INNAMORATO

Меня выпустили из карцера в четверг после обеда. Сколько я там пробыл? Получается пять дней? Самое трудное снова привыкнуть к солнечному свету. Постоянно слезятся глаза. Хочется одеть повязку или спрятать голову в фуфайку. Интересно, как себя чувствуют люди, прожившие несколько месяцев под землей или в пещерах?

На работу меня сегодня не выгоняют, наверное, понимают, что бесполезно — полная дезориентация. Лежу в бараке, проворачивая в голове события прошедших дней.

Я скучал по ребятам, скучал по Максу. Я скучал по надменному коменданту. Больше всего мне хотелось подойти к нему очень близко, чтобы иметь возможность почувствовать запах. Но, думаю, после этого я карцером не отделаюсь.

После карцера мое пребывание в лагере не сильно изменилось. Спасибо — не одевают кандалы, и ноги начинают постепенно заживать. Макс детально расспрашивает о том, каково было там, хотя, думаю, сам там бывал не раз. Что нового он хочет узнать? Может, догадывается? Я, конечно, всех тонкостей ему не рассказываю. Очень трудно с Франком. Если раньше, я боялся его появления из–за чувства собственной сохранности. То теперь он даже не скрывает своей раздраженной жестокости по отношению ко мне. Как будто я виноват в том, что у него все сорвалось. Мне это не нравится. В лагере много возможностей подловить заключенного. Реально избегаю выходить из барака один.

Кристиану я не интересен совсем. Он даже не приближается ко мне во время обходов заключенных. Хотя, если быть честным, чего я ждал? Что смогу заинтересовать его своим дерзким характером? Скорее разочаровал и стал неинтересен. Пусто... мне пусто без мыслей о нем.

В остальном, жизнь лагеря движется по наезженной колее.

Сегодня меня и еще троих заключенных отправили убирать главное здание. Это что-то новенькое в моей рабочей карьере. Мы провозились с обеда до позднего вечера. На улице было далеко за семь, а оставалось помыть коридоры и парадную лестницу. Я как-то чертовски устал. Беру ведро с водой — надо вылить в яму за углом здания. Дорога проходит возле решетки, отделяющей так называемый отсек управления от основной зоны лагеря. Видимо большая честь, что нас допустили к неприкосновенным телам верхушки рейха... Хмыкаю от собственной мысли...

Внезапно замечаю тень слева от себя. Сердце обрывается... Не успеваю ни оглянуться, ни среагировать. Кто-то швыряет меня об решетку как тряпичную куклу. Выпускаю ведро, сильно ударяясь плечом. Чувствую, как мощное тело наваливается на меня, и инстинктивно хватаюсь за прутья, стараясь не потерять равновесие. Не могу увидеть кто! Слышу треск разрываемой ткани — моя спина оголена, чужие губы касаются шеи, плеч. Наверное, напавшему тоже неудобно висеть надо мной. Одна рука опускается на решетку, вторая крепко сжимает волосы. Как в ловушке. Впереди забор, сзади его достаточно массивный торс. Единственное, что доступно моему обзору — рука в нацистской форме, с изящными пальцами и...шлифованными ногтями. Подкашиваются ноги...Эту руку я узнаю из тысячи...Крис! Боже мой, Крис! В голове и груди вихрем проносятся смешанные эмоции от восторга до желания. Несмотря на жесткую фиксацию, подаюсь назад, прижимаясь ближе к моему садисту. Хочу чувствовать губы на шее, лице... В его движениях проскакивает болезненная нежность. Я стону, выгибаясь еще сильнее. Трудно не понять чего хочу. Свободной рукой он освобождает пояс брюк и резко глубоко входит в меня. Я ору. Рука моего насильника отпускает волосы, пытаясь заглушить крик. Наверное, ору слишком громко, но черт, как больно! Он не замедляется ни на секунду. Просто жестко ритмично имеет меня. Боль постепенно затихает, и понимаю — могу отвечать на его движения, могу наслаждаться. Хорошо, что держусь за решетку, он так силен, груб и страстен, что было бы трудно остаться на ногах. Возбуждение подступает волнами. Мне трудно контролировать себя — хоть я и стараюсь подстроиться под его ритм, предательски дрожат колени. Он заведен до предела. Рука обхватывает мою голову, позволяя стонам вырваться наружу. Покрываю поцелуями запястье, нежную кожу, везде, где только могу достать. Я не могу насытиться им, не хочу останавливать это безумное насилие! Чувствую по силе и толчкам, что он на пределе и позволяю своему возбуждению вырваться наружу. Подари мне стон, подари мне свой стон! Еще мгновение бьюсь от подступающих спазмов и затихаю... Руки на решетке, дрожат так, что трудно не увидеть. Он отступает назад, слышу звук застегивающейся молнии...

Несмело оглядываюсь — я один... В стороне валяется ведро, вода растеклась на газон. Не моя вина... Поправляю одежду. Рубашка разорвана безвозвратно. Как я покажусь в таком виде? Но выбора у меня нет. Поднимаю ведро и медленно иду к центральному входу. Ребята смотрят на меня с немым удивлением, но молчат. Сомнений в том, что со мной произошло, не остается. Лестница почти домыта. Отлично. Хочу быстрее вернуться в барак.

Макс встречает меня озабоченным взглядом и вскакивает с койки:

— Франк? Франк, да?

Мотаю головой. Не хочу об этом говорить.

— Ты как? — Видно он действительно сильно переживает. Меня же, если честно, волнует только рубашка:

— У нас есть чем зашить? — Показываю разорванные куски.

— Ого!... Иголка с ниткой есть, но тут нормально шить...

— Давай! Ночь длинная. — Не могу же я завтра появиться на плацу без рубашки, замены я не жду.

Кое-как, за два часа мучений, мне удается слепить некое подобие одежды. Я рад, что Макс уснул. Никто не мешает снова прокрутить в памяти события последних часов. Я устал, измотан и доволен. Вспоминая его прикосновения, чувствую, как пробегает волна возбуждения и нежности.

Черт тебя возьми, Крис! Я, кажется, чертовски увлекся тобой!

Как я обманывал себя тогда! Уже тогда, я был чертовски в него влюблен!