22
Кэллам
Очнувшись, я понимаю, что руки связаны над головой и подвешены на мясницком крюке.
Не лучший для меня вариант. Я крупный парень, и из-за того, что весь этот вес уже бог знает сколько времени приходится на руки, кажется, что они вот-вот оторвутся от суставов.
А башка просто раскалывается на хрен.
Последнее, что я помню – это как какой-то чувак, который оказался не чуваком, танцует по сцене танго.
Теперь я нахожусь на каком-то складе, где воняет ржавчиной и грязью, за этими запахами скрывается холодный, влажный душок гниения.
И еще здесь чертовски холодно. Меня потряхивает даже в пиджаке.
Может, это отходняк после наркотиков. Мышцы вялые и слабые, а взгляд никак не сфокусируется – окружающие меня предметы кажутся то четкими, то расплывчатыми.
Наркотики. Кто-то подсыпал мне их в напиток. Когда я сидел с…
АИДА!
Я оглядываюсь в поисках жены.
К счастью, она не подвешена на соседний крюк. Но я нигде не вижу ее в этом пустынном месте. Здесь лишь стол, покрытый белой скатертью, которая вся в пятнах. Это не кажется мне хорошим знаком.
Я хочу позвать Аиду, но вместе с тем не хочу привлекать внимание к тому факту, что ее здесь нет. Не знаю, как я тут оказался, и не знаю, была ли супруга в этот момент со мной.
Мои плечи вопят от боли. Ступни почти касаются земли.
Я пытаюсь вывернуть запястья, поворачивая их против грубой веревки, чтобы посмотреть, есть ли хоть какой-то шанс освободиться.
Из-за этого я вращаюсь как птица на вертеле, но не похоже, чтобы это движение хоть как-то ослабило узел.
Но плюс в том, что теперь мне не приходится долго ждать.
Мясник в сопровождении двух бравых ребят входит на склад. Один из них стройный и белокурый, его руки сплошь покрыты татуировками. Второй выглядит знакомо – возможно, это один из вышибал в «Пилоне». Твою ж мать. Наверняка так и есть.
Но мое внимание привлекает именно Мясник, который не сводит с меня яростного взгляда. Одна бровь у него выше другой. В резком освещении его нос выглядит еще более стремным, щеки – впалыми. Рытвины на лице Зайца кажутся слишком глубокими, чтобы быть следами акне, – возможно, это шрамы от осколочных ранений в результате какого-то давнего взрыва.
Поляк останавливается напротив меня, практически ровно под единственной лампой. Он поднимает палец и касается моей груди. Заяц толкает меня, отчего я беспомощно раскачиваюсь туда-сюда на крюке.
Это усиливает давление на плечи, вынуждая меня рычать от боли. Мясник слегка улыбается, наслаждаясь моим положением.
Он отходит, кивая вышибале из клуба. Тот снимает с Зайца пальто.
Без него Мясник кажется меньше. Но когда он закатывает рукава своей полосатой рубашки, я вижу, что его предплечья серьезно накачаны, как у человека, который немало ими работает.
Быстрым и уверенным движением закатав левый рукав, Заяц говорит:
– Люди думают, что свое прозвище я получил в Боготе. Но это не так. Мясником меня называли гораздо раньше.
Он закатывает второй рукав, идеально подгоняя его к левому. Затем поляк подходит к накрытому столу и откидывает ткань, открывая именно то, что я ожидал увидеть: набор свеженаточенных мясницких ножей. Их лезвия выложены по форме и размеру. Тесаки, ятаганы и поварские ножи, лезвия для обвалки, разделки филе, разделки мяса, нарезки ломтиками и шинковки.
– До того, как мы стали преступниками, у нас было семейное ремесло, которое передавалось из поколения в поколение. Я могу разделать хряка за сорок две минуты. – Заяц поднимает длинный тонкий нож, касаясь его лезвия подушечкой большого пальца. Даже без какого-либо нажима лезвие рассекает кожу, и капля крови выступает на стали. – Как думаешь, что я могу сделать с тобой за час? – задумчиво произносит он, разглядывая мое вытянутое тело с головы до ног.
– Для начала ты можешь объяснить, какого хрена тебе нужно, – говорю я. – Вряд ли дело в собственности транспортной компании.
– Нет, – мягко подтверждает Заяц, и его глаза в ярком свете кажутся бесцветными.
– Так что тогда? – спрашиваю я.
– Дело, разумеется, в уважении, – отвечает он. – Я живу в этом городе уже двенадцать лет. Моя семья здесь уже три поколения. Но тебе это не известно, не так ли, мистер Гриффин? Потому что ты ни разу не удостоил меня своим любопытством.
Мясник кладет нож и берет следующий. Его пальцы короткие и толстые, но с холодным оружием он управляется не хуже Неро.
– Гриффины и Галло… – говорит поляк, приближаясь ко мне с ножом в руке. – Такие похожие в своей заносчивости. Галло похоронили двоих из моих людей в цементе, и думают, что это сойдет им с рук. Вы принимаете мои пожертвования, а затем отказываетесь встречаться лично. А потом обе семейки обстряпывают свадьбу, игнорируя моих сыновей. Не удосуживаясь даже пригласить.
– Свадьба была спонтанной, – отвечаю я сквозь стиснутые зубы. Мои плечи горят огнем, и меня беспокоит вопрос, насколько близко собирается подойти ко мне Заяц с этим ножом.
– Я знаю прекрасно, почему случилась эта свадьба, – говорит он. – Я знаю все…
Мне хочется потребовать ответа на вопрос, где прямо сейчас находится Аида, раз уж он так хорошо обо всем осведомлен. Но я все еще опасаюсь ее выдать. Возможно, жене удалось сбежать. Если да, надеюсь, она прямо сейчас звонит в полицию или своим братьям.
К сожалению, сомневаюсь, что кто-то из них успеет добраться сюда вовремя. Если они вообще знают, где меня искать.
– Это была скотобойня, – говорит Заяц, обводя рукой с ножом пустой склад. Здесь убивали по тысячи свиней в день. Кровь стекала вот сюда, – он указывает на металлическую решетку под моими ногами. – Вниз по трубе прямиком в реку. Вода была красной на протяжении мили вниз по реке.
Я не вижу трубы, о которой он говорит, но могу почуять запах грязной воды.
– Чуть ниже по течению люди вовсю купались в реке, – продолжает он, неотрывно глядя на лезвие ножа. – Там вода уже казалась чистой.
– К чему ведет эта метафора? – нетерпеливо спрашиваю я. Мои плечи пылают, и, если уж Заяц собирается меня убить, я бы предпочел, чтобы это случилось прямо сейчас. – Я, типа, человек, купающийся в грязной воде?
– Нет! – рявкает он, снова переводя взгляд на меня. – Это все те в Чикаго, кто хочет думать, что их город чист. А ты тот, кто ест бекон, считая себя выше человека, разделавшего свинью.
Я вздыхаю, пытаясь сделать заинтересованный вид, осматривая при этом помещение. Оглядываю двух телохранителей, пытаясь понять, есть ли способ спастись от всей этой хрени. Все это время я потираю запястья внутри веревки, пытаясь постепенно высвободить их. Или просто стираю кожу – трудно сказать.
Заяц закончил со своим монологом. Десятком быстрых взмахов рукой он срезает с меня пиджак. Куски рукавов еще свисают с моих плеч, но торс оголен и кровоточит от пяти-шести мелких порезов. Мяснику доставало умения сделать это, не прикасаясь к коже, но он поранил меня специально. Смочил нож.
Заяц прижимает острие к нижней правой части моего живота.
– Знаешь, что здесь находится? – спрашивает он.
Я не собираюсь играть в его игры.
– Нет, – говорю я.
– Твой аппендикс. Небольшая тканевая трубка длиной три с половиной дюйма, отходящая от твоего толстого кишечника. Вероятно, рудиментарна для современного человека, но довольно заметна, когда инфицируется или воспаляется. Я не вижу шрамов от лапароскопии, так что, полагаю, твой все еще на месте.
Я упрямо молчу, отказываясь включаться в представление.
Мясник кладет лезвие плашмя на ладонь.
– Я хотел дождаться окончания выборов, но вы начали доставлять мне неприятности, врываясь в мое казино и докучая моей любовнице на работе. Так что вот как мы поступим. Галло вернут деньги, которые они у меня украли.
Не знаю, сколько им удалось унести, но надеюсь, там гребаное состояние.
– Ты продашь мне собственность транспортной компании с приличной скидкой.
Нет. Этому тоже не бывать.
– И после избрания ты предоставишь мне любую должность в правительстве на выбор.
Черта с два.
– В качестве первоначального взноса я вырежу твой аппендикс, – продолжает Заяц. – Ты не будешь по нему скучать. Операция, хоть и болезненная в отсутствие анестезии, но не смертельная.
Он заносит лезвие снова и метит им прямо в, очевидно, несущественную часть моих внутренностей. Мясник делает вдох, готовясь проткнуть мою плоть. Затем он начинает вонзать нож мне в живот.
И делает это чертовски медленно.
Закрыв глаза, я изо всех сил сжимаю зубы, но не могу удержать сдавленного стона.
Это охренеть как больно. Я слышал, что быть зарезанным гораздо больнее, чем быть застреленным. Получив не так давно ранение в руку от любящей супруги, я определенно могу засвидетельствовать, что, когда нож медленно, мучительно вонзается в твои кишки, это примерно в сто раз хуже. На лице выступает испарина, мышцы дрожат как никогда. А нож лишь на дюйм или два вошел в мое тело.
– Не волнуйся, – шипит Мясник. – Я скоро закончу – через час или около того.
– Погоди-погоди… – задыхаясь, говорю я.
Он останавливается, не вынимая нож из моего живота.
– Не мог бы ты прерваться на секунду и почесать мне нос? Он зудит, и это сводит меня с ума.
Заяц раздраженно фыркает и напрягает руку, чтобы вонзить нож глубже в тело.
В этот момент сквозь дверной проем летит бутылка, из которой торчит дымящаяся тряпка. Бутылка разбивается о цемент, пылающая жидкость разливается по полу, а осколки раскаленного стекла разлетаются во все стороны. Один из них попадает вышибале на рукав. Тот вертится, пытаясь сбить огонь.
Еще один звук разбитого стекла, за которым следует громкий взрыв где-то неподалеку.
– Разберитесь с этим, – шипит своим парням Заяц.
Блондин тут же отходит и, избегая осколков от коктейля Молотова, исчезает в боковой двери. Вышибала направляется к основному входу, но получает пулю в плечо в ту же секунду, как проходит через него.
– Kurwa mać! – шипит Мясник. Он отпрыгивает за меня на случай, если стрелок решит войти.
Но пока мы ждем, никто не появляется. Заяц явно колеблется – с одной стороны, он не хочет оставлять меня здесь одного. С другой – теперь поляк остался без защиты и понятия не имеет, сколько человек атакует склад. И если в эту дверь ворвутся мои люди, меньше всего ему хочется быть застуканным на месте.
Время идет, мы слышим отдаленные звуки криков и беготни и какой-то грохот, но что происходит, понять невозможно. «Молотов» еще горит – более того, пламя каким-то образом распространилось по всему цементному полу. Возможно, это горит краска, превращаясь в облако едкого черного дыма, от которого мы потеем и кашляем.
Заяц снова матерится. Он подходит к столу, берет в одну руку тесак, а в другую – мачете. Затем поляк быстро выходит в ту же боковую дверь, где исчез его белокурый лейтенант[41].
Оставшись один, тут же начинаю дергаться и разбираться с веревками. Левая рука уже почти полностью онемела, но я все еще могу двигать правой. Тяну изо всех сил. Мои руки, запястья, предплечья и плечи вопят от боли. Кажется, я вот-вот вывихну большой палец. Но, наконец, высвобождаю правую руку.
В ту же секунду в дверь влетает босоногая фигура, перепрыгивая упавшее тело подстреленного в плечо вышибалы.
Это Аида. Ее темные волосы развеваются за ней, словно знамя, пока она несется по полу, ловко маневрируя между языками пламени и осколками стекла, останавливаясь только, чтобы схватить нож со стола. Девушка вкладывает его мне в ладонь.
– Перережь веревку! – кричит она. – Мне не дотянуться!
По ее правой щеке течет кровь. Левая рука обернута тряпкой.
– Ты в порядке? – спрашиваю я и тянусь над головой, глядя на веревку, которая все еще удерживает мою левую руку. – Где твои братья?– Понятия не имею! – отвечает она. – Эти гопники забрали мой телефон. И пушку тоже – Данте будет в ярости. Я здесь одна!
– Что?! Что это тогда, черт возьми, были за звуки?
– Диверсия! – ликующе отвечает Аида. – Поторопись, прежде чем…
В этот момент веревка расходится, и я обрушиваюсь на цемент. Руки словно больше не крепятся к телу, ноги подкашиваются. Не говоря уже о колотой ране справа.
– Что они с тобой сделали? – дрожащим голосом спрашивает Аида.
– Все в порядке, – говорю я. – Но нам лучше…
В этот момент возвращается светловолосый парень, и с ним еще один человек Зайца. Они вооружены и прямо сейчас стоят в дверях, наставив на нас пушки.
– Не двигайтесь, – говорит блондин.
Воздух сгустился от дыма. Я не уверен, насколько хорошо им нас видно – но наверняка достаточно хорошо, чтобы пристрелить. Я хватаю Аиду за руку и начинаю пятиться назад.
Мы двигаемся спиной вперед вдоль металлической решетки на полу к месту сброса, где мясники обычно избавлялись от крови и внутренностей, отправляя их прямиком в реку.– Стойте! – кричит блондин, приближаясь к нам сквозь дым. Он поднимает свой автомат, прижимая его к боку.
Я слышу глухой лязг, когда наступаю на откидную решетку.
Не сводя глаз с людей Зайца, упираюсь носком ботинка в угол решетки, пытаясь поднять ее без помощи рук.
Решетка тяжелая, но мне удается приподнять ее настолько, чтобы просунуть туда всю ступню.
– Оставайтесь на месте и поднимите руки, – рявкает белокурый бандит, приближаясь к нам.
Я пинаю решетку, раскрывая ее целиком.
Затем обхватываю Аиду и говорю: «Сделай глубокий вдох».
Я чувствую, как напрягается ее тело.
Подхватываю жену на руки и прыгаю вниз в трубу шириной в четыре фута, которая ведет бог знает куда.
Мы оказываемся в грязной ледяной воде.
Быстрое течение тащит нас за собой.
Вокруг так темно, что я даже не уверен, что открыл глаза. Продолжая держать Аиду железной хваткой, поднимаю другую руку, чтобы проверить, есть ли воздух над нашими головами, но нащупываю лишь трубу без какого-либо пространства между водой и металлом.
Это значит, что надо выбираться как можно скорее. Течение и так несет нас, но я гребу ногами, придавая нам ускорение.
Наверное, мы здесь уже секунд тридцать. Я могу удерживать дыхание гораздо дольше, чем две с половиной минуты, но не уверен, что Аида способна продержаться дольше минуты или около того.
Она не барахтается и не сопротивляется моим рукам, но я вижу, как она напряжена и напугана. Аида доверяет мне. Боже, надеюсь, я не совершил ужасной ошибки.
Мы несемся дальше, я гребу все сильнее. А затем мы вылетаем из выпускной трубы и падаем с высоты где-то в пять футов прямо в реку Чикаго.
Течение выносит нас на середину реки, примерно в двадцати футах от обоих берегов. Это не совсем то место, где я хотел бы оказаться, если вдруг поблизости появятся лодки, однако я не уверен, в какую сторону нам следует плыть. Я оглядываюсь, пытаясь точно определить, где мы находимся.
Аида цепляется за мою шею, гребя только одной рукой. Она не самая искусная пловчиха, а течение здесь очень сильное. Девушка дрожит. Я тоже.– Откуда ты знал, что мы сможем выбраться? – спрашивает она, стуча зубами.
– Я и не знал, – отвечаю я. – Как, черт подери, ты меня нашла?
– О, я была с тобой все это время, – с довольным видом произносит Аида. – Эта предательская сука Джада подсыпала нам что-то в напитки, но я не стала пить свой, потому что он выглядел подозрительно.
– Почему ты меня не предупредила?
– Я собиралась! Но ты уже все проглотил. Не то чтобы я хотела как-то критиковать твою культуру, но вам, ирландцам, стоило бы поучиться иногда просто прихлебывать напиток. Они не все шоты.
Я закатываю глаза.
– В общем, – продолжает она, – я попыталась дойти с тобой до машины, но ты все спотыкался и что-то невнятно бормотал, а потом меня окружила охрана. Так что, когда ты отрубился, я сделала вид, что тоже. Я была такой расслабленной – ты бы изумился моей актерской игре. Даже когда здоровяк прихлопнул мою руку крышкой багажника, я не вышла из образа.
Я в изумлении смотрю на супругу. Пока я был в отключке, она, очевидно, разрабатывала план.
– Итак, они привезли нас на склад. Затем отнесли внутрь. Забрали куда-то тебя, а меня положили в каком-то кабинете. Чувак даже не связал меня, потому что был уверен, что я все еще в отключке. Он отошел буквально на секунду, хотя и запер дверь. У меня не было с собой телефона – он взял мою сумочку и пистолет Данте. Так что мне пришлось лезть в вентиляционную трубу…
– Тебе пришлось что?
– Ага, – Аида ухмыляется. – Свернула ногтем винт, сняла крышку. Залезла. И не забыла закрыть за собой. Жаль, я не могла остаться и поглазеть на выражение лица охранника. Он, наверное, решил, что я выкинула один из номеров Гудини. По пути я сбросила туфли, чтобы они не создавали лишнего шума в вентиляции. Потом спустилась в какую-то маленькую кухню, где были холодильник, морозильная камера и шкаф, полный спиртных напитков. Вот так я и сделала «Молотовых». Чего там только не было, – должно быть, Заяц часто работает в этом здании, и не только когда пытает людей.
Она замолкает, озабоченно сводя брови:
– Они резали тебя? У тебя шла кровь…
– Я в порядке, – уверяю я ее. – Он лишь слегка меня пощекотал.
– Короче, – продолжает она. – Я слышала, как охранники сходят с ума. Они не хотели признаваться Зайцу, что я сбежала, потому что боятся его до усрачки. Это дало мне дополнительное время, чтобы побегать вокруг, создавая шум. Я стащила пистолет и застрелила одного из них. Потом другой схватил меня сзади и впечатал головой в стену, и мне пришлось девять раз выстрелить ему в ногу, прежде чем я попала. Потом у меня больше не осталось патронов, но тут я и нашла тебя.
Я смотрю на Аиду в совершенном изумлении. Ее глаза блестят от возбуждения, лицо светится от того, что ей удалось провернуть.
Это безумие и сумбур, и нас могли убить.
Но я никогда не чувствовал себя более живым. Ледяная вода. Ночной воздух. Звезды над головой. Свет, отражающийся в серых глазах Аиды. Я ощущаю все это с болезненной остротой. Это так чертовски красиво.
Я хватаю лицо Аиды и целую ее. Целую так долго и крепко, что мы то уходим под воду, то выныриваем на поверхность, не разжимая губ.
– Ты невероятная, – говорю я ей. – И совершенно безумная. Тебе следовало просто сбежать!Аида смотрит на меня очень серьезно.
– Я бы никогда не бросила тебя, – говорит она.
Мы тихонько кружимся в потоке, городские огни вращаются вокруг нас. Мы держимся друг за друга, смотрим друг другу в глаза и перебираем ногами в воде.
– Я тоже, – обещаю я. – Я всегда найду тебя, Аида.
Она снова целует меня. Ее губы холодные и дрожащие, но они все равно мягче, чем что-либо, чего я касался в своей жизни.