шаль на ее худых плечах. Рядом охранник, пытающийся прикрыть, но все тщетно. За её спиной — вспышки камер, репортёр, угол объектива и мир готовый съесть.

Но главное — подпись под фотографией.

"Жена бизнесмена Вершинских покидает частную клинику после слухов о домашнем насилии"

"Источники утверждают: конфликт произошел на почве давления в семье"

Тимур уронил телефон на пол. Он не дышал секунд двадцать. Просто смотрел на экран, на лицо матери — чужое, искаженное вспышками, и не мог поверить, что это — реальность.

Он не помнит, как встал. Он вышел из дома и увидел отца. Тот стоял у лестницы, в дорогом кожаном плаще, кожа тянулась по плечам, а лицо его было каменным.

Сзади шла мать и просто молчала, будто боялась произнести хоть слово. Он её не держал — просто шёл вперёд, не оборачиваясь.

— Что это было? — спросил Тимур. — Кто это снял?
Отец не ответил.
Мать прошла мимо. Тимур увидел, как дрожат её пальцы.

— Что ты сделал? — уже громче сказал он. — Они пишут, что ты её ударил. Это всё...
— Заткнись, — отец не повысил голос, но этого хватило. — Не вставай у меня на пути.
— Ты бил её?! — выкрикнул Тимур. — Ты...

В следующий момент он оказался прижатым к стене. Отец держал его за ворот куртки. Близко. Лицо было холодным, как лёд.

— Ты ещё раз откроешь рот не подумав — и пойдёшь следом за своей матерью, понял?
— Ты её ударил? — прошептал Тимур.

Отец не ответил.

Он оттолкнул сына так, что тот ударился спиной об стену и ушёл, а мать молча поднялась по лестнице.

Позже, ночью, Тимур зашёл в комнату к матери.

— Мама...
— Не надо, — сказала она тихо. — Просто не надо.

— Почему ты не уезжаешь от него? Почему ты молчишь?

— Потому что у нас сын. Потому что у тебя должна быть фамилия, защита, бизнес. Потому что он никогда не отпустит нас, если я уйду. Потому что... если я уйду, он начнёт с тебя. Он твой отец сынок, и чтобы он ни делал, он все делает правильно. Я сама виновата.

Она улыбнулась. Её улыбка была как у больного человека — прозрачная, без света.

— Просто помни. Люди, которые пишут — не всегда пишут правду. Но когда они её выносят наружу, они запускают кровь.

— Но мама, он же тебя...

— Не обсуждай это. И не зли отца, он любит нас. Просто по-своему...

Через два дня Тимур прочитал новую статью. Уже не о матери.

"Наследник Вершинских пропал из школы — признаки домашнего конфликта?"

"Что скрывает самая закрытая семья города?"

Они уже лезли к нему. Ему было всего шестнадцать. Но в ту ночь он понял, что всё, что связано с журналистикой — это яд.
И если кто-то из них когда-нибудь подойдёт ближе, чем на два метра — он разнесёт им лицо.

Прошли годы.

Он стал другим. Научился закрываться. Прятать эмоции. Уметь держать спину прямой, когда всё горит под ногами. Он не смотрел телевизор. Не давал интервью. Не комментировал.

Для прессы он был молчание в костюме. Улыбка без слов.

А внутри — остался тот мальчишка у стены, с разбитой спиной и сгоревшим голосом.

Он был не воспитан — он был вылеплен.

Отец не подбирал слов. Никогда не говорил «так нельзя», «давай обсудим», «ты имеешь право». У отца была только одна правда — его.
И только один способ убедиться, что сын её усвоил: сделать так, чтобы тело помнило, если мозг забудет.

В восемь Тимур первый раз получил пощёчину за слово «не хочу». В десять — за разбитую чашку, которую не убрал сам. В двенадцать — за то, что не встал, когда отец вошёл в комнату.

Он помнил не удары — а тишину после них. Ту, где не было прощения. Не было слов. Была только холодная спина отца, синяки на теле и собственная вина, как плёнка на коже.

Он боялся его. Каждый шаг по дому был выверен. Обед — чётко по расписанию. Сапоги — ровно у двери. Речь — без слов-паразитов. Спина — прямая. Взгляд — в точку.

И мать...

Мать никогда не вмешивалась. Она смотрела так, как будто не видела.

Иногда говорила:
— Терпи. Это делает тебя сильнее. Отец делает все правильно, иначе ты бы не понял.

Он не хотел быть сильным. Он хотел, чтобы его перестали ломать.
Когда ему исполнилось восемнадцать, отец посмотрел на него утром, за чаем, и сказал:
— Весной пойдёшь в военкомат.
— Я не...
— Я уже подал документы. Всё будет по контракту. Ты поедешь служить.
— Пап, у меня поступление. У меня экзамены...
— Мужик сначала должен служить.
Он вытер губы салфеткой.
— Потом — думать. Потом — зарабатывать. Потом — командовать.
И всё.
Никаких «хочешь», «может быть», «объясни».

Тимур уехал без прощания. Мать стояла на крыльце, сложив руки на груди. Он смотрел на неё из окна автобуса. Она не махала. Просто смотрела. И он — тоже.

Ему было страшно. В первый раз по-настоящему. Не от людей — от себя. Он понимал, что если не выдержит — никто не приедет спасать.

Армия не принимала сопливых. Она требовала мгновенной дисциплины. Беспощадной.

Построения, ночные тревоги, грязь, крики. Подъём в 5:00, строй, бег.

Дедовщина была негласной — но цепкой. Он научился не связываться. Не дёргаться. Не смотреть в глаза.

Через месяц его как будто стерли. Он ел на автомате. Разговаривал по команде. И внутри себя молился на три вещи: тишину, одиночество и покой.

Он буквально стал машиной. Научился не реагировать, не чувствовать. Даже на унижение. Даже на боль.

Тимур служил два года. Один — в тылу, второй — в подразделении, где готовили к подавлению массовых беспорядков.

Контроль. Подавление эмоций.
"Если ты чувствуешь — ты ошибаешься."
"Если тебе больно — значит, слабо. Значит, умри."

Он вернулся не как подросток. Он вернулся как оболочка. Надёжная, выдрессированная и блестящая.

Отец встретил его на вокзале и не пожал руку. Просто кивнул.

— Переезжай. Будешь работать со мной.
— В каком отделе?
— Спортцентр. Новый проект. Я отдам тебе половину центра. Посмотрим, что ты стоишь сам.

Это было не предложение. Это был приказ. И с этого началось новое взросление. Он не умел ничего, кроме как выполнять задачи. Но оказался в мире, где надо было командовать. Быть «главой» и властью. И вот здесь включилась программа отца.

«Никогда не показывай слабость. Ни сотрудникам. Ни спонсорам. Ни бабе в постели. Никому.»
«Все должны знать, что ты не человек — ты стена.»

Тимур стал именно этим. Он мог управлять людьми. Он мог вести проекты. Он мог заглушать всё, что болит.

Кроме одного.

Память о том, как отец сжимал его горло в стене. О том, как мать не сказала ни слова, когда он падал. О том, как журналисты потом написали:

"Сын олигарха Вершинских прошёл армейскую подготовку: новая звезда элитной молодёжи?"

Да. Они сделали героя из того, кто не спал ночами от криков в казарме.
Они сделали вдохновляющий образ из того, кто годами ел кулаки и молчал, и тогда он понял: "Они не просто лгут. Они делают из боли — товар."

И если в его жизни ещё раз появится журналист — даже неважно, с добром или нет — он уничтожит его.
Без сомнений.

_______________

Когда она пришла, я не запомнил её сразу.

Для меня она была просто фамилией в письме. Очередная студентка, ещё один человек, который хотел «прикоснуться к реальности». Так они это называют.

Прийти, посидеть, задать пару вопросов и сделать вид, что они понимают как работает этот бизнес.

Я дал команду выдать ей материалы, поставить задачи, как всем. Ожидал, что через три дня она исчезнет, оставив после себя один бестолковый текст с кучей эпитетов и ноль смысла.

Но она не исчезла.

Я заметил её рано утром.
Я пришёл в центр чуть раньше обычного — срезать путь к собранию через тренировочный зал — и увидел свет в одном из кабинетов.

Я думал что это охрана, или кто-то забыл выключить свет по-ошибке. Но когда зашёл, то увидел ее.

Она сидела за столом. Очки сползли на кончик носа, длинные волосы собраны в неаккуратный хвост, перед ней — листы с пометками, диктофон, карандаш, чай в термокружке. Она работала, а не делала вид. В шесть сорок утра.

Она подняла на меня свои голубые глаза. Усталая, но спокойная. И не было в этом взгляде ни желания понравиться, ни страха. Просто присутствие.

— Центр открывается в восемь, — сказал я.
— Знаю, — ответила она. — Но я не успела доделать, чтобы сдать вам. Мне хотелось переслушать интервью, так как некоторые фразы были неразборчивы.

Я стоял в дверях, не зная, что сказать. Моя первая реакция — раздражение. Кто она такая, чтобы сидеть здесь, как у себя дома? Но меня сбила её тональность. Не вежливая, не дерзкая, а живая..

В тот же день она сдала мне материал. Я читал его быстро — взгляд цеплялся за ошибки, за общие слова, за то, что я терпеть не мог. Но где-то посередине я поймал себя на том, что не могу перестать читать.

Конечно это был ещё не профессиональный текст. Но в нём было что-то, чего я давно не видел — попытка понять, а не показать. Она писала про тренера не как о герое, а как о человеке, которому бывает больно в спину, когда он встаёт по утрам. Про подростков — не как о будущих звёздах, а как о простых парнях, которые не знают, как правильно держать осанку, но стараются. Она не раздувала, как обычно делали все журналисты, которых я встречал. Она смотрела вглубь. И это раздражало.

Потому что она не должна была быть такой.
Я вернул ей текст и сказал, что это не по формату. Что журналистика — не про сочувствие. А про факты.
Она кивнула. Не оправдывалась. Не объясняла, почему написала именно так. Просто приняла мой отказ — как вызов.

Через неделю я увидел, как она стала оставаться допоздна.

В зале уже гасли светильники, охрана проверяла двери, а тренера расходились. Я шёл по коридору, уставший, готовый закрыть день — и снова заметил тот самый кабинет.

Она всё ещё сидела там, с теми же листами и диктофоном.

Её темные волосы были растрёпаны, рука поддерживала висок, будто в попытке остановить головную боль, на столе лежал исписанный блокнот, почти пустая бутылка воды и надкусанный батончик.

Я вошёл, не стуча.

— Власова, вы что, ночуете здесь?
Она сняла наушники, потёрла уставшее лицо.

— Уже ухожу. Мне просто не хотелось бросать в середине.
— Вам никто не платит. Ни за утро, ни за вечер.
— Я здесь, не потому что жду оплаты и похвалы. Я из тех, кто не может уйти, пока не закончил.

Глупо, знаю. Я не знал, почему, но меня это зацепило. Я видел, как она устала. Как хочет домой. Как, возможно, замёрзла в этом холодном кабинете.
Но она осталась. Потому что это было важно ей.

— Я отвезу вас, — сказал я.
— Спасибо, не стоит.
— Не спорьте. Мне будет проще, если вы просто сядете в машину. Иначе я отнесу вас на руках.

Она хмыкнула, приподняла бровь, будто оценивая его с головы до пят, и выдала с легкой ухмылкой:
— Да вы абьюзер, Тимур Рамильевич, — произнесла она с тем колким весельем, которое пахнет иронией. Даже не понимая, на сколько она начала его выводить.

— Александра, я сейчас передумаю.
— Что?
— Я серьезно. Я могу передумать и вы останетесь ночевать прямо в центре. У нас как раз есть комната для
"особо одаренных".

— Да вы еще и шутник, Тимур Рамильевич. Я думала, что вы даже не знаете слово "сарказм", а вы оказывается в этом мастер. Но.. Мне даже как-то неловко.

— Неловко станет, когда будете в коридоре спать. За мной.

Разворачиваюсь. Слышу ее шаги сзади. Нерезкие, но уверенные. Эта девчонка изначально не собиралась подчиняться, и именно это раздражает сильнее всего.

Открываю машину.

— Вау, — вырывается у нее. — Вот это у вас тачка.

— Я в ней езжу каждый день, не восторгаюсь, – отвечаю я, открывая ей дверь.

В салоне была тишина. Только мы и легкий запах ее духов. Нежный, совсем не в ее духе. Совсем не такой, как ее язык.

Она ничего не говорит. Я тоже.

Иногда тишина между людьми бывает мёртвой — этой тишиной ничего не склеишь. А иногда — как воздух перед бурей. Она дышала. Тревожно. Тепло. Живо.

— Я из маленького города, — вдруг сказала она. — У нас там жизнь идёт по кругу. Если я вернусь — снова буду сидеть за кассой. Или продавать кофе в ларьке у вокзала. А Журналистика — единственное, что делает меня не совсем беспомощной.

Я не ответил сразу.

Потому что понял, что услышал не просто «биографию», а правду. Таких сейчас мало.
— Можно вас кое о чём спросить?
— Лучше не надо.
— Почему вы... так реагируете, когда я говорю, что пишу?
— Я не реагирую.
— Реагируете. Будто вам неприятно даже слышать слово «журналист».
— Потому что чаще всего за этим словом стоит не работа, а гниль.

— А почему вы так ненавидите журналистов? — вдруг спросила она.
Я посмотрел на дорогу.
И медленно, спокойно, сдержанно сказал:
— Потому что они умеют уничтожать людей, даже не зная, что делают.

Она не спрашивала дальше.
Просто кивнула. И больше не говорила.

И мне этого было достаточно.

Когда она вышла из машины у своего подъезда, я смотрел ей вслед — и понял:
она не та, кого я ждал. И, может быть, именно поэтому — мне становится опасно интересно.

Но я не собирался больше с ней взаимодействовать.

Всё, что произошло в ту ночь, должно было остаться на уровне случайности. Подвёз — потому что совесть проснулась. Она девчонка, одна, поздно, в городе, где вечером не всегда безопасно. Ничего личного.

И я почти убедил себя в этом. Почти.

Но утром, когда я зашёл в кабинет, и увидел, как она уже сидит с ноутбуком, длинные волосы распущены, в руках чашка, а на экране — черновик новой статьи, я понял: я сам дал этому продолжение. Я сам позволил этой истории не закончиться.

Она не сказала ни слова. Не поблагодарила. Не сделала вид, что между нами было что-то, что стоит упоминания.
Она просто снова работала. Как будто ничего не произошло.

Это было...
Непривычно. И даже немного вывело из себя.

Именно поэтому, когда я увидел на столе папку с набросками по новой программе для подростков с проблемами поведения, я — не подумав — положил её перед ней.

— Это не для публикации, — сказал я. — Просто посмотришь. Если поймёшь, как это можно описать — напишешь. Если нет — положи обратно.

Она подняла глаза.

В них не было удивления. Не было ни капли
«а почему именно я?». Только короткое:
— Когда нужно сдать?
— Через два дня. Но если сдашь раньше — не обижусь.
— Ладно, поняла.

И всё. Никаких лишних слов.

Я ушёл и поймал себя на том, что иду по коридору с раздражением, которое ни на чём не основано.
Она сказала "ладно". Она взяла материал. Она согласилась.
Но не посмотрела так, как я ждал.

Не выказала ни благодарности, ни желания угодить. Словно я — просто очередной человек, который дал ей работу.
А я не хотел быть «очередным».

На следующий день, она пришла ко мне сама и принесла первую вычитку. Руки в чернилах, волосы немного растрёпаны, взгляд — уставший, но сосредоточенный.

— Не всё идеально, — сказала она. — Но каркас есть. Мне важно понять, в правильную ли сторону иду.

Я взял текст, отложил всё остальное и стал читать. Она стояла напротив — не дыша, как мне казалось.

Первые абзацы — уверенные. Интонация выровненная. Без лирики, без фальши. Цифры. Факты. Точные формулировки. Все на чем я акцентировал ей свое внимание в прошлый раз.

А потом — середина.

И там был он. Один из мальчишек, с которым мы недавно работали — сложный, с судимостью отца, с нервными срывами, с привычкой драться из-за пустяка.

Она писала о нём не как о «проблемном ребёнке» – как все о нем говорят, а как о человеке, которому никто не дал права на ошибку.
И, чёрт возьми, она была права.

Я молча дочитал и положил листы на стол. Смотрел на неё и чувствовал, как во мне всё снова начинает гудеть.

— Кто тебя так научил писать?
— Я просто стараюсь смотреть, а не выдумывать.
— Это не журналистика, — сказал я. — Это уже почти... психология.

Она чуть улыбнулась.

— А вы думали, журналисты все тупые?
— Я знаю, что журналисты все опасные.
— А я?

Пауза. Тишина. И — внутренний взрыв.

— Ты — пока исключение, — сказал я резко. — Но исключения ломаются. Особенно, если слишком стараются быть честными.

— Знаете, — тихо сказала она, — Когда ты слишком часто делаешь вид, что тебе плевать, в какой-то момент это становится правдой.

— Идите, Александра. Делайте свою работу дальше.

Но после того, как она ушла. Я еще долго смотрел на тексты, на её подчерк, на пометки на полях, и понимал, что уже не контролирую происходящее.

Не между нами. Ни в себе.
Слишком точные формулировки. Слишком ясный взгляд. И всё это в человеке, которого я должен был сразу вычеркнуть.
Сразу.

Но не смог.

Следующее задание данное ей от меня было особо запоминающимся:

Она вошла в мой кабинет в самый неудобный момент.

Я сижу над отчётами, пытаюсь разобраться в нестыковках по логистике, на телефоне висит уведомление от налоговой, и терпения у меня — минус ноль.

Когда стучат, отвечаю резко:

— Да?

Она входит в кабинет медленно, будто воздух тянет её назад. Я поднимаю глаза на звук двери — и сразу понимаю: что-то не так.

Лицо бледное, почти серое, губы сухие. В руках она держит папку, но так, будто это последняя опора. Плечи ссутулились, взгляд тусклый.

— Тимур Рамильевич... я... я закончила.

— Садитесь, — говорю я, но она не двигается.

Она смотрит на меня, открывает рот, словно хочет добавить что-то ещё — и в следующую секунду теряет равновесие.

Я подскакиваю раньше, чем понимаю, что делаю. Подхватываю. Её тело мягкое, лёгкое — невесомая, горячая, как будто внутри неё пламя.

— Саша..
— Всё нормально, — шепчет она. — Я просто... голова...
— Замолчи, — отрезаю. — Ты горишь.

Подхватываю крепче, прижимаю к себе. Она не сопротивляется. Руки соскальзывают с папки. Плечо касается моей шеи — мокрое, горячее.

— Сейчас я отвезу тебя домой.
— Нет... не надо... я сама...

— Александра, — тихо, но чётко. — Это не доброта. Вы мой сотрудник, я не хочу чтобы вы упали где-то по дороге.

— Хм... у вас это звучит... почти заботливо...

Я не отвечаю, молча несу ее в свою машину.
В машине она молчит минуту, но как я понял молчать она совершенно не любит.

— У вас очень красивые, сильные руки, Тимур Рамильевич... вы бывший спортсмен?

— У меня свой спортивный центр, Александра.

— Хм.. В этом есть логика.. —протянула она. — Получается, вы можете.. уложить меня на лопатки.. своими красивыми.. и сильными руками?

Пауза.
Я резко смотрю в боковое зеркало, просто потому что невыносимо смотреть на нее прямо сейчас. Сжимаю руль.

— Саша, у тебя температура, ты бредишь.

— Ага... я та еще горячая штучка... прикоснитесь ко мне, и, может, тоже загоритесь...

— Саша. Хватит.

Она смеётся — странно, сипло. Голова падает на стекло. Я резко вдыхаю, считаю до десяти. Она как огонь: несёт жар, хаос и идиотские шуточки — в самое неподходящее время.

Ее квартира была очень маленькая, холодная, но уютная, где пахло лавандой и ее духами.
Я заношу её на руках и укладываю на кровать. Она хватается за моё запястье.

— Не уходите. Пожалуйста.

— Я не собирался.

— С вами... спокойно. Мне редко бывает спокойно. Особенно... особенно когда...
Она не договаривает. Просто лежит. Лицо мокрое, волосы прилипли ко лбу.

— Ты сейчас уснёшь. Всё нормально.

— Обещаете?

— Нет.

Я накрываю её пледом, выжидаю минуту. Она не двигается. Смотрю на неё, слишком долго. Она чертовски близко.
Нужно уходить.

Я закрываю дверь за собой и выхожу в ночь. Сажусь в машину и долго не включаю зажигание. Просто сижу молча, пытаясь выгнать ее образ и аромат ее духов из своей головы.

— Ничего не было, — говорю себе вслух. — Я просто отвёз её домой. Потому что она могла упасть. Могла умереть. Потому что это мой спортцентр, и мне не нужны проблемы. Не потому что я хотел прикасаться. Не потому что она... другая. И уж точно не потому, что я... Нет.
— Я не влюбляюсь. Особенно в таких, как она. В этих.. подлых пиявок.
Я завожу двигатель. И уезжаю, не оглядываясь.

___________

Утро пахнет кофе и раздражением.

Центр пустеет медленно — сотрудники раскачиваются, как чай в дешёвом пакетике: что-то говорят в коридорах, шаркают по полу, тянут время до совещания.

Я прихожу к восьми. Не позже. Это не привычка — это правило.

Система держится, пока ты её не отпустишь.

Кофе горячий. Глоток обжигает язык.
Я просматриваю повестку дня, отмечаю, кого вызвать на ковёр, кого — оставить в покое.

Работа — лучшее лекарство от всего, что не имеет названия.

Пока не слышу шаги.

Едва уловимый ритм — не быстрая походка администратора, не гулкий каблук Кати из бухгалтерии.

Тихие, осторожные, почти вымеренные.
Я поднимаю глаза — и, конечно, это она.

Саша.

Идёт по коридору так, будто ничего не случилось. Волосы собраны в хвост, на плечах серая куртка, в руках — папка. Вид усталый, с тенями под глазами, но ровный.

Голубые глаза опущены, подбородок высоко. Она прошла мимо охраны, прошла мимо ассистентов — и идёт, как будто имеет право быть здесь. Как будто не теряла сознание у меня на руках вчера ночью.

У меня перехватывает дыхание — и тут же приходит злость.

— Ты что, с ума сошла?

Она останавливается. Смотрит спокойно, будто я не кричу на неё, а здороваюсь.

— У тебя вчера была температура, — говорю я, не повышая голос, но каждое слово режу чётко. — Ты чуть не потеряла сознание. Не могла стоять. Ты считаешь нормальным на следующий день выйти на работу?

— Я в порядке, — говорит она. Тихо. Но уверенно.

— Я тебя вчера отвёз, потому что ты едва не свалилась у меня в кабинете. Не потому что мне не всё равно. Не потому что между нами что-то. Я отвёз. Потому что не хочу, чтобы в моём центре кто-то вызывал чёртову скорую. Всё. Конец истории.

Она кивнула.

— Я понимаю.

— Тогда не строй из себя героиню. И не думай, что у нас с тобой теперь что-то есть. Мы не друзья. Мы даже не коллеги.
Ты — практикант. Я — руководитель. Всё остальное ты придумала в лихорадке.

Океан в ее глазах становится темнее. Она кивает ещё раз — затем просто разворачивается и уходит в кабинет. И всё бы ничего.

Но потом, когда я слышу, как за ней закрывается дверь, меня накрывает так, что хочется выломать себе кости изнутри.
Потому что всё, что я сказал, — ложь.

И я в этом проклято хорош.

________________

Как вам новая глава? Делитесь своим мнением в комментариях🧸

А если ты тоже хочешь знать, что будет дальше 👉 переходи в мой Telegram-канал:
https://t.me/alisiyatuman

Там - посты, живые обсуждения, новости о выходе новых глав и уютный чат, где можно говорить напрямую🫂📚

Поддержка важна.
Если ты здесь - значит, мы идём вместе 🫶🏻🤍