Сон
Эдита Штакельберг прибыла в батальон вечером. Она возвращалась в свою роту, идя вдоль автоколонны и таща на спине сумку с вещами. В руке её был зажат небольшой чемоданчик.
Мимо Эдиты проехало уже три грузовика, водители которых предлагали подвезти её, но Штакельберг, косо взглянув на кузова машин, набитых солдатами, вежливо отказывалась.
— Эй, там, на дороге! — ветер донёс до Эдиты весёлый знакомый голос. — Давай подброшу, тебе по пути?
Эдита оглянулась и увидела позади себя маленький грузовичок, чей кузов был доверху набит какими-то ящиками. Из окна выглядывало моложавое улыбающееся лицо водителя, закутанного в платок.
— Ба! — воскликнул парень, когда увидел лицо Эдиты. — Госпожа Штакельберг, вы ли это?
— Я, — Эдита повернулась и сделала шаг к грузовичку. — Ты какой роты?
— 1-й, — весело ответил водитель и, перегнувшись со своего места, открыл дверцу. — Метель начинается, госпожа Штакельберг, а до села ещё два километра. Садитесь, согреетесь.
Эдита быстро окинула разговорчивого водителя оценивающим взглядом. Это был невысокого роста паренёк с озорными глазами, блестящими из-под длинных ресниц. Он был весь закутан в платки, повязанных поверх шинели, только на ногах были обуты русские тёплые валенки. На руках были надеты толстые рукавицы.
Сколько Эдита не вглядывалась в улыбающееся лицо шофёра, она никак не могла его узнать. Единственное, что ей было в нём знакомо — высокий и немного писклявый голос и маленький рост.
— Боюсь, что не согреюсь, — ответила наконец Эдита, намекая на несколько слоёв одежды водителя.
— Метель, — настойчиво повторил парень и улыбнулся ещё шире.
Но Эдита и не думала набивать себе цену и отказываться от машины, к тому же водитель был из её роты, поэтому она быстро нырнула в салон грузовичка.
Некоторое время Штакельберг и водитель ехали молча, но когда машина пристроилась к колонне, миновав сугробы, парень опять заговорил:
— В роте по вам сильно скучают, госпожа Штакельберг. Накануне выпало ужасно много снега, все мёрзнут!
— Я вижу, — коротко ответила Эдита.
За окном начиналась метель. На горизонте синела полоска уходящего дня, сплошь затянутая тяжёлыми тучами. С неба хлопьями валил снег, подхватываемый сильным ветром. Дорогу заносило, из-за чего колонна двигалась ужасно медленно.
— Как бы русские не появились, — беспокойно сказал водитель. — Я слышал, что на прошлой неделе на соседнем участке они прорвали оборону, атаковав в самую метель! Представляете? Они воспользовались метелью, зная, что никто не будет ожидать атаки в такую ужасную погоду!
— Русские, — вздохнула Эдита.
— Русские, — повторил за ней парень. Он каждую минуту напряженно вытягивал шею, кусал губы и сдвигал брови, кое-как удерживаясь от крепкого ругательства в адрес впереди идущей машины. Эдита украдкой рассматривала его, силясь вспомнить, кому принадлежали эти длинные ресницы, карие глаза и белёсые тонкие брови.
— Томас! — неожиданно воскликнула она, догадавшись.
Парень испуганно сжал руль и посмотрел на Эдиту, выпучив на неё глаза.
— Чертяка! — вырвалось у Эдиты. — Ты что здесь делаешь?
— Я подвожу снаряды, госпожа Штакельберг, — растеряно ответил Томас. — Пока вас не было, мне нечем было заняться. Поэтому господин Рёте распорядился, чтобы я подвозил снаряды во время вашего отсутствия… Это мой последний рейс, как я понимаю?
— Правильно понимаешь, — резко ответила Штакельберг и вдруг успокоилась. Гнев, который так неожиданно поднялся у неё в груди, внезапно исчез. Эдита даже немного пожалела, что так себя повела.
— Вы должны были приехать через три дня, госпожа Штакельберг, — неуверенно заметил Томас, улавливая перемену в девушке. — Почему вы так рано?
— От Гюнтера пришло письмо, — ответила Эдита, — после которого я не могла больше сидеть в Берлине.
— Что же он такого написал? — поинтересовался Томас. — Наш батальон в относительной целости и сохранности, никаких глобальных изменений в нём не произошло.
— Это для тебя не произошло, — сказала Штакельберг. — А для меня многое поменялось.
— И что же?
Вместо ответа Штакельберг полезла в карман, откуда достала помятое письмо. Развернув его, она стала читать вслух с самого начала:
«Дорогая Эдита, в батальоне всё относительно хорошо. Наш майор на днях сильно простудился, но всё равно отказывается отправляться в госпиталь. Он боится, что вместо него поставят какого-нибудь молодого офицера, который не имеет никого представления о делах. Боюсь, что из-за своего упрямства майор может схлопотать обморожение какой-нибудь конечности. В твоей роте всё хорошо. Рёте справляется. Солдаты постоянно жалуются на ужасный холод и недоедания…»
Эдита услышала, как Томас тихо засмеялся после этих слов, и улыбнулась, продолжая читать:
«Твои взводные и рядовые просят передать тебе большой привет. Они скучают по тебе и очень ждут. На днях ходил проведать Рейна. Он в плохом состоянии, но врач говорит, что надежда на выздоровление ещё есть. Рейна скоро отправят в глубокий тыл, поэтому тебе придётся подружиться с Томасом. Вроде он неплохой парень, по крайней мере мне кажется, что он сильно изменился. Не знаю. Адольф Бук просил лично передать тебе от него «огромный пламенный привет». Ему не с кем говорить, потому что Бруно постоянно занят, Рейн болеет, а с Томасом он говорить не хочет. Вальтер и Хорст, близнецы, узнав, что я собираюсь написать тебе письмо, попросили, чтобы ты привезла из Германии побольше тёплых вещей и, если можно, еду. Отто готовит мало, еды не хватает. С Рождеством и с наступающим Новым годом!
Гюнтер»
— Гюнтер, — хохотнул Томас. — Просто он пишет, слишком прямо.
— Да, — кивнула Штакельберг.
— И что же вас заставило приехать раньше положенного? Как по мне, ситуация у нас не слишком плохая, чтобы вы, бросив уютный рождественский Берлин, мчались в Россию.
— Как у вас обстоят дела с местным населением? — не отвечая на вопрос, спросила Штакельберг.
Томас пожал плечами и ответил, что никак не обстоят.
— Вот видишь, — вздохнула Эдита. — Я это и поняла, что плохо у вас всё: еды нет, одежды нет, местное население вам палки в колёса ставит. Гюнтер хоть и просто пишет, но даже в его письме можно между строк читать. Плохо у вас всё, загибаетесь вы под Москвой.
— А мне всё равно, что у всех плохо. Мне лично хорошо, — отозвался Томас и улыбнулся.
— Скажи, это правда, что ты хотел попасть в СС? — спросила Эдита после недолгого молчания.
Томас заикнулся, посмотрел на Эдиту большими глазами.
— Как вы узнали? — пискнул он.
— Я всё знаю, — Штакельберг немного улыбнулась. — Всё и про всех.
— Про Вертэра не знали, — сощурился Томас, и теперь уже Эдита икнула от недоумения. — Я тоже кое-что знаю. Про вас.
— Это была моя вторая ошибка, — смирилась Эдита. — Первой ошибкой был ты. Я думала, что вам обоим хватит ума не лезть туда.
— Это почему же?
— Вертэр по характеру не подходил СС. Он был слишком мягким и воздушным, что ли. А ты и сам наперёд знал, что не попадешь.
— Надежда умирает последней, — хмыкнул Томас, понимая колкий намёк. — Но я, честно говоря, не слишком расстроен. В вермахте тоже по-своему хорошо. В СС, я слышал, ужасно заморачиваются с дисциплиной и прочей муштрой. А вы, как я погляжу, не любите СС?
— Не люблю.
— Почему же?
— Плохо выделять себе любимчиков в армии и печься только об них.
— Это верно, — согласился Томас и после длинной паузы сказал: — А знаете, я тоже теперь не люблю СС.
— Отчего же? — уголки губ Эдиты поползли вверх.
— А вот потому что вы не любите! — смеясь, ответил Томас.
Штакельберг не приняла его слова всерьез и только махнула рукой, продолжая улыбаться. Остаток дороги они ехали молча.
***
— Командир!!!
Эдита испуганно дёрнулась, выронила из рук чемоданчик и обернулась. Позади неё стоял танкист из 1-й роты. Штакельберг помнила его лицо, но не знала имени.
На радостный крик танкиста прибежало ещё человека три.
— Командир вернулся! — воскликнул кто-то. — Вернулся!
Через несколько минут Штакельберг уже стояла в окружении плотного кольца из солдат своей роты. Все обступили её, галдели и норовили обратить на себя внимание. Из собравшейся толпы Штакельберг выловила несколько знакомых лиц и облегчённо выдохнула.
— Как вы тут без меня, мальчишки? — ласково спросила Эдита, беря в руки чемоданчик. — Где близнецы, которые так просили одежду?
— Мы здесь! — донеслось с задних рядов. Солдаты чуть отошли, и Эдита увидела сияющего Хорста.
— Принимайте рождественские подарки! — крикнула Штакельберг и одной рукой подняла тяжёлую сумку, туго набитую вещами.
Сразу же к Эдите бросилось несколько солдат и подхватили сумку.
— Ну так как вы? Рассказывайте, — улыбнулась Штакельберг и шагнула навстречу солдатам.
— Плохо, госпожа Штакельберг! — сокрушённо сказал Хорст. — Очень и очень плохо!
— Ну-ка, ну-ка, — Штакельберг несколько раз хлопнула в ладоши, чтобы согреться, и вместе с солдатами зашагала к ближайшей избе. — Накрывайте на стол, доставайте, что есть. Сегодня запоздало отметим Новый год и мой приезд.
***
Большая изба, просторная, с высокими потолками и несколькими комнатами была набита солдатами из 1-й роты. В воздухе витал запах еды и сигаретного дыма, было тепло и невыносимо душно, особенно возле сильно натопленной печи. На подоконниках валялись дохлые жирные мухи, на стёклах красовались узоры, нарисованные крепкими морозами, на полах развалились спящие полупьяные солдаты. Весь дом отходил от шумной пьянки, закатной в честь прибытия Эдиты Штакельберг. Комнаты были погружены в полумрак, и только тёмно-синие квадраты окон освещали спящих солдат своим холодным тусклым сиянием.
На столе, посреди грязной посуды и бутылок, стояла большая керосиновая лампа, свет которой доходил до самых углов просторной кухни. Вокруг стола собрались те, кого ещё не свалил назойливый сон. Во главе сидела Штакельберг, раскрасневшаяся, с блестящими глазами.
По правую руку от неё сидел Вольтер Рёте — её заместитель во время отпуска. Это был высокий и крепкий мужчина, в самом расцвете сил, но уже успевший повидать некоторые виды. Внешность его была примечательной: на широком лице двумя разными огнями горели глаза — светло-серый и карий, левую бровь рассекал небольшой шрам, оставленный одним из евреев во время Хрустальной ночи, а складки морщин на лбу прикрывал чёрный, как смоль, густой чуб, на котором двумя яркими лентами выделялись белые пряди. Мозолистые ладони Вольтера лежали на столе и при свете лампы чётко вырисовывалось большое светло-розовое пятно на тыльной стороне правой ладони. На левой руке тоже были видны светлые пятна, резко выделявшиеся на смугловатой коже, но они были несколько меньше.
По левую руку от Штакельберг сидел Вернер Брахт. Этот мальчишка, испуганно сжимающий ладони под столом, молчал с самого приезда Штакельберг, но, Эдита видела это по его глазам, он был невероятно рад её возвращению. Видно, несладко ему пришлось за эти дни. Всё лицо Вернера словно вытянулось, обнажив в некоторых местах кости черепа, светлые просаленные волосы отрасли и вьющимися кольцами спадали на бледный лоб парня. Скулы проступили ещё больше, оттенив нос с небольшой горбинкой. За весь вечер Вернер съел только несколько небольших кусочков мяса и вообще не притронулся к водке, несмотря на то, что полупьяная Штакельберг настойчиво предлагала плеснуть и ему в стакан.
Напротив Эдиты сидели близнецы. Хорст шумно доедал из своей тарелки, а Вальтер недовольно поглядывал на Штакельберг и иногда кривил губы, если пересекался с ней взглядом.
Рядом с близнецами, откинувшись к стенке, сидел Томас. Его маленькие ладони лежали на животе, ноги были вытянуты, а голова прислонена к тёплой стене. Он отчаянно боролся с подступавшей дремотой и постоянно дёргал плечом, пытаясь взбодриться.
Так выглядела компания, сидевшая за столом. Их разговоры давно потеряли связь между собой и потому затихли.
— Так вы мне так и не сказали, как у вас обстоят дела, — тихо, лениво протянула Штакельберг и потянулась к своему ремню, стягивавшему пояс. Через несколько секунд бляшка щёлкнула и в руках Эдиты остался расстёгнутый ремень.
— Плохо, — покачал головой Хорст. — Дня три назад захворал наш командир.
— Гюнтер, что ли?
— Он. Лежит плашмя. Жара вроде нет, а встать не может. Иногда, проходя мимо его избы, я слышу ужасный кашель, — Хорст горестно покачал головой.
— Я думал, вы первым делом спросите, где господин Бергер, — съязвил Вальтер и скрестил руки на груди. Хорст пихнул брата под столом, но Вальтер только усмехнулся. — Он ужасно печётся об вас, госпожа Штакельберг. Вы знаете?
Штакельберг скучающе посмотрела на Вальтера и поставила руку на стол. Зевая, она сказала:
— Не надо укорять меня в том, что я так равнодушно отношусь к Гюнтеру.
Вальтер не ответил и продолжил насмешливо смотреть на Штакельберг.
— Или ты хотел, чтобы я растолкала всех вас и бросилась сломя голову искать Гюнтера? — Эдита положила голову на свою ладонь.
Вальтер вздохнул, ища, что ответить. Минуту он медленно водил глазами по комнате, но в конце концов сдался и чуть махнул рукой. Штакельберг улыбнулась, заметно повеселела.
— Ничего, Вальтер, я не злопамятная. И тебя я обуздаю, и всех остальных в батальоне.
Вальтер недоверчиво посмотрел на Штакельберг, поднял светлую бровь, отчего заставил девушку тихо посмеяться.
— Ты мне нравишься, Вальтер. У тебя есть особый характер и ты держишься независимо. Я люблю таких людей. Больше, я их уважаю.
Хорст присвистнул, посмотрел на брата. Даже Томас приподнял голову, чтобы посмотреть на Вальтера, который вдруг весь покрылся пятнами румянца. Штакельберг громко рассмеялась, отчего несколько спящих солдат подняли головы и вопросительно посмотрели в её сторону.
— Ладно, мальчишки, что-то я заболталась с вами, — Штакельберг встала, обратилась к Вольтеру: — Жду вас, господин Рёте, в штабе в одиннадцать часов.
Вольтер кивнул, вышел из-за стола и проводил Штакельберг к дверям. Но у самого порога Эдита обернулась к Вальтеру и сказала ему:
— А по вашему мудрому совету, господин Мельцер, я сейчас пойду и проведаю господина Бергера.
И Штакельберг поклонилась в пояс, касаясь рукой пола. Хорст разразился безудержным хохотом, увидя это. Даже скромный Вернер пытался подавить на своём лице улыбку. Вальтер же опять покраснел и отвернулся.
Выйдя на улицу, Штакельберг и Рёте вместе пошли по дорожной колее. Изба, где лежал Гюнтер, находилась недалеко от сельской площади, но так как Штакельберг совсем не знала этого села, она вежливо попросила Вольтера проводить её.
Пока они шли, далеко на горизонте вспыхивали маленькие шапочки ракет. Небо было затянуто облаками и только в некоторых его местах были видны белые точки звёзд. На улице стоял мороз, снег скрипел и трещал невыносимо громко, отчего Штакельберг постоянно морщилась.
— Лютые зимы в России, — сказала Эдита и посмотрела на большое облако пара, появившееся из её рта. — Немудрено, что все болеют.
Вольтер ничего не ответил. Он шёл рядом с Штакельберг, медленно и размеренно размахивая руками для равновесия. Когда в просвете облаков появлялась половинка луны, на Эдиту ложилась тень мужчины, и девушке казалось, что даже эта невесомая тень подминала её под себя.
— Вольтер, а ты откуда? — спросила Эдита, не выдерживая тягостного молчания. — Я про тебя совсем ничего не знаю.
— Я из-под Кёнигсберга, госпожа Штакельберг, — басом ответил Вольтер. — Мой отец был слесарем, мать подрабатывала нянькой. Вам это интересно? Или что?
— Рассказывай, как знаешь, — махнула рукой Штакельберг. — Всё, что считаешь нужным.
— Я вообще не считаю нужным рассказывать вам о себе, — Вольтер чуть повернул голову, и в свете луны блеснул его серый глаз.
— Боишься, что и тебя обуздаю? — Штакельберг улыбнулась.
— Позорно мне под вас прогибаться, — хмыкнул Вольтер. — Как и всякому солдату.
— Ну, что поделать, — Штакельберг пожала плечами. — Но скоро, я вам это обещаю, вы будете гордиться тем, что прогибаетесь именно под меня. Во всяком случае это входит в мои планы.
— Вы слишком самоуверенная.
— Без самоуверенности тяжело жить. Я больше наглая, нежели самоуверенная. Наглых никто не любит, я это знаю, — Штакельберг помолчала, посмотрела на Вольтера. — Но если смотреть на каждого встречного и уделять ему слишком много внимания, то далеко ты не уйдёшь. Трудность в том, Вольтер, что среди всех встречных может попасться нужный человек и необходимо за короткий промежуток времени понять, будет ли он тебе полезен или нет. Это трудно, но это развивает интуицию. А без неё, как все знают, на войне никуда.
— Не понимаю, о чём вы говорите, — признался Вольтер.
— Значит, тебя это не касается. Ты не тот, кто мне необходим.
— Мне следует уйти?
— С чего ты взял? Я разве сказала, что ты мне не нужен? Я сказала только, что ты мне не необходим. Это разные вещи.
— А кто вам необходим?
— Я сама.
Вольтер тихо фыркнул, а Штакельберг захихикала.
— Солдаты думают, что вы прекрасный командир только потому, что не знакомы с вами так близко, как, например, я, — заговорил Вольтер.
— Хочешь сказать, что я глупый человек? — Штакельберг даже удивилась такой прямоте. — Ты знаком со мной только несколько дней, а солдаты знают меня полгода.
Вольтер замешкался и через время неуверенно кивнул. Штакельберг тяжело вздохнула:
— Придёт время, Вольтер, и всё перемнется в мою пользу. Абсолютно всё. Вы будете любить меня, слушать меня, уважать меня. Это само собой разумеющееся, что командиры, с которыми я провожу не так много времени, думают, что я глупый человек. Это естественно и поэтому нисколько не обидно. Ну разве что чуть-чуть, самую малость… Знаешь, в училище тоже все говорили, что я — ужасная болтунья, что я говорю всякий вздор, лишь бы почесать язык. Это всё потому, что я ещё не стала тем человеком, к которому стремлюсь. Я не глупый человек, Вольтер. Но пока это понимают только солдаты.
Вольтер не нашёл, что ответить.
***
Изба, в которой лежал Гюнтер, была маленькой и почти ничем не заставленной. В углу копошилась хозяйка — дородная сильная женщина в самом цвете лет. Появление двух немецких офицеров ничуть не испугали её. Женщина даже нашла в себе смелость говорить с Штакельберг, смотря ей прямо в глаза, когда та спрашивала о Гюнтере.
— Вон ваш хворый! — громко сказала хозяйка и пухлой рукой указала в сторону кровати, отделённой от комнаты шторкой. — Кашляет чертяка так, что стены ходуном ходят!
— Уж извиняйте, каков есть, — спокойно сказала Эдита и махнула рукой Вольтеру. Тот вышел.
Женщина изогнула в недовольстве бровь и отвернулась.
— Вы бы сходили к соседке, — Эдита кивнула в сторону окна.
— Зачем? — удивилась хозяйка. — Моя изба, когда захочу, тогда и уйду. Али ты, девонька, боишься, что подслушаю? Не трусь, я баба неучёная, не пойму по вашему.
— Боюсь, что в тех делах, о которых я хочу говорить, вы очень даже учёная, — Штакельберг плавно повела плечами и подошла к шторке.
— Фи-у, — присвистнула женщина и выпрямилась, выпячивая большую грудь. — Мужика давно не было, девонька? Так их у тебя лопатой загребай. Зачем тебе этот хворый?
Улыбка на лице Штакельберг пропала. Эдита сухо ответила:
— У меня не было мужика. А дела у меня личные, хозяйка. Почти что женские.
— Были бы в доме солдаты, их бы и гнала, как того офицерика, — женщина присела на лавку и, стянув с головы платок, стала им обмахиваться. — А меня чего гнать? Знаю я дела ваши молодые. Сама такой была.
— Ну, как знаете, — пожала плечами Штакельберг и вдруг добавила: — Вы смелая женщина.
Хозяйка фыркнула и отвернулась.
— И без тебя знаю.
За занавеской послышался кашель. Тяжёлый, натужный, он вырывался из самой груди больного и продолжался несколько минут до тех пор, пока не стал переходить в свист и придыхания. Эдита испугано обернулась, отдёрнула шторку и оказалась прямо перед кроватью.
— Гюнтер, — вздохнула Эдита, подняв руки к груди и присаживаясь на край кровати.
Мужчина всхлипнул, слабо пошевелил под одеялом рукой, запутавшись в нём.
— Приехала я, — вздохнула Штакельберг. — А ты заболел.
Гюнтер медленно кивнул и опять всхлипнул.
— Глаза краснющие, — продолжала причитать Штакельберг, — а круги под ними — ужас! Ты белее скатерти, Гюнтер. Ещё ни разу так не болел, а тут на тебе!
Эдита вдруг почувствовала, как под толстым одеялом шевелилась рука больного. Штакельберг откинула край одеяла и взяла горячую ладонь мужчины в свою.
— Там, — Гюнтер глазами указал на свою ладонь, — письмо. Прочитай.
— Ты меня пугаешь, — Эдита быстро раскрыла слабые пальцы Гюнтера и достала зажатое в них скомканное письмо.
«Гюнтер, привет. Надеюсь, у тебя всё хорошо, мы давно не виделись. На днях от Ани пришло письмо, она написала его ещё в ноябре. Пишет, что мама умерла. Бомба разорвалась совсем рядом с ней. Сама Аня лежит в госпитале, но, я так думаю, она тоже уже умерла. В своём последнем письме она писала, что совсем слаба: еды не хватает, лекарств нет. Кажется, Аня болела тифом, судя по симптомам, которые она описывала. В общем, остались мы с отцом втроём. Я долго думал, писать тебе или нет. Хотел даже лично сказать, когда ты приедешь, а когда приехала Эдита, хотел передать через неё, но передумал. Не стоит её пока впутывать в наши проблемы, да?
Напиши мне в скором времени. Твой брат Пауль»
— Ох, — Эдита аккуратно сложила письмо, положила руки на колени.
Повисло молчание. Хозяйка тихо зашивала бельё, напевая себе под нос, в оконное стекло билась сонная муха, на улице скрипел снег, а здесь, за шторкой, было тихо, как в склепе.
Эдита долго молчала. Она чувствовала, как Гюнтер смотрит на неё и ждёт, а она не смеет поднять на него глаза, потому что боится встретиться с его взглядом.
Гюнтер лежал перед ней, закутанный в одеяло, как ребёнок. Его бил озноб, взгляд туманился и был каким-то отстранённым. Может, он даже не видел лица Эдиты, а если и видел, то только смутным пятном. И вдруг Гюнтер мотнул головой, положил её на подушку и тихо-тихо, со свистом, сказал:
— Ляг.
Эдита молча легла рядом. Она не стала снимать шинель и сапоги, просто легла поверх шерстяного колючего одеяла, положа голову рядом с Гюнтером.
Минуту они смотрели друг на друга, разглядывали лица, будто видели впервые. Тусклый свет керосиновой лампы, стоящей в изголовье, так чудно освещал их черты, накладывая синие тени и оранжевые пятна света, что обоим казалось, что они нереальны. Как сквозь толстый слой ваты до них долетала печальная песня хозяйки, и, слушая её простой бабий мотив, Эдита прислонилась к Гюнтеру и услышала, что он просил поговорить с ним.
— Только ты и готов меня слушать, — грустно сказала Эдита. — Знаешь, Пауль даже виду не подал, что случалось такое несчастье. Он встретил меня в халате, в тёплых носках и с улыбкой. Весь отпуск я с ним гуляла почти каждый день и он был так весел, так умел держать себя в руках… Я восхищаюсь им… и тобой тоже. Хорошо, что мы дружим. Люди вроде Пауля делают жизнь легче, такие оптимисты нужны миру во все времена, особенно во время войны. Я не всегда умею быть такой весёлой.
Но строгое лицо Гюнтера, его чуть сдвинутые брови дали Штакельберг понять, что он не хочет слушать о Пауле, не хочет вообще слышать что-либо, связанное с семьей. Штакельберг переменила тему.
— Я до сих пор помню, как мы встретились с тобой в самый первый раз. В Ялте в 30-х, помнишь?
Гюнтер медленно кивнул.
— Я тогда ещё медузу нашла, огромную такую, как эта подушка, — тихо продолжала Эдита. — Бегала от неё по берегу, орала как резаная, а потом поняла, что она уже мёртвой была. Ну я её и стала таскать по песку. Она такой скользкой была, будто мылом намазанной. Бр-р!.. Знаешь, я тебя тогда даже не видела. А потом оказалось, что ты с семьей совсем рядом сидел.
— Ты мне тогда ещё понравилась, — прошептал Гюнтер и сразу смутился.
— Чего говоришь?
Но Гюнтер натянул на нос одеяло, качнул головой. Эдита вздохнула и потянулась к своим сапогам, сняла их, сбросила на пол. Потом приподнялась, быстро расстегнула и сняла шинель. Раздевшись, Штакельберг осторожно залезла под одеяло, придвинулась ближе к Гюнтеру.
— Горячий, — улыбнулась Штакельберг и заметила, как мужчина чуть отодвинулся от неё. — Я не заражусь, не бойся. Ты ведь заболел, потому что без матери остался. Я таким уже переболела.
Да, он заболел после письма. Слёг, будто скошенный, и никак не мог оправиться. Его постоянно бил озноб, ломила тело невыносимая усталость и насаждал ужасный, будто старческий, кашель. Гюнтер любил свою мать, свою милую, родную маму, с которой были связаны все его тёплые и добрые воспоминания. А теперь её нет. Совсем.
— Знаешь, Вальтер сказал мне, что я совсем не ценю тебя, — заговорила Штакельберг. Она обхватила шею Гюнтера, забралась чуть повыше и прижала его голову к своей груди. — Ну вот совсем не ценю. Он, наверное, прав. Частично. Я ценю тебя, но по-особенному, ценю выше каждого знакомого мне человека. Может, я принимаю тебя как должное, поэтому так и отношусь. Как к слуге, что ли. Но я тебя всё равно ценю и очень сильно, по-своему, люблю.
Гюнтер слушал её тихий, чуть дрожащий голос, прикрыв глаза. Он слышал, как билось её сердце — медленно, размеренно, совсем не так, как он себе представлял. Гюнтер был почти уверен, что её сердце всегда быстро бьётся, как у кролика. Но сейчас, лежа с ней под одним одеялом, слушая её голос, ощущая на своей коже её дыхание, Гюнтер уверился в том, что сердце Штакельберг всегда билось так, как бьётся в эту минуту.
Эдита неторопливо поглаживала его по голове, говорила о чём-то своём, а Гюнтер засыпал, успокоенный этой неожиданной лаской.
***
Ему снилась Ялта.
Небольшой курортный городок, ярко освещённый июльским солнцем, был похож на морские брызги, сверкающие на побережье и переливающиеся разноцветными огнями. В синеве кружили чайки, подняв крылья и паря над берегом на воздушных потоках. С Чёрного моря накатывали волны, возвращая к городу маленькие кораблики с ярко-красными парусами. На горизонте коптил небо старенький пароход и, если ветер дул с моря, отдыхающие слышали его приветственный гудок. Пахло зеленью и морским поивольем.
Тринадцатилетний Гюнтер шёл позади Пауля, который увлечённо рассказывал ему о диковиных птицах, виденных им в какой-то книжке.
— Когда я вырасту, то непременно научусь летать! — восторженно заключил Пауль и обернулся. — Ты опять меня не слушаешь, Гюнтер.
Гюнтер поднял на брата задумчивые глаза и пожал плечами:
— Слушаю.
Пауль махнул рукой и, взяв за руку маму, спросил её:
— Когда мы придём?
— Вон уже пляж, — женщина взмахнула рукой, указывая на синее пятно моря. — Потерпите несколько минут, мальчики.
С моря подул слабый ветер. Над головами зашелестели платаны, засеребрились на их ветках литья. Жёлтая мамина шляпка, подхваченная ветром, приземлилась прямо в руки Гюнтера. Мальчик остановился, недоуменно вертя в руках женскую шляпку, и только мамин голос, раздавшийся над его головой, расставил всё по местам:
— Ох, а я уже испугалась, что её насовсем унесло. Спасибо, милый!
Гюнтер увидел сначала руки, нежно бравшие у него шляпку. Мамины пальцы, тонкие и аккуратные, будто были сотканы из нежного розового света, под которым тянулись длинные синеватые венки. Тень от листьев ложилась на её нежные ладони фиолетовыми пятнами с оранжеватыми контурами.
Когда Гюнтер поднял голову, он увидел улыбающееся лицо матери. Светлые локоны волос, завитые и не очень длинные, поддавались направлению ветра и иногда некоторые пряди закрывали собой светло-голубые, как небо на рассвете, глаза. На курносом носе мелкими крапинками были разбросаны летние веснушки, а в широкой приветливой улыбке жемчужинами сияли крепкие зубы.
Такой мама и запомнилась ему, тринадцатилетнему мальчишке.
Взяв шляпку, мама легко надела её и, кликнув к себе дочку, десятилетнюю Анютку, направилась к морю.
Гюнтер шёл, держа маму за левую руку. С правой стороны шла его младшая сестра, русоволосая Аня. Она постоянно отвлекалась на всё подряд, из-за чего через каждые два-три шага спотыкалась, и хохотала над своей неуклюжестью. Пауль шёл позади, задрав голову и пытаясь различить сквозь кроны деревьев белотелых чаек.
Ялтинский пляж, покрытый тёплой галькой, был нагрет закатывающемся к горизонту солнцем. Сине-зелёные волны лениво накатывали на берег, шурша мелкими камушками и перекатывая их с места на место. Пенные барашки переливались в солнечных лучах, бурлили и будто бы даже блеяли, радуясь июльскому дню.
Мама и трое детей расположились недалеко от воды, расстелив под собой большое одеяло. Аня осталась сидеть с матерью, быстро найдя себе занятие: она складывала из крупных камешков башни, а потом поочередно разрушала их и бросала обломки в море, заливисто смеясь. Пауль же взял с собой Гюнтера и пошёл вместе с ним к пристани.
— И что там делать? — спросил Гюнтер, когда они уже шли по мокрым доскам старой пристани. — Тут же никого нет, даже рыбаков.
— С этой пристани можно увидеть рыб, — возразил Пауль. — А ещё с неё можно нырять в самое море и не бояться, что ударишься об дно.
— Разве мама разрешает нам так далеко заходить в море?
— Наверное разрешает. Ты сам подумай, Гюнтер, когда ты ещё раз увидишь море так близко? Когда ты еще раз сможешь искупаться в Чёрном море? Наслаждайся моментом, пока папа не увёз нас в Германию. Там таких городов и морей нет.
— Так, значит, родители уже окончательно решили, что разведутся? — грустно спросил Гюнтер, чувствуя, как к горлу подступил колючий ком.
— Да, — Пауль остановился у самого края пристани и сел, свесив ноги. — Ты думаешь почему папа отказался ехать с нами? Он остался в Москве, чтобы уладить все дела. Может, уже в августе мы уедем отсюда.
— Навсегда?
Пауль пожал плечами.
— Когда я вырасту, то обязательно вернусь в СССР.
— И оставишь меня одного? — Гюнтер схватил брата за руку.
— Нет, — мотнул головой Пауль. — Когда мы оба вырастем, тогда вместе уедем. Оставим папу с его Германией.
— Почему же он не хочет уезжать один? Зачем так разлучать семью?
Пауль опять пожал плечами, задумавшись.
— Мне кажется, что у него на этот счёт свои очень странные тасканы. Он считает нас с тобой, Гюнтер, своими наследниками. В последнее время он часто говорит мне, что мы с тобой станем юристами. По крайней мере он так хочет.
— Но я не хочу, — возразил Гюнтер. — Я хочу остаться с мамой и с Аней, жить в Москве и каждый год ездить на Чёрное море.
— Кто нас спрашивает, — вздохнул Пауль. — Мы для них дети.
— Но ты ведь старше, ты уже почти взрослый. Родители часто советуются с тобой, — не унимался Гюнтер.
Пауль поднял голову и долго смотрел в глаза Гюнтера.
— Садись со мной. Не будем говорить о грустном, когда вокруг столько замечательных вещей.
Гюнтер сел, тоже свесил ноги и почувствовал, как морские брызги разбивавшихся об пристань волн щекочут ему ступни.
Вдруг о стороны берега раздался девчачий визг. Братья вздрогнули и повернулись на звук. У самого берега, на мелководье, бежала девочка, высоко поднимая ноги. За ней бежал парень, на вид старше неё, и громко смеялся.
— Во даёт, — усмехнулся Пауль. — Как резво бежит! А! Уже остановилась!
Девочка и впрямь остановилась и повернулась к парню, который, будто зеркаля её, тоже встал и, наклонившись, поднял что-то из воды. Увидев это, девочка побежала в его сторону и, добежав, с криком остановилась перед парнем, впилась глазами в его руки, и, поняв, что он держит медузу, с визгами помчалась прочь, разбрызгивая воду во все стороны.
— Девчонка-а, — пренебрежительно протянул Пауль. — Они все медуз боятся.
— Но ведь они же могут ужалить, — заметил Гюнтер, не отрывая глаз от той девочки. Он проследил за ней глазами и с трепетом увидел, что она села неподалёку от того места, где сидела его мама с сестрой.
— И что? — крикнул Пауль и встал.
Гюнтер удивлённо посмотрел на брата. Пауль отошёл от края пристани на несколько шагов, замер, а потом разбежался с такой силой, что ходуном заходили под ним старые доски, и прыгнул в самую волну.
— Там медуза! — крикнул Гюнтер, в последний момент увидев в том месте, куда прыгал Пауль, большого фиолетового корнерота.
Но медуза вдруг исчезла, как только Пауль упал в воду. Вынырнув и громко отфыркиваясь, парень несколько секунд ещё держался на воде, а потом поплыл вдоль берега, и, как показалось Гюнтеру, поплыл прямо по большим медузам.
Гюнтер посмотрел вниз и увидел, как прозрачная вода под ним дрожала солнечными иглами. Гюнтер встал и, зажмурившись, прыгнул в море, где плавали медузы: большие и маленькие, похожие на зонтики.
***
Гюнтер открыл глаза. Он лежал в кровати один, и место, где прежде лежала Эдита, было уже холодным. Она давно ушла, как только убедилась, что он уснул.
__________________________
4910 слов