Глава 9
Мы обедаем в палатке Двора Зубов, которая раза в три больше палатки Мадока и украшена роскошно, как настоящий дворец. Пол покрыт коврами и шкурами. С потолка свисают лампы, толстые свечи горят на столе между графинами с какими-то прозрачными напитками и блюдами подернутых инеем белых ягод, которых я никогда раньше не видела. В углу перебирает струны арфистка, переливы ее мелодий плывут в воздухе, аккомпанируя негромкому гулу разговоров.
В центре палатки установлены три трона – два больших и один маленький. Они кажутся вырезанными изо льда скульптурами, внутри которых застыли цветы и листья. Большие троны пустуют, а на маленьком сидит девочка с голубой кожей. На голове у нее корона из сосулек, вокруг рта и шеи блестит золотая уздечка. Девочка закутана во что-то вроде серого кокона, а на вид она, пожалуй, всего лишь на год или два старше Оука и внимательно рассматривает свои беспокойно шевелящиеся пальцы. Ногти на них коротко обкусаны и обведены тонким ободком засохшей крови.
Если она принцесса, то вычислить короля и королеву труда не составит. Вот они в еще более изысканных коронах из сосулек. Кожа у них серая, того холодного оттенка, который встречается на камнях и у трупов. Глаза у них желтые, прозрачные и яркие, как вино. Одежда на них голубая, в тон коже девочки. Гармоничная троица в единой цветовой гамме.
– Это леди Ноури, лорд Джарел и их дочь, королева Сурен, – тихо говорит мне Ориана. Так, значит, правительница – вот эта девчонка?
К несчастью, леди Ноури замечает меня.
– Смертная, – говорит она с хорошо знакомым мне презрением. – А она что здесь делает?
– Позвольте представить вам одну из моих приемных дочерей, Тарин, – объясняет Мадок, бросая извиняющийся взгляд в мою сторону. – Я уверен, что упоминал о ней.
– Может быть, может быть, – говорит лорд Джарел, присоединяясь к нам. Взгляд у него пристальный, немигающий. Так может смотреть сова на мышь, которая сама лезет в ее гнездо.
Делаю самый изысканный – в моем представлении – реверанс и говорю ему:
– Очень рада, что сегодня вечером мне нашлось место у вашего очага.
Он переводит свой ледяной взгляд на Мадока:
– Занятно. Она говорит так, будто считает себя одной из нас.
За проведенное у власти время я совершенно забыла, каково это – чувствовать себя абсолютно беспомощной. А защитить меня может только Мадок, больше некому. И рассчитывать на его защиту я могу только до тех пор, пока он не догадывается, которая из его дочерей стоит сейчас рядом с ним. Я смотрю на лорда Джарела снизу вверх со страхом, который мне совершенно не нужно изображать. И меня бесит, что это ему очень, очень нравится.
Вспоминаю слова Бомбы о том, что сделал Двор Зубов с ней и Тараканом: «Двор поймал нас, выпотрошил, наполнил проклятиями и полностью изменил. Заставил служить себе».
Напоминаю себе, что я больше не та девочка, какой была когда-то. Быть может, я и окружена, но это не означает, что я беспомощна. И я мысленно даю клятву, что настанет день, когда придет очередь лорда Джарела бояться.
Но сейчас я крадусь в угол, сажусь там на накрытый шкурой стул и обозреваю комнату. Вспоминаю предупреждение Живого Совета о том, что Дворы уклонялись от клятвы верности, пряча своих детей как подменышей в мире смертных, а потом возводили их в ранг правителей. Интересно, не произошло ли что-то подобное и здесь. Если так, то это наверняка заставило серьезно понервничать лорда Джарела и леди Ноури, лишившихся своих титулов. Настолько сильно понервничать, что они надели на свою дочь золотую уздечку.
Интересно смотреть на то, как они выставляют напоказ свои короны, троны, роскошную палатку, но еще интереснее, почему они поддерживают Мадока, стремящегося сделаться Верховным королем, что автоматически поставит его намного выше их. Нет, я не верю им. Наверняка они поддерживают Мадока сейчас только потому, что надеются убрать его в дальнейшем.
В этот момент в палатку заходит Гримсен в алом плаще с невероятных размеров заколкой в виде сделанного из металла и стекла сердца. Издалека кажется, что это сердце пульсирует. Леди Ноури и лорд Джарел моментально переключают на Гримсена свое внимание, и на их лицах появляются натянутые улыбки.
Гляжу на Мадока. Он, как мне кажется, совсем не рад видеть кузнеца.
Произнеся несколько любезных фраз, леди Ноури и лорд Джарел приглашают нас к столу. Пока леди Ноури за уздечку ведет ребенка-королеву Сурен к столу, я замечаю, что уздечка как-то странно лежит у нее на коже, словно наполовину вросла в нее. А то, как странно блестят эти кожаные ремешки, наводит меня на мысль о чарах.
«Уж не Гримсена ли это работа?» – думаю я.
Увидев Сурен в путах, не могу не подумать и про Оука. Бросаю взгляд на Ориану, хочу понять, вспоминает ли она о нем, но ее лицо остается невозмутимым, как поверхность замерзшего озера.
Мы идем к столу. Я сажусь рядом с Орианой, напротив Гримсена. Он замечает надетые на мне серьги своей работы в виде солнца и луны и говорит, указывая на них:
– Не был уверен, что ваша сестра сможет отказаться от них.
Я наклоняюсь вперед и говорю, трогая обтянутыми перчаткой пальцами мочки своих ушей:
– Ваша работа изумительна.
Я знаю, как падок Гримсен на лесть.
Он с восхищением смотрит на меня. Подозреваю, впрочем, что Гримсен любуется сейчас не мной, а своей работой.
Но вся эта ситуация с серьгами дает мне прекрасный повод попытаться разговорить его. Ведь ни от кого другого здесь, пожалуй, ничего не добьешься. Пытаюсь представить, что сказала бы на моем месте Тарин, но в голову не приходит ничего, кроме весьма двусмысленной фразы.
– Я всегда с огромной неохотой снимаю их. Даже ночью, – сообщаю я ему, до шепота понизив свой голос.
– Ну, это всего лишь безделушка, – самодовольно улыбается Гримсен.
– Вы, должно быть, считаете меня очень глупой, – говорю я. – Я понимаю, что вы создавали гораздо более выдающиеся вещи, но даже эта ваша, как вы говорите, безделушка делает меня счастливой.
Ориана бросает на меня какой-то странный взгляд. В чем дело? Я что, допустила какую-то ошибку? Неужели она заподозрила меня? Мое сердце начинает учащенно биться.
– Вы должны посетить мою кузницу, – говорит Гримсен. – Позвольте мне показать вам, как выглядит настоящая магия.
– С огромным удовольствием принимаю ваше приглашение, – автоматически отвечаю я, потому что мои мысли уже заняты другим. Я опасаюсь, во‑первых, быть разоблаченной, а во‑вторых, меня расстроило приглашение кузнеца. Лучше бы он развязал свой язык здесь и сейчас, вместо того чтобы назначать мне свидание! Мне совершенно не хочется идти к нему в кузницу. Мне хочется как можно скорее покинуть этот лагерь. Меня поймают, непременно поймают, это лишь вопрос времени. Так что если я собираюсь что-нибудь разузнать, нужно делать это быстро.
Мое разочарование еще больше усиливается, когда дальнейший разговор прерывает появление слуг, несущих обед. Сегодня это огромный кусок медвежьей жареной вырезки с гарниром из морошки. Один из солдат заводит с Гримсеном разговор насчет его заколки в виде сердца. Сидящая рядом со мной Ориана болтает с придворным из Двора Зубов о стихотворении, которое мне неизвестно. Я сосредотачиваю свое внимание на голосах сидящих слева от меня Мадока и леди Ноури. Они говорят о том, какие еще Дворы можно привлечь на свою сторону.
– Вы говорили с Двором Термитов? – спрашивает леди Ноури.
– Да, – кивает Мадок. – Лорд Ройбен разгневан на Подводный мир, и ему не нравится, что Верховный король отказал ему в праве совершить месть.
Мои пальцы сильно сжимают нож. Лорд Ройбен. Я заключила с ним сделку. Убила Балекина ради него. Это стало для Кардана предлогом, чтобы изгнать меня. Горько сознавать, что теперь, после всего этого, лорд Ройбен, возможно, предпочтет присоединиться к Мадоку.
Но независимо от того, чего хочет лорд Ройбен, он давал клятву верности Кровавой короне. И если некоторые Дворы – тот же Двор Зубов, например, – могут считать себя свободными от подобной клятвы, данной их предками, большинство из них ею все же связаны. Включая в том числе Ройбена. Интересно, каким образом Мадок собирается разорвать эти узы? Ведь без этого не имеет значения, с кем предпочитают быть Нижние дворы. Они должны сохранять верность только правителю, на голове которого надета Кровавая корона, – Верховному королю Кардану.
Но поскольку Тарин ничего не могла бы сказать по этому поводу, то и я прикусываю свой язык, а вокруг меня продолжают журчать разговоры. Позднее, вернувшись в нашу палатку, я приношу кувшины медового вина и наполняю им кубки генералов Мадока. Для них я особого интереса не представляю – так, просто одна из смертных приемных дочерей Мадока. На таких, как я, обычно не обращают внимания, когда проходят мимо. Ориана на меня удивленных взглядов больше не бросает. Если ей и показалось необычным мое поведение с Гримсеном, это, кажется, не стало поводом подозревать меня.
Я чувствую, как притягивает меня моя старая роль – простая, удобная, понятная. Она готова накрыть, окутать меня, словно тяжелым одеялом.
Но сегодня кажется невозможным, что я когда-то была не такой, как вот эта послушная пай-девочка, которую я играю.
Отправляясь спать, чувствую горечь в горле. Это та горечь, которой я давно уже не ощущала, та самая, что приходит из-за невозможности повлиять на ход событий, даже если они происходят прямо у меня на глазах.
Я просыпаюсь на койке, укрытая с головой мехами и одеялами. Пью крепкий чай у костра, прохаживаюсь, чтобы размять руки-ноги. К моему облегчению, Мадок уже ушел.
«Сегодня, – говорю я себе. – Сегодня я должна найти способ уйти отсюда».
Когда мы шли по лагерю, я заметила, что здесь есть лошади. Возможно, мне удалось бы украсть одну из них. Но наездница я та еще, а уж без карты и вовсе очень скоро могу заблудиться. Те, кто меня интересует, наверняка собрались сейчас в штабной палатке. Надо бы придумать предлог, чтобы навестить моего отца.
– Как ты думаешь, не хочет ли Мадок чаю? – с надеждой спрашиваю я Ориану.
– Если бы захотел, мог прислать за ним своего ординарца, – ласково отвечает мне она. – Но для тебя и кроме забот о чае есть много важных и полезных дел. Мы, придворные леди, собираемся и шьем флаги. Присоединяйся к нам, если хочешь.
Ничто не выдаст меня с головой быстрее, чем мое неумение держать в руках иголку и нитку. Сказать, что я просто плохо шью, значит ужасно польстить мне.
– Не думаю, что я готова отвечать на расспросы насчет Локка, – предупреждаю я.
Она сочувственно кивает. Такие дамские посиделки – самый главный рассадник всевозможных слухов и сплетен, и смешно даже думать, что убийство моего мужа не станет там вишенкой на торте.
– Тогда ты можешь взять корзинку и пойти поискать что-нибудь пригодное в пищу, – предлагает Ориана. – Только смотри, держись подальше и от леса, и от лагеря. А если все-таки наткнешься на часовых, покажи им значок Мадока.
– Вот это мне вполне по силам, – соглашаюсь я, тщательно скрывая свое нетерпение.
Пока я надеваю на себя позаимствованный плащ, Ориана накрывает мою руку своей ладонью.
– Я слышала вчера твой разговор с Гримсеном, – говорит она. – Будь с ним очень осторожна.
Я помню ее многочисленные наставления насчет того, как надо вести себя на праздниках. Ориана повторяла их на протяжении многих лет. Заставляла нас с сестрой давать ей обещания, что мы не будем танцевать, ничего не станем есть и вообще не сделаем ничего, что могло бы повредить репутации Мадока.
И нельзя сказать, что у нее не было причин вести такие разговоры. Перед тем как стать женой Мадока, она сама была любовницей Верховного короля Элдреда и знала, что одна из других его любовниц – и при этом близкая подруга Орианы – была отравлена. Это, конечно, так, но все равно ужасно раздражает.
– Буду. Я буду осторожна, – говорю я.
– Гримсен очень много чего хочет, – смотрит мне в глаза Ориана. – Если ты будешь с ним мила, он может решить, что хочет и тебя тоже. Захочет именно за твою доброту, как хотят, например, заполучить драгоценный камень. Или может захотеть просто для того, чтобы посмотреть, откажется после этого от тебя Мадок или нет.
– Я понимаю, – отвечаю я с таким видом, будто действительно все приняла к сведению, и за меня ей больше не стоит беспокоиться.
Ориана отпускает мою руку и улыбается. Судя по всему, она верит, что мы поняли друг друга.
Выйдя из палатки, я со своей маленькой корзинкой направляюсь в сторону леса. Добравшись до его края, останавливаюсь. Меня переполняют радость и облегчение от того, что я больше не играю роль моей сестры. На короткое время позволяю себе расслабиться. Делаю несколько успокаивающих нервы глубоких вдохов и прикидываю свои варианты. Вновь и вновь возвращаюсь мыслями к Гримсену. Несмотря на предостережения Орианы, он мой главный шанс и главная надежда выбраться отсюда. Среди его магических безделушек вполне может найтись, например, пара железных колец, которые перебросят меня домой, или, скажем, волшебные сани, запряженные обсидиановыми львами. А даже если нет, то уж, во всяком случае, он не знает Тарин настолько, чтобы усомниться в подлинности ее личности.
Ну а если он захочет того, чего не захочу я, то у него есть дурная привычка оставлять ножы на виду. Острые.
Иду лесом, чтобы подняться выше по склону горы. Отсюда мне отлично виден весь лагерь. Нахожу взглядом самодельную кузницу, она на отшибе, и из трех ее труб поднимается дым. Затем нахожу место, где стоит большой круглый шатер – штаб, насколько я понимаю. Вероятно, там, внутри, находится Мадок и там же хранятся оперативные карты.
Кроме этого, я замечаю еще кое-что.
Когда я в первый раз осматривала лагерь, то обратила внимание на маленькую, отдаленную от него заставу у подножия горы. С того места, где я нахожусь сейчас, видно, что там есть еще и пещера, возле входа в которую стоят двое солдат-часовых.
Странно, однако. Застава находится слишком далеко от основного лагеря. Хотя в этом, возможно, есть смысл – все зависит от того, что охраняет эта застава. Могу лишь точно сказать, что оттуда до лагеря не долетит даже самый громкий крик.
Вздрогнув при этой мысли, начинаю спускаться со склона, держа курс на кузницу.
Проходя через внешний край лагеря, ловлю на себе заинтересованные взгляды гоблинов, григов и каких-то острозубых представителей народа с запыленными крыльями за спиной. Слышу вслед себе тихое шипение, а один из огров даже облизывает губы – и вовсе не потому, что восхищен моей красотой. Впрочем, остановить меня никто из них не пытается.
Дверь в кузницу Гримсена распахнута, и я вижу внутри нее самого кузнеца. Его обнаженная по пояс волосатая жилистая фигура склонилась над лезвием, которое он кует сейчас своим молотом. В кузнице невозможно жарко, душно и сильно воняет креозотом. На верстаках разложены оружие и всевозможные безделушки. Вблизи они оказываются намного больше, чем кажутся издали. Вижу среди них металлические лодочки, броши, серебряные каблучки для сапог и висящий на стене ключ, который выглядит так, словно он вырезан из хрусталя.
Вспоминаю о предложении, которое Гримсен собирался передать через меня Кардану, перед тем как решил, что гораздо больше славы и выгоды ему принесет предательство: «Скажи своему королю, что, если он объявит войну, я изготовлю ему доспехи изо льда, о которые сломается любой клинок и которые сделают его сердце слишком холодным, чтобы испытывать жалость. Скажи ему, что я откую три меча, и, будучи использованы в одной и той же битве, они заменят тридцать солдат».
Мне очень неприятно думать, что все это теперь находится в руках Мадока.
Делаю над собой усилие и стучу по дверному косяку.
Увидев меня, Гримсен откладывает в сторону свой молот.
– А, девушка с сережками, – говорит он.
– Вы сами меня приглашали, – напоминаю я. – Надеюсь, я не слишком поторопилась прийти, но мне так интересно. Могу я спросить, над чем вы сейчас трудитесь, или это секрет?
Мне кажется, что Гримсен польщен. Он с улыбкой указывает на огромный металлический брусок, который обрабатывает, и отвечает:
– Я создаю меч, способный расколоть твердь островов. Что скажешь на это, смертная?
С одной стороны, Гримсен действительно выковал несколько образцов оружия, равных которым не было в мире. Но может ли Мадок планировать прорубиться сквозь армии Эльфхейма? Вспоминаю о том, как Кардан заставил море вскипеть и вызвал бурю, заставил увянуть деревья. Кардан, поклявшийся хранить верность десяткам правителей Нижних Дворов и взявшийся командовать всеми их армиями. Может ли одного меча оказаться достаточно, чтобы противостоять этому, пусть даже им станет самый выдающийся клинок, когда-либо созданный Гримсеном?
– Мадок должен быть благодарен тому, что вы на его стороне, – сдержанно отвечаю я. – И что он сможет обладать подобным оружием.
– Хм, – говорит Гримсен, уставившись на меня своим глазом-бусинкой. – Да, Мадок должен быть благодарен, но благодарен ли он? Ты должна спросить его об этом сама, поскольку благодарности от него я пока что не слышал. И если так случится, что обо мне начнут слагать песни, то захочется ли ему слушать их? Нет. Не время сейчас для песен, скажет он. Интересно, а что он сказал бы, начни народ складывать песни о нем самом?
Пожалуй, не стремление к хвастовству побуждало Гримсена говорить так, а горькая – обида.
– Если Мадок станет следующим Верховным королем, о нем сложат много песен, – говорю я, аккуратно надавливая на болевую точку кузнеца.
Лицо Гримсена мрачнеет, рот презрительно кривится.
– Но ваша история мастера, прославившегося со времен правления самой королевы Мэб и всех следовавших после нее правителей, гораздо интереснее истории Мадока и больше заслуживает того, чтобы о ней слагали баллады. – Боюсь, что моя лесть слишком груба, но Гримсен проглатывает ее не поперхнувшись.
– Ах, Мэб, – мечтательно произносит он. – Поручив выковать Кровавую корону, она оказала мне большую честь. А я наложил на корону заклятие, чтобы защитить ее на все времена.
Я улыбаюсь, подбадривая его. История о заклятии мне известна.
– Убийца того, кто носит эту корону, сам обрекает себя на смерть, – киваю я.
– Я хочу, чтобы мое творение существовало вечно, так же, как королева Мэб желала вечного продолжения своего рода. Но меня волнует судьба даже самых незначительных моих творений. – Он протягивает руку, чтобы прикоснуться к моим серьгам своими испачканными сажей пальцами. Гладит мочку моего уха. Кожа у Гримсена теплая и шершавая. Я ускользаю из его объятий со звуком, который, надеюсь, можно принять за притворно застенчивый смех, а не за гневное рычание.
– Взять хотя бы эти серьги, – говорит он. – Сними их, и твоя красота поблекнет. И не просто поблекнет та дополнительная красота, которую они придают, нет. Поблекнет вся твоя красота, и ты превратишься в такую уродливую девчонку, один вид которой даже народ умирать со смеху заставит.
Я стараюсь справиться с желанием сорвать серьги с ушей.
– Так ты и на них заклятие наложил?
– Не каждой такой мастер, как я, оказывает честь, которой удостоилась ты, Тарин, дочь Мадока. Не все, далеко не все заслуживают моих даров.
Некоторое время я размышляю над тем, как много из покинувших кузницу Гримсена «творений» были заколдованы. Все, наверное. Или почти все.
– Так вас поэтому изгнали? – спрашиваю я, наконец.
– Верховной королеве не понравилось то, что я позволяю себе слишком много вольностей, поэтому я уже вышел из фавора к тому времени, когда отправился в изгнание вслед за Алдеркингом, – говорит он, и я понимаю, что именно он имеет в виду. – Ей всегда хотелось быть самой умной.
Я киваю так, словно меня в его истории ничто не тревожит, а сама лихорадочно припоминаю все вещи, которые были созданы им.
– А разве это не вы подарили серьгу Кардану, когда впервые прибыли в Эльфхейм?
– У тебя хорошая память, – говорит он. Надеюсь, что у меня память лучше, чем у него, потому что Тарин не присутствовала тогда на празднике Кровавой Луны. – Та серьга позволила ему слышать все, что о нем говорят в его отсутствие. Прекрасная вещица для подслушивания.
Я с нетерпением жду продолжения.
– Это совсем не то, о чем тебе хотелось бы узнать, правда? – смеется Гримсен. – Да, на ту серьгу было наложено еще одно заклятие. Достаточно мне было произнести всего лишь слово, и я мог превратить ее в рубинового паука, который бы укусил Кардана, и тот умер.
– И вы оживляли его? – спрашиваю я, вспоминая стоявший в кабинете Кардана стеклянный шар, внутри которого беспокойно скребся сверкающий красный паук. Меня переполняет ужас при мысли о том, какой трагедии удалось избежать, а затем на смену ему приходит ослепляющий гнев.
– Но Кардан до сих пор жив, не так ли? – пожимает плечами Гримсен.
Ответ в классической для фейри манере. Звучит вроде как нет, хотя на самом деле означает, что кузнец пытался, но не смог.
Мне надо бы расспросить Гримсена о том, как сбежать из лагеря, но чувствую, что не смогу провести с ним ни минуты, чтобы не проткнуть кузнеца его же собственным оружием.
– Могу я вновь навестить вас? – выдавливаю я фальшивую улыбку. Боюсь, что со стороны она скорее похожа на жуткую гримасу.
Мне не нравится взгляд, которым меня окидывает Гримсен. Так он мог бы смотреть на драгоценный камень, который ему хочется поместить в металлическую оправу.
– Буду рад вновь видеть тебя, – говорит он и многозначительно добавляет, обводя широким жестом свою кузницу: – Как видишь, я очень люблю красивые вещицы.