Фельшериноу Кристина " Я, мои друзья и героин"

Аксель в противоположность Детлефу и Бернду был просто уродлив. Более нелепого лица я не видела в своей жизни. Он был каким-то удивительно нескладным юношей: руки отдельно, ноги отдельно - короче, последний, за кем стояли голубые.
Но он тоже получал своих фраеров, и у него были даже постоянные клиенты. Детлеф - тот хоть мог как-то прикрикнуть на фраера, послать его куда подальше, если чувство гадливости подходило к горлу. Фраера отбегали от него с жалобным визгом...
Аксель же выглядел так безнадежно, что ему приходилось сдерживать свои эмоции и, льстиво лебезя, делать свою работу. Не знаю, наверное, у него былкакой-то особый трюк в кровати, с чего голубые особенно торчали, - иначе он и недели не продержался бы при этой-то конкуренции!
Аксель, правда, не упускал ни одной возможности отомстить фраерам. Если ему везло напороться на идиота, то он, не думая ни секунды, динамил его, как только мог.
Аксель был сильным типом... Его могли оскорбить и унизить - он просто не позволял себе замечать этого. Он всегда оставался сама любезность. Был готов прийти на помощь - качество, которое я у нарков больше никогда не встречала. Вообще, второго такого нарка как Аксель, не было. Он был как не от мира сего... Через год он умер.
Его история была похожа на все наши... Родители развелись, и он жил у матери, пока та не нашла себе дружка и не переехала к нему. Мама его была, впрочем, великодушней многих: оставила ему двухкомнатную квартиру и даже телевизор.
Навещала его раз в неделю, давала деньги на жизнь. Она знала, что он колется, и постоянно просила его бросить... Говорила, что сделала для него больше, чем другие родители. Это она имела в виду квартиру и телевизор, по всей видимости.
Как-то в конце недели мне пришлось ночевать у Акселя в квартире. Мама мне разрешила, тогда я ей наплела что-то про очередную подругу.
Конечно, квартирой обиталище Акселя назвать было нельзя... Совершенно убитая дыра, полный отстой и настоящее логово нарка... Страшная вонь ударила мне в нос ещё на лестничной клетке - из-под дверей. Повсюду на полу валялись пустые консервные банки с остатками рыбы и сигаретными окурками, воткнутыми в них.
Пол весь был уставлен пепельницами и чашками, до половины забитыми пеплом, табаком, сигаретной бумагой и кофейной гущей. Когда я хотела подвинуть пару стаканчиков йогурта на одном краю стола, с другого края на пол полетели две рыбные банки... А, - всем было наплевать!
Ковер смердел невероятно, и я поняла, откуда эта вонь, когда Аксель вмазался. Он вытащил иглу из вены, набрал в полный остатками крови шприц воды и выпустил розовый бульон прямо на ковер! И так он чистил свой шприц всегда! Это и было причиной сладко-гнилостный атмосферы в квартире - кровь и рыбный соус... Даже гардины и те были желтыми и воняли.
Посреди этого вонючего хаоса возвышалась сияющая своей белизной кровать. Я сразу же взобралась на неё и поджала ноги. Вдавила лицо в подушку - запахло «Ариелем». Я думаю, никогда в жизни я не лежала на такой чистой постели...
Аксель сказал: «Это я застелил для тебя...» Каждую субботу, когда я приходила, кровать застилалась заново - только однажды мне пришлось спать на простыне, оставшейся с прошлой субботы. Другие ребята вообще не меняли белья.
Парни покупали мне жратву - всегда то, что мне больше нравилось. Они просто хотели порадовать меня! И прежде всего - они покупали мне лучший порошок. Моя печень ещё беспокоила меня, и если я колола не чистый героин, меня поташнивало.
Они сильно беспокоились, если мне было нехорошо, и поэтому брали чистейший героин, хотя он и был дороже... Они, трое, всегда были там только для меня! У них была только я! А у меня был Детлеф, потом Аксель и Бернд, а потом аж никого...
Я была по-настоящему счастлива... Именно тогда, именно там, именно с ними... Я ведь редко когда была счастлива в своей жизни. С ними я была в безопасности и у них чувствовала себя, как дома. Днем на Цоо, по выходным - в вонючем наркоманском притоне...
Детлеф был самым сильным среди нас, я самой слабой. Я чувствовала себя слабее парней физически, и по характеру, потому что всё-таки была девушкой, и в первый раз в жизни мне нравилось быть слабой. Детлеф, Бернд или Аксель всегда были со мной...
Да, вот оно - моё счастье... У меня был парень, который поступал так, как больше ни один нарк в мире не поступает - каждые полграмма героина он делил со мной!
Парень, который зарабатывал для меня деньги самой мерзкой работой, которая вообще существует на этом свете! Ему приходилось делать в день на два-три клиента больше, чтобы я получила свою дозу. Да уж, - у нас всё было иначе, чем у людей...
Парень работал на панели ради своей девушки...Наверное, мы были единственной такой парой на земле.
Мысль поработать самой в те недели поздней осенью семьдесят шестого года мне вообще не приходила в голову... То есть я, конечно, думала об этом, когда мне становилось совестно из-за Детлефа, который опять зависал у какого-то мерзкого придурка. Но я понимала, что скажи я, что хочу сама поработать, то в первую очередь мне достанется именно от Детлефа...
Точных представлений, что же стоит за словом «сниматься», у меня ещё не было.
По крайней мере, я старалась об этом не думать и себе этого не представлять. Детлеф тоже ничего не говорил... Так, из разговоров мне стало ясно, что они работают руками и, - в крайнем случае, - по-французски. Я знала, что к нам с Детлефом это не имеет никакого отношения. Отвращения к тому, чем он занимается, я, по крайней мере, не испытывала... Если он обнимал клиента, меня это не беспокоило. Что делать - это была его работа, без которой порошка нам не получить... Я вот только не хотела, чтобы фраера обнимали его. Потому что он принадлежал только мне, мне одной...
Скоро я познакомилась со многими из его клиентов - заочно, правда... Парни говорили иногда, что этот вот, например - нормальный мужик - и надо бы получше вести себя с ним. Некоторые фраера узнавали меня, и мы мило разговаривали, когда я встречалась с Детлефом на вокзале. Фраера так просто торчали от меня! Это странно конечно, но некоторые из них действительно влюблялись - в меня! Иногда парни передавали мне от кого-нибудь из клиентов двадцать марок. Детлеф-то не говорил мне, но некоторые уроды постоянно уговаривали его соорудить что-нибудь втроём...
Иногда я развлечения ради наблюдала за другими девушками на вокзале. Почти все дети, как и я. Я видела, как тяжело им приходится. Прежде всего тем, кто сидел на системе и потому должен был работать и зарабатывать на панели. И я видела весь этот ужас и это отвращение в их глазах, когда им приходилось, мило улыбаясь, договариваться с фраером. Я презирала фраеров... Что за идиотами или, - не знаю, - законченными извращенцами должны быть эти подонки... Вот эти, которые, трусливо кончая, шныряли по залам вокзала, косясь по углам, краешком глаза выбирая свежатинку?! И что за кайф они могли испытывать с девушкой, которая их презирает? По которой видно, что, ну, просто бедность её заставила!
Да, постепенно я всей душой возненавидела голубых... Я постепенно понимала, каково приходиться Детлефу. Он шёл на работу, сжав зубы и превозмогая отвращение. Без вмазки он по-любому не мог работать... Ну а если его ломало - то есть именно тогда, когда деньги были нужны просто позарез - клиентура в испуге разбегалась, едва взглянув на него. Тогда Аксель или Бернд делали кого-нибудь за него. Но и они могли работать, только как следует вмазавшись.
И меня раздражало, как вся эта голубятня носится за Детлефом. Они заикались, лопоча ему какие-то смешные клятвы о вечной любви, когда я стояла рядом; украдкой вручали ему любовные записочки. Эти типы, осаждающие Детлефа, были безумно одиноки... Никакого сострадания к ним я, ясное дело, не могла испытывать.
Я хотела только проорать им в оба уха: «Эй, козёл, тебе что, не ясно, Детлеф принадлежит только мне и больше никому - никакой голубой свинье он не принадлежит!» Но по злой иронии судьбы именно эти уроды и были нужны нам - у них были деньги, и эти деньги очень просто вынимались из их кошельков...
Я стала замечать, что по вокзалу ошиваются толпы уродов, знающих Детлефа гораздо интимнее, чем я. Меня чуть не стошнило от этого открытия! И когда я случайно подслушала разговор трёх парней, что, мол, некоторые клиенты платят только после оргазма, то чуть с ума не сошла...
Мы виделись с Детлефом всё реже... Ему постоянно приходилось обслуживать где-то этих голубых свиней. Я боялась за него. Кто-то мне сказал, что ребята с панели со временем часто и сами становятся голубыми, но в чём и как могла я упрекнуть Детлефа? Нам нужно было всё больше и больше денег. И половина всех денег уходила на мой героин. С тех пор, как я была с ним, яжелала, - может быть и несознательно, - стать настоящей игловой, быть как он, быть с ним всегда! Я ширялась каждый день... И мне приходилось ревностно следить за тем, что у меня ещё остается достаточно порошка на утро. Вот уж не знаю почему, но мы оба ещё не сидели. Когда начинаешь колоться, проходит достаточно много времени, прежде чем ты плотно сядешь - ну если, конечно, не колоться каждый день... Нам удавалось прожить без героина по два дня, и концом света это не казалось. Наверное потому, что мы фаршировались и другими наркотиками. И мы настойчиво убеждали себя, что мы - другие, что мы не какие-то опустившиеся нарки, что мы всегда можем соскочить. Ну, если только захотим, конечно...
И тогда я ещё чувствовала себя просто счастливейшим человеком на земле...
Каждую субботу в квартире у Акселя... Я и Детлеф - мы ложились на свежезастеленную постель, он целовал меня, говорил спокойной ночи, и мы отворачивались друг от друга. Спали спина к спине, прижавшись друг к другу задами. Когда я просыпалась, Детлеф целовал меня и говорил «доброе утро».
Мы уже полгода были вместе, и это было нашей единственной лаской. Когда мы ещё только познакомились с Детлефом, я уже знала, какими грубыми могут быть парни. И я ему сразу сказала: «Послушай, я - девственница. И я хотела бы дать себе ещё немного времени... Просто хочу постарше стать».
Он меня понял, и мне не пришлось терпеть от него никаких насмешек или, там, ёрничества. Я была для него не просто подругой, с которой можно поболтать о том, о сём, но ещё и ребёнком - в мои-то четырнадцать лет... Детлеф вообще удивительно хорошо чувствовал людей... И он чувствовал, чего я хотела, что могла, а что нет.
Как-то в октябре я попросила у мамы противозачаточные таблетки. Она выдала их мне сразу и без разговоров, потому что, конечно, думала, что мы уже давно спим с Детлефом, хотя я и говорила ей, что между нами ещё ничего не было, - но тут она была очень недоверчива.
Короче говоря, я взяла у неё эти пилюли, правда, не говоря ничего Детлефу. Как-то я ещё боялась, не знаю... В одну из суббот октября я пришла в квартиру Акселя, и увидела, что он застелил свежим бельём свою кровать. Я удивилась - раньше это ему в голову не приходило... Его кровать была чуть шире, чем та, в которой спали мы с Детлефом, и Аксель сказал, что это просто ерунда: он нежится и потягивается в своей огромной кровати, в то время как мы с Детлефом ютимся на каких-то нарах. Решено: мы должны спать на его кровати.
В тот день в квартире царила вообще какая-то необыкновенная атмосфера...
Детлеф вдруг сказал, что мы могли бы, собственно, и прибрать немного, и все с воодушевлением принялись за уборку. Я сразу же распахнула все окна, что нашлись в квартире, и когда свежий воздух заполнил комнату, стало ясно, в какой же вони мы жили до сих пор... Нормального человека, попади он к нам, моментально вынесло бы за дверь зверским букетом ароматов крови, сигаретных бычков, и гниющих консервов.
Теперь нас обуяла настоящая уборочная лихорадка. Все огромные кучи мусора были подняты с пола и погружены в мешки. Я пропылесосила всю квартиру и вычистила птичью клетку, о решётки которой всё время пачкался волнистый попугайчик. Попугайчика сослала в эту берлогу мать Акселя. Её друг, видите ли, не любил птиц, но Аксель-то вообще их ненавидел! Когда попугайчик с тоски начинал чирикать, Аксель бил кулаком по клетке, и бедная птица начинала метаться, как сумасшедшая. Мама Акселя иногда приносила корм, и я засыпала попугаю достаточно зерна на всю неделю. Я даже купила ему стеклянное блюдечко для воды...
Ну, в общем, всё было по-другому в этот вечер... Детлеф, поцеловав меня, не отвернулся. Мы лежали и смотрели друг на друга. Так прошел час, потом он спросил: «Хочешь в следующую субботу спать со мной?» Я сказала: «Окей!» Я всегда боялась этого вопроса. Теперь, когда Детлеф спросил, я была просто счастлива! Я сказала: «Окей. Но с одним условием. Никакого героина в следующую субботу... Вдруг мне это не понравится. Или наоборот, понравится, но только потому, чтоя буду под кайфом. Я хочу быть чистой... И ещё я хочу, чтобы ты тоже знал, как это со мной - без героина». Детлеф сказал: «Договорились». Он поцеловал меня на ночь, и мы заснули, отвернувшись друг от друга...
* * *
В следующую субботу мы не прикасались к порошку. Квартиру к тому времени уже снова засрали, там воняло, как и прежде, но наша постель была застелена свежим бельём и просто сияла белизной. Когда мы разделись, у меня появился лёгкий страх.
Мы долго лежали рядом, практически не шевелясь. Девочки из моего класса рассказывали мне, как это в первый раз. Как парни со всей силой втыкали в них свой член и не останавливались, пока не кончат. Девочки говорили, что в первый раз это просто зверски больно. С теми, кто лишил их девственности, многие абсолютно не хотели встречаться больше. Я сказала Детлефу, что я хочу пережить это совсем по-другому, чем мои одноклассницы.
Он сказал: «Окей, малышка».
Мы тихо ласкали друг друга. Детлеф вошёл в меня, и мы начали. Если мне становилось больно, Детлеф чувствовал это, и мне не приходилось орать.
Я подумала: «Кристина - всё-таки у него есть право сделать тебе чуть-чуть больно! Он же полгода ждёт!» Но Детлеф не хотел делать мне больно. Мы были одно целое с ним. Я так любила его в тот момент, лежа одеревеневшая на кровати... Детлеф тоже не двигался. Он понимал, что я просто ничего не соображаю, что я полностью готова от страха и счастья.
Детлеф вышел из меня, и мы обнялись. Это всё было просто чудесно. И я думала, как мне всё-таки повезло с ним! Нет, я просто не заслуживала такого парня! Такого, который думает только о тебе. Такого, который спит с тобой в первый раз и не старается кончить. Потому что в первый раз всё - только для тебя! Я вспомнила Кати, который просто полез мне между ног тогда в кино... Нет уж, я была рада, что дождалась Детлефа, и теперь принадлежала только ему. Я так его любила, что меня снова охватил страх. Страх перед смертью. Я повторяла себе только одно: «Не хочу, чтобы Детлеф умер, не хочу, чтобы Детлеф умер...» И я сказала ему, когда мы лежали, обнявшись: «Всё, Детлеф, мы прекращаем колоться!» Он сказал: «Да, да - ты не должна стать задвигой...» Он поцеловал меня. Потом мы медленно отвернулись, и заснули - спина к спине...
Я проснулась, почувствовав руки Детлефа. Было достаточно рано. Сквозь шторы проникал серый свет. Мы ласкали друг друга, а потом снова заснули. Теперь я знала, что спать с Детлефом - хорошо.
В понедельник из школы я понеслась прямо на вокзал. Детлеф был там. Я отдала ему свой бутерброд и яблоко - он был голоден, а меня чудовищно кумарило, после того, как я уже три дня не кололась. Я спросила Детлефа: «У тебя есть для меня?» Он сказал: «Нет, ничего ты от меня не получишь. Я просто не хочу... Ты мне нравишься. Я не хочу, чтобы ты была игловой».
Тут я вскипела! Меня кумарило, и я замычала: «Эй, старик, по-моему ты уже спятил! У тебя зрачки, как булавки! Посмотри на себя, ты же полностью обдолбан. И ты говоришь мне, что я должна оставаться чистой! Сначала слезь сам, а потом поговорим! И не говори мне больше такого говна, скажи просто, что тебе жалко, что ты сам всё хочешь продвигать».
Я его просто прибила. Порошок у него был - я знала это. Он сдался, наконец, и сказал: «Хорошо, малышка, мы съезжаем вместе». Последнего фраера он сделал для меня...
То, что мы спали вместе теперь, многое изменило для меня. Так хорошо на вокзале я себя не чувствовала больше. Теперь мне стало понятно, что же это такое - его работа. Теперь я точно знала, чего хотели все эти балбесы, болтая со мной. Трахаться!
Ну да - как мы с Детлефом! Конечно, я и до того представляла себе, о чём идет речь, но то были все такие абстрактные знания. А теперь это означало всё самое нежное и интимное между мной и Детлефом. От фраеров меня тошнило... То, что там творилось на вокзале, было просто уму непостижимо: идти в кровать с каким-то омерзительным, вонючим эмигрантом, пьяным и толстожопым, с потной лысиной - трахаться! И мне не доставляло уже никакого удовольствия, когда этифраера пытались со мной заговаривать. Теперь я просто не находила для них ни одного приличного слова! С отвращением отворачивалась или по-настоящему нападала на них. Я пропиталась страшной ненавистью к голубым! Просто поубивала бы этих уродов! И я пыталась не думать о том, что Детлефу приходится быть с ними ласковым и вежливым.
И всё-таки каждый день после школы я приходила на вокзал, потому что там был мой Детлеф... После того, как он обслужит клиента, мы шли на галерею, сидели там, и я пила какао. Иногда дела на вокзале шли совсем из рук вон. Бывали такие слабые деньки, когда даже Детлефу с трудом удавалось заработать на нас двоих...
На вокзальных галереях через Детлефа я познакомилась и с другими «работничками», с ребятами, которых поначалу сторонилась. Многие из них были совершенно уже убиты героином, и им приходилось непросто в деле. Все - старые нарки, которыми я так восхищалась раньше...
Детлеф говорил, что это его друзья. И добавлял, что нужно быть повнимательнее с этими друзьями. Эти нарки шатались там, как потерянные, им позарез нужен был героин, и у них никогда не было денег. Этим друзьям и обмолвиться нельзя было, что у тебя есть деньги или порошок - не дай бог! Иначе ты рисковал быть избитым и ограбленным. Они кидали не только фраеров, но и друг друга при случае...
Ну, теперь мне было ясно, что же такое героиновая сцена, так пленившая меня раньше... Теперь я была практически в самом центре этой сцены.
Друзья Детлефа часто мне говорили: «Слушай, девушка, прыгай - ты ещё слишком молода. У тебя получиться! Тебе просто нужно расстаться с Детлефом. Он всё равно уже никогда не слезет. Не дурачься, брось Детлефа...» Нет, они явно были не в своем уме - бросить Детлефа! Я просто не могла себе этого представить. Если Детлеф уж так хотел сдохнуть, значит, и я хотела! Этого, правда, я им не говорила. Я говорила проще: «Кончай гнать! Мы же не сидим! Мы легко соскочим, если только захотим».
Так день за днем летело время. Наступила осень. Каждый день был похож на предыдущий. С двух до восьми я - на вокзале. Потом мы шли в «Теплицу» - дискотеку выше по Курфюрстендамм. Там была точка, где покупал Детлеф. Ещё более конченная, чем сцена в «Саунде». Я часто оставалась там до последнего автобуса - до двадцати минут первого. Я жила только теми субботами, когда мы спали с Детлефом... Эти ночи с ним с каждым разом нравились мне всё больше. Они были прекрасны - ну, если мы были не очень обколоты, конечно.
Пришёл декабрь. Становилось всё холоднее... Раньше я никогда не замерзала, любой мороз был мне нипочём. Теперь же я мёрзла постоянно. Я замечала, как силы покидают меня, я стала совсем слабенькой, меня шатало. В одну из суббот в начале декабря я, как обычно, проснулась в квартире Акселя, рядом с Детлефом. Было зверски холодно... Прямо перед моим носом стояла какая-то коробка. Вдруг надпись на коробке как дикая бросилась мне в глаза. Краски резко и пронзительно блеснули - глазам стало больно, да, там был красный, - цвет, который всегда пугал меня. От красного цвета меня бросало в холодный пот ещё под кислотой. Под героином красный был очень мягким цветом. Как и все другие цвета, красный под героином был мягок и нежен, словно под вуалью...
А теперь... Проклятье, теперь только агрессивный красный был на этой коробке.
Мой рот был полон слюны. Я постоянно сглатывала её, но она моментально появлялась всё снова и снова. Вдруг слюна исчезла, во рту стало очень клейко, горло пересохло. Я попробовала встать, чтобы выпить чего-нибудь. Встать не получилось...
Я тряслась от холода, но вдруг мне стало жарко и я стала обливаться потом. В панике я растолкала Детлефа и сказала: «Эй, эй - со мной тут что-то происходит!» Детлеф посмотрел мне в глаза и сказал: «Да у тебя зрачки, как блюдца...» Он помолчал и прошептал: «Ну вот и ты готова...» Я только дрожала и всё повторяла шёпотом: «Так что, что же это со мной?» Детлеф сказал: «Ничего - ломает тебя...» Я подумала: «Ага, ну вот - это ломка... Тебя ломает, ты, старая фиксерша! Ну, что, не так, в общем-то, иужасна эта ломка! И что это другие носятся с этой ломкой, как с писаной торбой? В общем-то, ничего не болит, только трясёт немного, и цвета немного раздражают, и слюны полон рот, а так ничего, нормально...» Детлеф ничего не говорил. Он выковырял из своих карманов чек и аскорбиновую кислоту, достал ложку, приготовил на свече и дал мне готовую машину. Меня трясло, и я долго не могла попасть в вену... Наконец-то! Мне снова стало хорошо. Краски стали мягче, и слюна ушла. Со слюной ушли и проблемы, и я заснула рядом с Детлефом. Он тоже вмазался... Мы встали в полдень, и я спросила, сколько героина у нас ещё остаётся.
Он сказал: «Ясно, тебе ещё достанется сегодня до ухода».
Я сказала: «Хорошо, но мне же нужно ещё на завтрашнее утро».
Детлеф: «У меня столько нет. И у меня нет никакого желания тащиться на вокзал сегодня... Воскресенье - там нечего искать!» Меня обуяла паника и ярость одновременно, я аж взвизгнула: «Чувак, ты не понимаешь что ли?! Если я не смогу завтра утром вмазаться, меня закумарит, - как мне в школу-то идти?» Детлеф: «Так я тебе всегда говорил об этом! Ну а теперь всё - поздняк метаться!» Всё-таки мы поплелись на вокзал... У меня было много времени на подумать.
Первая ломка, смотри-ка! Теперь я полностью зависела от героина и от Детлефа. Я зависела от Детлефа... От Детлефа... Это неожиданно испугало меня. Ха, но это уже не любовь, если один полностью зависит от другого! Что будет, если Детлеф, скажем, не даст мне героина вечером? Я буду клянчить и унижаться?
Я знала, что фиксеры, как милостыню выпрашивали героин, если их ломало. На коленях выпрашивали... Они унижались и позволяли себя унижать. Полные ничтожества! Нет уж, я не стану унижаться! Даже перед Детлефом. Если он заставит меня попрошайничать - всё кончено между нами! Я ещё никогда ни о чём не просила!
Детлеф нашёл в конце концов какого-то фраера, и я терпеливо ждала, когда он там вернётся. Чего говорить - я ждала бы вечно, пока Детлеф не принесёт мне героина на утро!
В тот день я была угрюма и подозрительна. Я стояла на вокзале, в уголку, и тихо говорила сама с собой. Я говорила себе: «Итак, Кристина, ты добилась всего, чего собственно и хотела... Но разве ты так себе это представляла? Нет, нет! Но ты же хотела этого? Ты же всегда так восхищалась этими старыми игловыми! Ну вот - теперь ты одна из них! Поздравь себя! Теперь ты не салага и не пионер. И тебе уже не надо делать круглые глаза, когда кто-то говорит о ломках. Теперь уже никто не может тебя обосрать, мол - маленькая девочка... Ты сама обосралась - маленькая девочка!» Я всё никак не могла собраться с мозгами. Мысли о грядущей долботе не выходили из головы. Я вспомнила о том, как нравилось мне раньше доканывать переламывающихся фиксеров... Я же не знала, каково им приходится! Я только видела, что они были совершенно без сил, очень обидчивы и ранимы. Ломающийся игловой никогда не отваживался сопротивляться - в такие нули они превращались... И я часто утоляла свою жажду власти, обламывая их по-всякому. Когда у них это начиналось, их можно было ломать просто об колено. Нужно было только методично бить по их слабому месту, растравлять их раны, и нервы у них не выдерживали!
Только ломаясь, они отдавали себе отчёт в том, какие же они всё-таки убогие уроды.
Всему наркоманскому жеманству в один час приходил конец - выше других они себя уже не ставили... Но это только если их кумарило - а так нет!
Я сказала себе: ну вот теперь-то они тебе отомстят, они просто прикончат тебя. Они-то поймут, что ты попала, они поймут, что тебя ломает... Да ты всё это знала заранее! Смешно даже, что только сегодня тебя это так испугало...
Ну ладно, это самоедство ничего не давало, и мне надо было поговорить с кем-то...
Я могла бы подойти к любому из игловых на вокзале, но вместо этого забилась в какой-то угол около почты. Я же и без того знала всё, что они мне скажут, потому что часто слышала все эти разглагольствования, ещё когда меня это не касалось: «Да брось ты, не принимай так близко к сердцу, старик! Давай дальше! Всёбудет нормально. Ерунда, но если хочешь, конечно, можешь и слезть! Есть же валерон на рынке...» Детлеф тоже выдавал весь этот бред, если речь шла о героине.
Единственным человеком, с кем я могла бы поговорить, была моя мама. Но, нет: я и представить себе этого не могла! Как я могу с ней так поступить, думала я, она любит тебя, да и ты любишь её на свой лад. Её просто удар хватит, если ты ей что-то подобное расскажешь! Да и чем она тебе поможет? Ну, запрёт в квартире, или сдаст, не дай бог, в клинику! Да и клиника ведь не поможет... Против своей воли никто ещё не слез, а ты-то уж тем более не слезешь. Ты заупрямишься, свалишь из клиники и пойдешь в разнос. Нет, это только навредит делу...
Я продолжала вполголоса говорить себе: всё, родная, ты просто завязываешь со всем этим! Немного поломает поначалу, но ты выдержишь это запросто. Сейчас придет Детлеф, скажи ему: «Детлеф, всё - я не хочу героина! Я завязываю! И одно из двух: или ты завязываешь, или мы расстаемся. Что, у тебя уже грамм в кармане? Да ты что?! Ну, ладно, старина... Сейчас мы вмажемся, и с завтрашнего дня - ни-ни!» Чёрт возьми - даже сейчас, разговаривая сама с собой, я постоянно возвращалась к мысли о дозе...
И я прошептала себе, как страшную тайну: Детлеф не слезет, ты же знаешь! И ты бросишь Детлефа? Чёрт, кончай переливать из пустого в порожнее! Соберись хоть на секунду и посмотри правде в глаза. Всё! Приехали! Конечная станция! Не так много ты успела в этой жизни... Но ты же так этого хотела, а?
Детлеф вернулся... Не проронив ни слова, мы двинулись вдвоём к Курфюрстенштрассе и взяли у нашего дилера. Я получила четверть грамма, села в метро, доехала до дома, и легла в кровать...
* * *
Два воскресенья спустя мы с Детлефом были одни в квартире Акселя... Это было ближе к вечеру... Нам было очень нехорошо. Кумарило. В субботу какой-то дилер обул нас. Героин, что он нам продал, был так плох, что нам пришлось вдуть двойную дозу - всё, что у нас было, - чтобы хоть как-то зацепило. Детлеф уже начал потеть, да и я заметила, что моя ломка на подходе...
Мы обыскали всю квартиру в поисках хоть чего-нибудь, что можно было бы быстренько продать. Мы, правда, знали, что искать бесполезно - ничего такого в этой берлоге и быть не могло... Всё от кофеварки до радиоприёмника было давно уже вынесено, продано и проколото. Стоял только пылесос, но он был настолько древним, что за него мы не выручили бы ни одной марки.
Детлеф сказал: «Девушка, сейчас нам нужно очень быстро сделать деньги. Самое позднее через два часа нас заломает, а там уже искать будет нечего... Не знаю, что делать! Сейчас воскресенье, вечер, я ни за что не заработаю. Помоги мне! Лучше всего иди к „Саунду" и стреляй там... Как угодно, но ты должна вытащить сорок марок! Ну, а если мне повезёт, и я сделаю кого-нибудь за сорок или пятьдесят, тогда у нас будет кой-чего и на утро. Ясно? Сделаешь? Сделай!» Я сказала: «Ну, естественно, сделаю. Ты же знаешь, стрелять - тут я профи». Мы договорились встретиться через два часа. Ну что ж - я часто стреляла у «Саунда».
Часто просто ради удовольствия. И всегда получалось. Но в этот вечер всё было против нас! Не вёлся ну просто никто! Деньги нужны были срочно, а при стрельбе нужно время - на прицел. Типа, к которому ты подходишь за деньгами, нужно видеть заранее, на него надо настроиться, немного поболтать с ним и вести себя при этом спокойно, а не дёргаться, как эпилептик. Да и вообще от этого нужно получать удовольствие...
Меня кумарило, и всё шло хуже некуда. Через полчаса у меня было шесть марок восемьдесят пфеннигов, а это явно не результат. Видимо, ничего не получится...
Подумала о Детлефе, который сейчас должен быть на вокзале, где воскресными вечерами только эти семьи с детьми, возвращающиеся от бабушек и дедушек. А его ещё и ломает... Нет, ему не найти фраера! Я запаниковала.
Совершенно потерянная, без какого-то определённого плана я вышла к дороге.
Как-то во мне ещё теплилась надежда, что стрельба пойдёт. Вдруг огромный «мерседес» остановился перед входом в клуб...Вообще, дорогие автомобили часто проплывали на малой скорости мимо «Саунда» или останавливались перед входом.
Потому что нигде нет девочек дешевле, чем у «Саунда». Там были девушки, у которых не было ни марки, чтобы заплатить за вход, и они все делали за билет и пару стаканов колы...
Тип в мерседесе подмигнул мне. Я тоже его узнала. Он частенько бывал в «Саунде», а точнее - перед ним, и мы даже поболтали как-то раз. Он спросил тогда, не хочу ли я заработать денег - стольник, например, и всё такое прочее. Я спросила, чего он хочет взамен. Но он как-то сдал назад, и я, помню, подняла его на смех...
Ну вот - второе свидание. Я точно не знаю, каким местом я тогда думала.
Определённо, не головой... И я сказала себе: а ну-ка, подойди к этому типу - узнай там у него, чего он хочет. Ну, может, удастся выпросить у него пару марок... По крайней мере, тип всё не переставал моргать мне, и неожиданно для себя самой я очутилась рядом с машиной. Он сказал, чтобы я залезала быстрее он не может тут долго стоять. И я залезла...
Собственно говоря, я знала, что сейчас будет. Просить денег, сидя в машине, было просто глупо - это ясно, как божий день! Фраера ведь уже давно не были для меня существа с далёкой и неведомой планеты. Я знала правила игры, той, что сейчас начиналась. Я много слышала от парней, да и сама видела на вокзале. Так, я знала, например, что условия диктует не клиент, а работник. Я постаралась напустить на себя крутой вид, и унять, наконец, эту дурацкую дрожь в коленях... Набрала в лёгкие побольше воздуха, и постаралась со свистом выдохнуть всю фразу до конца - ох, хоть бы не заикнуться!
Я спросила: «Чего тебе?» Тип удивился: «А чего по-твоему? Сто марок. Согласна?» Я ответила: «Ну так - трах или ещё что-то в этом роде со мной не пойдёт». Он спросил: «Почему это вдруг?» - и от волнения я не нашла ничего лучше, чем рассказать ему всю правду. Я сказала: «Слушай-ка! У меня есть друг. И он - единственный, с кем я сплю... И так оно и должно оставаться!» Он сказал: «Да, это хорошо... Ну, тогда отсоси!» Я сказала: «Не, не могу. Я сблюю от этого...» Хм, по-моему, я действительно была крута...
Его это почему-то не раздражало. Он сказал: «Окей - тогда рукой». Я сказала: «Легко, - сделаю. За сотню». Да уж - в тот момент я вообще ничего не соображала! Это же была просто нереальная цена! Позже стало ясно, что этот тип просто жёстко тащился от меня. Потому что сто марок за это, да ещё на самой дешевой детской панели на Курфюрстенштрассе, - такого раньше просто не бывало!
Скорее всего, этот мой страх сильно завёл его. Он же всё видел... Он видел, что мне по-настоящему страшно там, в машине. Я сидела, прижавшись к двери, готовая выскочить каждую секунду.
Когда мы тронулись, наконец, вперёд, я жутко испугалась. Я думала: он, конечно же, захочет большего, он силой возьмет всё, что ему причитается за сотню! Или вообще не заплатит... Он остановился у парка поблизости. Я нередко ходила через этот парк. Настоящее кладбище для потаскух... Повсюду презервативы и носовые платки. Я тряслась, как в лихорадке, и мне было очень плохо, но тип оставался вполне спокойным. Я набралась храбрости и сказала то, что должна была сказать по правилам бизнеса: «Деньги вперёд!» Он дал мне бумажку - сто марок! Но и это меня не могло успокоить. Я ведь наслушалась достаточно историй о клиентах, которые потом просто отнимали деньги... Но я знала, что делать. В нашей компании парни и так в последнее время лишь обменивались впечатлениями от работы, - других тем для разговора у нас-то и не было. Так что, я была хорошо подкована...
Я дождалась момента, когда он начал снимать штаны, то есть полностью занялся собой, и засунула бумажку в сапог. Клиент тем временем был готов. Я всё ещё сидела на краешке сиденья и старалась не шевелиться. Я не смотрела на него и левой рукой пыталась найти его член на ощупь. Всё-таки, мне пришлось подвинуться к нему поближе - рука-то была не такой длинной. Пришлось ещё разок открыть глаза, прежде чем я его поймала.
Меня тошнило, и я замерзала. Ясмотрела в окно и пыталась переключить внимание на что-то другое. На свет фар, что мелькал сквозь кусты то тут, то там, и на огни рекламы над парком... Работа заняла не так много времени.
Парень опять вытащил свой бумажник. Открыл его так, чтобы я могла видеть. Пятисотенная купюра и еще сотня. Он явно старался произвести впечатление, закинуть удочку и на следующий раз. Подумав, он дал мне ещё двадцать марок. На чай...
Я спокойно вылезла из машины, абсолютно спокойно. Подвела что-то вроде итога. Сказала себе: так, Кристина, это был твой второй мужчина. Тебе четырнадцать. Только четыре недели назад тебя лишили девственности. И вот уже ты на панели...
Вот это темпы!
Впрочем, эта мысль занимала меня недолго. Я была просто рада... Сто двадцать марок в моём сапоге! Ещё никогда у меня не было такой кучи денег! Я не думала о Детлефе и о том, что он скажет. Меня дико ломало и нужно было быстренько ширнуться. Я думала только о дозе - быстрее, быстрее! Мне повезло - я сразу нашла нашего дилера. Тот увидал деньги и сразу спросил: «Откуда бабки? Сосала?» Я возмутилась: «Не выдумывай! Я - сосала, скажешь тоже! Да прежде чем я докачусь до этого, сто раз ещё соскочу! Серьёзно! Не - папаша чего-то вспомнил, что у него дочь есть, и подкинул мне на расходы».
На восемьдесят марок я купила полграмма в двух чеках. Четверти были новинкой на рынке. Раньше четверти нам хватало на троих. Со временем третьего вытеснили.
Нам не хватало...
Я зашла в туалет на Курфюрстенштрассе и втёрлась на скорую руку. Порошок был качественный. Остававшийся героин и сорок марок я спрятала в школьный проездной.
Отработать и найти героин - всё вместе заняло где-то полчаса. Только лишь три четверти часа я отсутствовала. Я была уверена, что Детлеф всё ещё на вокзале и погнала к нему. Детлеф был там. Не Детлеф - просто жалкая кучка мусора! Конечно, никого он так и не нашёл, и его ломало! Я сказала ему: «Пойдём, у меня есть...» Он не спрашивал, откуда. Он вообще ничего не говорил. Хотел только одного - быстрее добраться до Акселя. Мы сразу же ломанулись в ванну, и я достала карточку из сумки. Он открыл чек и высыпал порошок в ложку. Готовя дозу, Детлеф всё пялился на карточку, где была ещё четверть и две двадцатки. Потом спросил «Откуда деньги?» Я сказала: «Стрельба не прошла. Ничего не вышло бы... Но там был один тип с кучей денег, я ему подрочила. Честно, только подрочила. А что мне было делать? Я же это для тебя сделала!» Детлефа просто перекосило - я ещё не закончила говорить! На него было страшно смотреть. Он заорал на меня: «Да ты гонишь! Никто не даёт сотню за это!!! Ты мне лжёшь!!! Да что ты вообще называешь подрочить?!!» Больше он не мог говорить. Его круто долбило. Кости так и ходили ходуном - чуть в узел не завязывались, рубашка стала мокрой от пота, ноги сводили судороги.
Он перетянул руку. Я сидела на краю ванны и всхлипывала. Я думала, что Детлеф, конечно, вправе вот так орать на меня! Я ныла и ждала, пока доза подействует. Я была уверена, что потом он меня грохнет по роже. Честное слово, я бы не сопротивлялась...
Детлеф вытащил иглу, но разговор не продолжился - он просто молча вышел из ванной. Я позади него. Наконец он сказал: «Я отведу тебя к автобусу...» Я отсыпала немного порошка из второй половины и сунула ему. Ни слова не говоря, он положил чек в карман. Мы пошли к остановке, а Детлеф просто как умер. Ноль эмоций...
Кошмар! Не хочет говорить, так хоть бы ударил меня. Нет... Наконец, я тихо сказала: «Эй, старик, скажи же чего-нибудь».
Но он молчал...
Мы стояли на остановке. Наконец подошёл мой автобус. Я не стала садиться.
Автобус постоял и ушёл, а я сказала: «Эй, ты, всё, что я тебе рассказала, было чистой правдой. Я действительно только подрочила ему, и это не так ужасно. Ты должен мне верить! Или ты мне вообще не веришь?» Детлеф сказал: «Хорошо, я верю...» Я сказала: «Детлеф, я же для тебя всё это сделала!» Детлеф заговорил громче: «Э, да ты не выдумывай - ты это для себя сделала, только для себя! Тебя ломало, и тебе нужен был героин.Потрясающе! Уверяю тебя, ты сделала бы это, даже если бы меня вообще не было. Чёрт, пойми же! Ты - наркоманка. Ты полностью влипла. Теперь всё, что ты делаешь, ты делаешь только для себя! Пойми же это, наконец!» Я сказала: «Ты прав... Но - послушай. Нам нужно что-то делать. Ты ведь не можешь один доставать деньги. Нам нужно слишком много... Я просто не хочу, чтобы ты там стоял один и отсасывал с утра до ночи. Мы сделаем всё иначе. В первое время я наверняка смогу зашибать немерянные бабки. Без траха и всего такого прочего. Я тебе клянусь, что никогда не буду трахаться с фраерами!» Детлеф не говорил ничего. Он обнял меня за плечи. Начинался дождь, и я не знала, то ли это капли дождя стекают по моему лицу, то ли слёзы. Снова подошёл автобус. Я сказала: «Детлеф - у нас нет выхода. Помнишь то время, когда мы сидели только на хэше и на колёсах? Тогда мы были совершенно свободны! Никто и ничто не было нам нужно, ты помнишь? А теперь мы на говне, и нам никуда от этого не деться...» Мы пропустили ещё три или четыре автобуса. Мы говорили о достаточно траурных вещах, я плакала, и Детлеф обнимал меня. В конце концов он сказал: «Кристина, всё образуется как-нибудь, я знаю, всё будет хорошо. Скоро мы просто слезем... У нас получится - у обоих получится! Я найду валерон. Я прямо завтра повыспрашиваю всё о валероне. Отколемся вместе».
Снова подошёл автобус, и Детлеф подсадил меня на ступеньку.
Дома я повела себя чисто механически, как это обычно и бывало каждый вечер.
Зашла на кухню, достала себе йогурт из холодильника. Йогурт я обычно брала в постель, чтобы не заметно было, как я прихватываю с собой и ложку. Ложка ведь нужна была мне на следующее утро - чтобы готовить. Стакан с водой я захватила из ванны, чтобы можно было и шприц почистить с утра.
Следующее утро было, как и все остальные. Моя мама разбудила меня около половины седьмого. Я не вылезала из постели - притворялась что сплю. Но мама всё не оставляла свои попытки поднять меня с кровати, каждые пять минут раздражала меня истошными криками, а я огрызалась: «Да встаю же!» - и считала минуты до без четверти семь. Больше времени у неё не было - ей надо было поторапливаться на электричку, если она не хотела опоздать на работу. Она никогда не пропускала свою электричку. Собственно, и мне следовало бы выйти вместе с ней, чтобы успеть к первому уроку...
Когда, наконец, дверь за ней закрылась, весь процесс пошёл по накатанной.
Джинсы валялись перед кроватью: я вытащила чек из кармана. Пластиковый пакет с косметичкой, пачкой табака, бутылочка с лимонной кислотой, завёрнутый в туалетную бумагу шприц - всё было рядом. Вот только игла, как и почти всегда, оказалась насмерть забитой. Проклятый табак, высыпаясь из пачки, постоянно засорял её... Я вычистила иглу в стакане с водой, насыпала немного порошка в ложку из-под йогурта, прыснула лимонной кислоты, размешала и приготовила всё это, перетянула руку. И так далее. Для меня ширнуться поутру было как первая сигарета в постели для многих... Вмазавшись, я обычно засыпала и шла в школу только ко второму или третьему уроку. Я всегда опаздывала, если вмазывалась дома...
Иногда моей маме удавалось вырвать меня из кровати и дотащить-таки до метро. Тогда мне приходилось колоться в общественном туалете на метро Морицплатц.
Было достаточно неприятно, этот сортир был особенно тёмным и вонючим. Повсюду в его стенах зияли дыры. Вокруг туалета постоянно зависали черножопые и какие-то извращенцы, которые тащились от того, чтоб смотреть, как девушка писает. Я всегда боялась, как бы они, разочарованные, что я не писаю, а просто ширяюсь там, не притащили бы мусоров... Машину я почти всегда брала с собой в школу. На всякий случай. Если мне придётся по каким-то причинам задержаться в школе, на какое-нибудь мероприятие в актовом зале, например, или если я не успею заехать после школы домой. Тогда придётся колоться ещё в школе... Двери школьного туалета были кем-то вынесены ещё года два назад, и моя подруга Рената стояла на стрёме, заслоняя меня, пока явливала. Рената знала, что со мной. Большинство ребят в классе, я думаю, знали, но никто не делал из этого проблемы... По крайней мере, в Гропиусштадте давно уже не было сенсацией, если кто-то сидел на игле.
Время уроков, которые я ещё изредка посещала, использовалось мной для того, чтобы отдохнуть. Совершенно апатично я дрыхла все сорок пять минут, часто достаточно глубоко - глаза закрыты, голова на парте. Если я достаточно много вгоняла в себя с утра, из меня было и двух слов не вытащить... Учителя, конечно, замечали, что со мной что-то не в порядке, но только один из них пытался заговорить со мной о наркотиках и даже поинтересовался как-то моими проблемами. Остальным казалось, что я просто обленившаяся, хронически заспанная ученица, и они с удовольствием лепили мне колы... Ну и ладно - ерунда, у нас было так много педагогов, что большинство из них были просто рады, если им удавалось выучить наши имена. Каких-то личных отношений между учителями и учениками не было и в помине. Они как бы не замечали, что я не сдала, наверное, ни одной домашней работы за последнее время, и вытаскивали свой журнал, только когда на контрольных я, получив задание, писала в тетради «не могу», быстро сдавала её и сидела рисовала какую-то чепуху на листочках. Большинство преподавателей, я думаю, интересовались школой никак уж не больше моего. Они понимали, что фактически бессильны здесь что-либо сделать, и были ужасно довольны, если ещё один урок проходил без бардака...
После моего дебюта на панели всё шло поначалу, как и прежде. За это время я все уши прожужжала Детлефу, что мне тоже надо как-то доставать деньги, причём намного больше, чем те несколько марок, которые мне удавалось настрелять по дороге из школы на вокзал. Что мог сказать Детлеф? Он же был моим парнем... Он ревновал. Но и ему было ясно, что он один столько не заработает... И в конце концов он предложил работать вместе.
Ему уже хорошо был известен весь широкий круг берлинских фраеров, и он знал, в частности, что среди них много бисексуалов и даже таких голубых, которым было бы интересно попробовать с девушкой, - если, конечно, под рукой был и мальчик на всякий случай! Он сказал, что постарается разыскать фраера, который не будет дотрагиваться до меня, и уж, конечно, не захочет трахаться. Такого фраера, который бы только хотел, чтобы с ними там что-нибудь такое проделывали. Таких клиентов Детлеф и раньше ценил больше всего. Он сказал, что мы вдвоём легко могли бы за раз зарабатывать сотню и больше... Первым фраером, которого он разыскал для нас, был Заика-Макс. Один из постоянных клиентов Детлефа - они были уже хорошо знакомы. Мы называли его Заика-Макс. Детлеф сказал, что Заика хочет только одного - чтобы его избили как следует. Мне придётся только раздеться до пояса... Я была не против, мне это подходило. Идею с избиениями я нашла просто замечательной, я думала, что смогу выместить всю свою злость на этом бедном Заике. Сам Заика-Макс пришёл в неописуемый восторг, когда Детлеф предложил ему вариант взять меня в компанию. Конечно, за двойную цену... Мы договорились встретиться в понедельник в три на Цоо.
Я, как всегда, опоздала. Заика был уже на месте. Не было, конечно, только Детлефа. О..., я-то знала, как дико ненадёжны все эти нарки! Я подозревала, что он, наверное, нашёл фраера за хорошую цену и должен провести с ним немного больше времени. Я прождала его на вокзале ещё почти полчаса, стоя рядом с этим дурацким Заикой-Максом. Детлеф всё не являлся, и я начинала дрейфить, но Заика-Макс стремался, судя по всему, ещё больше моего. Он всё пытался объяснить мне, он ничего не имел с девушками уже больше десяти лет. Он не мог ни одного слова произнести нормально, заикался страшно... Понять его было невозможно.
Ну всё, я уже не могла испытывать свои нервы в компании с этим придурком и хотела побыстрее развязаться с этим делом! Кроме того, у меня не было героина, и я боялась, что ломка начнётся ещё прежде, чем я разделаюсь с Максом. Чем больше я чувствовала его страх, тем самоувереннейстановилась сама. Что делать - я была покруче его! В конце концов я сказала ему: «Пойдём, старина... Детлефа мы не дождёмся сегодня, я думаю, но тебе и так понравиться, без него. Но - как вы с ним договаривались! Сто пятьдесят марок». Он выдавил своё «д-да», но всё никак не двигался с места. Совершенно безвольный тип! Я прицепила его к себе и буквально за ручку повела домой - к нему домой, конечно!
От Детлефа я знала грустную историю Заики-Макса. Выходец из Гамбурга, он работал подмастерьем где-то здесь, в Берлине, хотя ему было уже к сорока. Его мать была проституткой, и в детстве его били смертным боем. Била мать, её сутенёры, потом няньки в приютах, где он жил. Они постоянно били и избивали его; от страха он так и не выучился говорить нормально. Ну а теперь ему нужны были побои, чтобы достичь сексуального удовлетворения...
Вдвоём мы зашли к нему в квартиру. Я затребовала деньги вперёд, хотя Заика-Макс и был постоянным фраером, которого можно было не опасаться. Он дал мне ровно сто пятьдесят, и я была очень горда, что вытянула с него столько.
Я сняла футболку, и он дал мне плеть. Это было как в кино... Я была не я и сама не своя. Сначала била не сильно. Но он начал жаловаться и сказал, что я должна сделать ему больно. Я врезала тогда со всей силы. Он заорал «мамочка» и я не знаю, что там ещё... Я не прислушивалась. Также старалась и не приглядываться. Но видела, как вздуваются рубцы на его теле, и кожа лопается в разных местах. По-моему, я всё-таки хорошо всыпала ему! Вся это дикость продолжалась где-то с час...
Когда он был готов, я надела футболку и со всех ног дёрнула прочь. Совершенно потрясённая выскочила на улицу. На свежем воздухе я уже не могла сдерживать свой проклятый желудок, и меня стошнило. Проблевалась, стало лучше. Намного лучше. Я не плакала, не испытывала и тени жалости к самой себе. Мне же было совершенно понятно, что никто, кроме меня, не виноват в том, что я влипла по уши в это дерьмо.
Пошла к вокзалу... Детлеф был там. Я не стала много распространяться о деле.
Сказала только, что сделала всю работу с Заикой сама. Показала сто пятьдесят марок.
Он вынул из джинсов сотню, которую сделал со своим фраером. Мы рука об руку пошли к точке и купили себе кучу героина! Того отличного порошка у нашего дилера! Замечательный был день...
Отныне я сама зарабатывала себе на дозу. У вокзальных фраеров я пользовалась огромной популярностью. Могла сама выбирать себе клиентов и ставить условия.
Определила себе правило не ходить с черножопыми - с турками, то есть. Они были последними клиентами для каждой девки на вокзале. Черножопые, - как говорили девушки, - совершенно левые козлы, у них никогда нет денег, платят только двадцать или тридцать марок, всегда хотят трахаться и обязательно без резины. Ну, трахаться с фраерами - об этом я и единого слова не хотела слышать! Это была последняя интимная вещь, что оставалась только для Детлефа. Я работала рукой и потом ещё по-французски. Это было не так страшно, когда я манипулировала с клиентом, а не они со мной. Нет, нет - им не позволялось даже касаться меня, а когда они пытались это сделать, я закатывала скандал...
На вокзале я торговалась до последнего, а с типами, которые мне были изначально противны, даже не разговаривала. Это спасение остатков гордости стоило мне времени... Часто поиски подходящего клиента длились целый день... Да и конечно, столько денег, как в первый день с Заикой-Максом, получала я редко.
Заика-Макс был теперь нашим постоянным клиентом. Иногда мы вместе с Детлефом ходили к нему, иногда только кто-то из нас. Заика-Макс был классным парнем. Он любил нас обоих, но, конечно, не мог платить каждый раз по сто пятьдесят марок из своей жалкой зарплаты. Но сорок марок - сумму на дозу - ему как-то всегда удавалось наскрести... Однажды, правда, ему даже пришлось разбить копилку и повытаскивать все гроши из карманов, но он - вот молодец - всё-таки отдал мне ровно сорок марок. Если я спешила, и у меня не было времени заниматься им, то я могла, проходя мимо,снять с него двадцатник авансом. Говорила ему просто, что завтра во столько-то зайду и сделаю всё за двадцать, но если на завтра у него в кошельке оказывалось сорок марок - я забирала их все.
Заика-Макс всегда ждал нас... Мой любимый напиток - персиковый сок, и любимое блюдо Детлефа - манный пудинг, всегда стояли в холодильнике. Пудинг Заика-Макс готовил собственноручно. Кроме того, мне он всегда предлагал полный ассортимент йогуртов и шоколадок, потому что знал, что я люблю перекусить после работы. Пытки и избиения стали для меня рутинным делом, и после них я охотно сидела с Заикой-Максом, ела, и мы весело болтали.
Заика худел с каждым днём... Последние свои марки он вкладывал в нас - ему не хватало даже на пожрать. Он привык к нам и почти не заикался, разговаривая с нами.
Думаю, он был счастлив! Каждое утро он покупал газеты. Только для того, чтобы увидеть, нет ли там каких сообщений об «очередных жертвах героина». Помню, - как-то раз я зашла к нему, чтобы вытрясти очередную двадцатку, и он, страшно заикаясь, сунул мне под нос газету. В газете было написано, что «некий Детлеф В. - такая-то по счёту жертва героина в этом году, ля-ля-ля...» Макс был белее мела и почти заплакал от радости, когда я ему сказала, что только что видела Детлефа весьма оживлённым и полным сил. В который раз он завёл старую шарманку, что мы должны держаться от героина подальше, или иначе мы тоже скоро умрём, и так далее и тому подобное.
Тогда я ледяным тоном ему заявила, что держись мы подальше от героина, вряд ля нам удалось бы познакомиться с Заикой-Максом... Это его заткнуло.
У нас с Детлефом было такое забавное отношение к Максу. Мы ненавидели всех фраеров. Мы ненавидели и Заику. Тем не менее, он казался нам вполне нормальным, стоящим парнем. Большей частью, наверное, оттого, что слупить с него сорок марок никогда не было проблемой, но всё-таки и мы испытывали нечто вроде сочувствия к нему, наверное... Он был, пожалуй, единственным фраером, которому, в принципе, было ещё хуже, чем нам. Он был совершенно одинок - у него были только мы. Ради нас он разбился бы в лепешку - мы знали это... Впрочем, потом мы даже и не думали ни о каком сочувствии - и сломали так не одного фраера...
Иногда мы очень уютно сидели у Заики-Макса, смотрели телевизор, потом спали.
Он уступал нам свою кровать - сам спал на полу... Как-то ночью у нас было действительное классное настроение. Заика-Макс поставил музыку, одел длинный парик и зверское меховое пальто. Он плясал перед нами, как сумасшедший, а мы смеялись до полусмерти. Вдруг он споткнулся, упал и ударился головой о швейную машину. Пару минут он лежал трупом, едва дыша. Мы переполошились, вызвали скорую. Оказалось - сотрясение, и две недели ему пришлось провести в постели...
Вскоре после этого он бросил свою работу... Смешно - Заика полностью опустился, ни разу в жизни не попробовав героина. Одно только общение с игловыми доконало его... При встрече он назойливо просил нас хоть разок заглянуть к нему, но такие дружеские посещения не в ходу у нарков, нет, не в ходу! Потому что каких-то особых чувств по отношению к кому-нибудь нарки не могут испытывать, и потому что им всё время приходится бегать целый день в поисках денег и героина, и просто нет времени на что-либо подобное. Заика повторял нам, что заплатит, отдаст нам все деньги, как только они у него появятся. Но Детлеф объяснил ему, как дважды два, что наркоман, как бизнесмен, каждый день должен думать о кассе. Ни о каком кредите из симпатии или дружбы и речи тут быть не может...
Вскоре после того, как я стала проституткой, случилась радостная встреча. Это было на вокзале. Я стояла, караулила клиентов, как вдруг передо мной возникла Бабси. Бабси - та маленькая девочка, которая ещё пару месяцев назад стреляла у меня ЛСД в «Саунде»! Бабси, - тогда ей было двенадцать, - ушла в бомжи из-за проблем в школе, и успела-таки подсесть на героин, прежде чем её схватили и отправили обратно к бабушке...
Мы посмотрели друг на друга, быстро поняли, что к чему, обнялись ипоцеловались. Мы были так рады видеть друг друга! Бабси стала совсем тоненькой...
Ни груди, ни задницы. Но выглядела просто прекрасно... Её светлые, до плеч волосы были отлично ухожены, сама она была модно прикинута. И с первого взгляда мне стало понятно, что она на системе, и было неприятно смотреть ей в глаза - булавочные зрачки просто пугали меня. Но я думаю, что тот, кто не имел никакого понятия о наркоманах, тот ни за что не подумал бы, что этот прелестный ребёнок - злостный нарк. Бабси была невероятно спокойна. Ничего от этой обычной лихорадки других нарков, которым, как и мне, приходилось днями напролёт охотиться за деньгами и героином. Бабси сразу же сказала, что, мол, хватит мне тут унижаться, торчать на вокзале: она и порошком поделится и накормит меня!
Пошли наверх на галереи. О том, что мы обе сидели на гере и работали на панели, нам не надо было говорить - это было ясно и так, что тут говорить... Бабси, правда, всё никак не хотела колоться, откуда у неё столько героина и эти деньги. Сказала только, что дома её держат в ежовых рукавицах, с тех пор как понесло всё это. Ей нужно было каждый вечер являться домой не позже восьми и регулярно навещать школу. Её бабуля - старая карга - строго следила за этим...
Наконец я прямо спросила у неё, откуда героинчик-то, и она сказала: «А у меня постоянный клиент... Такой пожилой достаточно тип, но совершенно отпадный. Каждый день езжу к нему на такси. Денег он мне не даёт: платит чисто героином. Зарабатываю полтора грамма в день... Там у него есть и другие подруги, они тоже получают героином, но сейчас я в фаворитках. Справляюсь за час. Без траха, конечно! Только раздеться, пофоткаться немножко, поболтать, ну, и, да - по-французски... Повторяю, без траха, это даже не обсуждается!»
Постоянного клиента звали Хайнц... У него был канцелярский магазин. Я уже слышала о нём, что вот, мол, такой классный клиент, расплачивается сразу героином, и можно сэкономить на всей этой беготне. Я завидовала Бабси, потому что она, хотя ей и приходилось являться домой к восьми, могла хоть выспаться нормально и не знала всей этой безумной суеты: вокзал - клиент - деньги - дилер - сортир - снова вокзал...
У Бабси было всё, и даже лишний шприц. Эти одноразовые шприцы были в то время большой редкостью. Моя игла была уже настолько тупой, что приходилось затачивать её чиркалом спичечного коробка, чтобы вообще как-то пробить вену. У Бабси было полно новеньких машин. Она пообещала мне тут же три насоса и три канюли.
Пару дней спустя я встретила на вокзале и Стеллу - подругу Бабси, которая ещё раньше Бабси подсела. Объятия, поцелуи, дикая радость и восторг! Стелла, конечно, тоже сидела по полной... Дела у неё шли, правда, не так хорошо, как у Бабси. За два года до этого её отец погиб на пожаре, мать вместе со своим итальянским приятелем открыла кабачок и ушла в запой. Стелла постоянно прихватывала деньги из их пивной, и когда она свистнула пятьдесят марок прямо из бумажника мамкиного приятеля, это обнаружилось. С тех пор она не решалась вернуться домой и бомжевала, ночуя, где придется...
Мы сели на галерее и сразу заговорили о фраерах... Сначала Стелла рассказала мне всё о Бабси. Оказывается, та полностью опустилась. Её Хайнц - законченный придурок. Отвратительный, старый, жирный, потный мудак, с которым Бабси, конечно же трахается... Стелла говорила: «Ну нет, я бы так не смогла! Трахаться с таким типом?! Вообще с клиентом трахаться - нет, спасибо, это не для меня! Тут уж можно сразу начинать с черножопыми. Ну, отсосать - это я понимаю. Но трахаться - нет, никогда!» Меня потрясло, что с Бабси это так далеко зашло... В первый момент мне как-то не пришло в голову, с чего вдруг Стелла рассказывает мне всё это, но позднее я узнала от самой Бабси, что Хайнц раньше был постоянным папиком Стеллы. И Стелла точно знала, чего стоят эти полтора грамма! Впрочем, позже я узнала это и сама...
Мы сидели на галерее, болтали, и Стелла сказала мне, что она просто не представляет себе, как это я работаю здесь, на Цоо: «Да здесьже только самые опущенные шлюхи да их черножопенькие клиенты! Даже не знаю, как это ты на них смотришь вообще!» - сказала она мне.
Сама Стелла ходила на автопанель, точнее, на так называемую детскую панельку на Курфюрстенштрассе. Там работали почти сплошь одни наркоманки - девочки преимущественно тринадцати, четырнадцати лет. Я трепетала от ужаса перед автопанелью, потому что там и догадаться было невозможно, к кому же ты влезаешь в машину. И я сказала: «Нет, не знаю, автопанель - для меня это последняя тема... Вы же работаете там за двадцать марок. Отстой... Два фраера на одну дозу - нет, я сойду с ума!» Начали спорить... Мы спорили около часа, кто же из нас всё-таки больше опустился: я - на детской панели на Цоо или она - на детской панели на Курфюрстенштрассе. Сошлись мы в том, что Бабси, наверно уж, полный кусок говна, если трахается с этим своим старикашкой...
Вот таким вот разговором о нашей шлюхаческой чести началось это свидание.
Этот спор Стелла, Бабси и я продолжали вести каждый день в течение последующих нескольких месяцев. Речь шла о том, кто же из нас глубже увяз в дерьме, и каждая старалась доказать, что она ещё не так опустилась, как её подруги. А если мы встречались вдвоём, то третья заочно оказывалась самой мерзкой шлюхой во всём Берлине...
Конечно, мы постоянно размышляли о том, как бы приловчиться зарабатывать чем-нибудь другим... Мы со Стеллой настойчиво убеждали друг друга, что вполне можем обойтись и без этих грязных фраеров. Мы думали, что вполне реально настричь капусты, стреляя и приворовывая. В этом у Стеллы была куча полезных ноу-хау.
Так мы отправились в КаДеВе, чтобы опробовать на деле один их этих её супертрюков. Трюк применялся в женском сортире... Нужно было просто дождаться, пока паре бабушек не приспичит пописать. Как правило, они вешали свои ридикюли внутри на ручку двери, и когда они, через полчаса распутав свои корсеты, садились, наконец, на очко, нужно было просто резко дернуть ручку двери снаружи. Сумка падала на пол, и сквозь большой просвет внизу вытащить её было несложно. Бабуля, естественно, не решались выскочить в погоню с голой задницей, и пока они там зашнуровывали свои корсеты, мы были бы уже за всеми горами и морями...
Итак, мы окопались в дамском туалете КаДеВе, но всякий раз, когда Стелла командовала «на старт», меня брала измена, а ей одной не хотелось проворачивать такое дело. Тут нужно по меньшей мере четыре руки, чтобы быстрее прооперировать сумочку. Нет, я так не могла! Короче говоря, дамский сортир в Клондайк превратить нам так и не удалось... Мои нервы никогда не были достаточно крепкими для воровства, а тут я просто с ума сходила от волнения...
После нескольких неудачных попыток реализовать Стеллины разработки, мы решили вместе отсасывать, и я настояла на том, чтобы делать это на вокзале. Теперь мы занимались клиентом вдвоём. У этого метода была масса преимуществ. Одно преимущество по обоюдному согласию мы не обсуждали - каждая контролировала другую, то есть знала, как далеко та заходит с фраером. Кроме того, вдвоём мы чувствовали себя в большей безопасности, нас было сложнее задинамить при оплате, и мы могли себя хоть как-то защитить, в случае если фраер не хотел придерживаться обговоренных условий... Да и дело шло значительно быстрее вдвоём! Одна занималась фраером сверху, другая снизу - раз-два и готово!
С другой стороны, найти клиента, который мог бы оплатить двух девушек, было сложнее. А были и просто опытные клиенты, которые уже боялись связываться с нами двумя. Ведь вдвоём мы и сами могли запросто кинуть кого хочешь. Одна занималась, например, клиентом, а другая его бумажником... Стелле нравилось работать в паре. Она ходила то со мной, то с Бабси, потому что одной ей было не так просто склеить клиента, ведь она выглядела уже почти взрослой...
Больше всех на автопанели зарабатывала Бабси... Она работала там, ещё когда у неё был этот Хайнц, - просто чтобы помочь нам с героином... Она никогда не пользовалась макияжем, чтобы не старить своё «невинное детскоеличико». Без зада и без грудей, она в свои тринадцать лет, была именно той, кого клиенты ищут на детской панельке... Иногда она приносила в час с пяти фраеров до двухсот марок.
Бабси и Стелла скоро прибились к нашей с Детлефом компании. Теперь нас было шестеро: трое парней и трое девушек. Когда мы гуляли вместе, я хваталась моментально за Детлефа, а девушки брали под руку Бернда и Акселя... Нет, между ними никогда ничего не было, - мы были просто крутой командой, каждый мог прийти к каждому со своими печалями и горестями. Несмотря на все эти изматывающие споры по мелочам, которые в нашем распорядке дня, как и у многих других нарков, занимали огромное количество времени... Героиновая зависимость в этой фазе всеми своими сложностями и проблемами ещё скрепляла нашу дружбу, как цепями приковав нас друг к другу... Я не уверена, что среди нормальной молодёжи, которая не знает ничего о наркотиках, существует такая дружба, как среди наркоманов. И именно эта дружба, которая поначалу всегда возникает среди нарков, привлекает к их компаниям и других молодых людей.
С тех пор, как две девушки присоединились к нам, в наших отношениях с Детлефом стали возникать проблемы. Нет, мы любили друг друга как и прежде, но ссорились всё чаще. Теперь Детлеф нередко бывал очень раздражён тем, что я всё чаще провожу свободное время с Бабси и Стеллой. Это ему как-то не очень нравилось. Но расстраивался он, в основном, от того, я думаю, что не мог знать - с какими клиентами и куда я теперь хожу. Клиентуру я находила себе сама или через Стеллу и Бабси, и Детлеф принялся закидывать меня упрёками - я трахаюсь с фраерами! Короче, теперь он просто ревновал!
Да и я смотрела на свои отношения с ним теперь не так серьёзно, как раньше. Да, я люблю его, ну конечно, и всегда буду его любить! Но, с другой стороны, я была теперь независима от него. Мне больше не нужен был ни его героин, ни его защита.
Собственно, у нас были такие отношения, как в образцовом современном браке, о котором все мечтают, - полная самостоятельность партнёров. Мы так хорошо сработались с девочками, что часто делились героином между собой, если у одной было лишнее, а парни - те заботились о себе сами...
Но героиновая дружба наша всё же явно близилась к своему закату. От недели к неделе мы становились всё агрессивней. Героин и эта мясорубка на вокзале, ежедневная борьба за деньги, вечный стресс дома, прятки от родителей и постоянная ложь - всё это стоило огромных нервов. Агрессивность и раздражение накапливалось, и всё труднее становилось держать себя в руках.
Скоро я могла уже разговаривать только с Бабси, которая всё ещё оставалась самой спокойной из нас всех. Мы часто ходили отсасывать вместе. Купили себе одинаковые чёрные юбки с разрезом чуть не до пояса. Под юбками носили колготки на подвязках. Такие костюмы хорошо заводили клиентов. Чёрные колготки и наши ещё достаточно детские фигуры и лица...
Незадолго перед Рождеством семьдесят шестого года мой отец отправился в отпуск и разрешил нам с Бабси ночевать в его квартире, где оставалась только моя сестра. Мы разругались с Бабси в пух и прах буквально в первый же вечер. Мы так грязно и вульгарно поносили друг друга, что моя сестра, которая была младше меня на год, начала плакать от страха. Мы говорили на какой-то жуткой наркоманской фене, перемежая нарковский сленг шлюхаческими терминами. Сестра, конечно, не имела никакого понятия о моей двойной жизни, и только удивлялась - где это я нахваталась такого!
На следующее утро мы с Бабси снова были закадычными подругами. Так всегда: если ты выспался, проснулся и теперь медленно сползаешь с героинового прихода, то настроен удивительно мирно. В тот день мы решили с Бабси, что не будем вмазываться сразу с утра пораньше, а постараемся оттянуть удовольствие. Мы поступали так и раньше. Это было настоящим спортом - кто дольше продержится без дозы. Мы сидели и, истекая слюной в предвкушении дозы, говорили без умолку о том суперпорошке, который скоро приготовим. Мы были как две маленькиедевочки в рождественский сочельник накануне раздачи подарков...
Моя сестра быстро сообразила, что здесь происходит, и догадалась, что у нас с Бабси есть какие-то наркотики. Но, слава богу, она и подумать не могла, что мы жизнь отдали бы за дозу! Она думала, что мы это так - балуемся! Мы заставили её поклясться всем святым ничего не рассказывать ни папе, ни маме, и молчать, если неожиданно заявится кто-нибудь из родственников Бабси... Бабси держали дома достаточно строго и её бабушка с дедушкой или родители устроили бы невесть что, узнай, что она сидит на героине и сосёт на панели...
Бабси вынула из своего мешка бутылку уже почти створожившейся сыворотки.
Она была просто помешана на этой сыворотке и на твороге, жила практически на одном только твороге, да и мой рацион тоже не отличался разнообразием. Я ела творог, йогурты и пудинги и ещё венские баранки, что продавались на Курфюрстендамм. Кроме этого мой желудок уже ничего не принимал... Бабси пошла на кухню разводить свою сыворотку. Это было как священнодействие. Мы с сестрой сидели и с благоговением смотрели, чего она там делает, но сыворотка всё никак не створаживалась... Было ясно, конечно, что завтрак начнётся только после того, как мы с Бабси вмажемся!
Сил ждать, когда же этот чёртов творог будет готов, ни у меня, ни у Бабси уже не было, и мы не выдержали. Велели сестре накрывать на стол, а сами заперлись в ванной. Только мы задвинули защёлку, как вчерашняя склока вспыхнула с новой силой - нас понемногу начинало кумарить...
У нас была только одна более или менее пригодная машина, и я сказала, что сейчас, сейчас я быстренько вмажусь.
Бабси развернулась сейчас же на сто восемьдесят градусов: «Почему собственно именно ты?! Сегодня я первая! В конце концов - это же мой порошок!» Это меня взбесило. Я не могла больше мириться с тем, что Бабси всегда пыталась козырнуть тем, что у неё больше порошка, чем у меня. Я сказала: «Слушай, мать, у тебя это занимает целую вечность! Давай - я первая, и не говори ерунды!» Нет, ну серьезно! Этой девушке часто нужно было с полчаса, чтобы вмазаться. У неё почти не было вен. Когда она втыкала иглу, но кровь не шла, она раздражалась и начинала бессмысленно тыкать иглой куда попало под кожу и от этого раздражалась ещё больше... Ей просто не везло с этими венами, и она часами не могла пробиться!
У меня-то с этим всё было в порядке в то время. Если меня не колол Детлеф, - а он был единственным, кого я допускала к моим венам, - тогда я колола всё время в одну и ту же точку на локтевом сгибе левой руки. Всё шло хорошо, пока я не получила там тромбоз, а вена не превратилась в хрящ... Да, ну а позже я вообще уже не знала, куда втыкать...
В то утро я всё-таки пробилась к шприцу... Бабси разобиделась, я взяла баян, тут же вмазалась и через пару минут была готова. Это был по-настоящему ударный приход - кровь чуть только не задымилась! Мне стало жарко. Я подошла к умывальнику, напустила воды, окунула лицо и откинулась совершенно без сил.
Бабси сидела на краю ванны, казнилась и медленно приходила в бешенство. Ворчала в голос: «Говно, в этой хибаре никакого воздуху! Открой чёртовы окна!» Я сказала: «Знаешь, Бабси, тебе придется смириться с тем, что нет воздуха в хибаре. Не приставай ко мне!» Мне было абсолютно насрать, что там происходит с этой чувихой... Я вмазалась, героин был внутри, и всё было в порядке.
Бабси уже забрызгала всю ванную своей кровищей, но всё никак не могла найти нормальную жилу, и наконец, это совершенно вывело её из себя. Она закричала: «Чёрт, тут никакого света нет в этом проклятом сортире! Принеси мне свет!!! Принеси мне лампу из детской!» Мне было так лень плестись в детскую за лампой... Но она не прекращала визжать, и я испугалась, как бы сестра там не просекла, что у нас происходит. Я принесла ей свет... Как-то всё получилось и у Бабси. Она сразу успокоилась. Аккуратно почистила шприц и вытерла кровь с ванной и погрузилась в молчание...
Мы пошли на кухню, и я уже приготовилась наслаждаться творогом, но тут Бабси выхватила уменя тарелку из-под носа, прикрыла её рукой и принялась уплетать свой творог за обе щеки. Всю тарелку она впихала в себя, хотя ей было и трудновато с ней справиться! Потом она сказала: «Ну, ты знаешь уже, почему...» Да... Мы так хотели пожить вдвоём у моего папы, и первое же утро чуть не закончилось дракой. Просто так, из-за ничего... Но мы же обе были наркоманками...
Все наркоманы становятся такими, и это - надолго. Героин разрушает, героин стеной становиться между людьми... С нами тоже было так. И поэтому мы из последних сил старались держаться нашей компании. Мы были так молоды... Я всё ещё думала, что второй такой компании не существует в мире!
Наши ссоры с Детлефом становились всё отвратительнее. Физически мы полностью опустились. Я при росте в метр шестьдесят девять весила сорок три килограмма, Детлеф при метре семидесяти шести - пятьдесят четыре. Частенько мы чувствовали себя просто ужасно, и тогда нас всё нервировало и всё раздражало, мы становились друг другу неприятны и отвратительны. Мы пытались уничтожить друг друга. Мы били по больным местам. И, конечно, самым больным местом была наша работа, хотя мы давно старались смотреть на неё, как на самое обыкновенное дело.
Детлеф говорил тогда: «А ты что - думаешь, что я буду спать с подругой, которая трахается тут со всеми подряд на вокзале?!!» Я отвечала: «Да мне воняет уже, что тебя долбят в жопу!» И так далее и тому подобное...
Эти наши пикировки не заканчивались до тех пор, пока или я или Детлеф не чувствовали себя совершенно уничтоженными. Иногда мы просто рыдали после таких разговоров... А если нас ещё при этом и кумарило, то мы могли просто прикончить друг друга. И в общем-то, не становилось лучше оттого, что потом мы бросались друг другу в объятия, как дети... Я же видела, что мы опустились на самое дно, и ненавидела за это и себя, и девочек, и Детлефа. Просто каждому из нас хотелось верить, что как раз он всё ещё относительно в порядке. Глядя на девушек, я видела себя, как в зеркале, и понимала - какая же я дрянь... Мы ненавидели себя, собственную жизнь, и поэтому накидывались друг на друга, чтобы показать - другие-то ещё хуже...
Все эти мои нервы и вся эта агрессивность выплескивались, конечно, в первую очередь, на окружающих. У меня падала крыша, едва я только войду в метро и увижу там всех этих бабушек с их тележками для покупок. Тогда я влезала в вагон прямо с зажжённой сигаретой, и, когда бабки начинали возмущаться, я говорила им, что если что-то не нравится, они могут валить отсюда в другой вагон... Особое удовольствие мне доставляло занять место перед носом бабки. Ругательства, которые я при этом выкрикивала, приводили иногда к настоящему бунту в вагоне, и меня, случалось, со скандалом высаживали на воздух... Да меня и саму раздражало то, как я себя вела! И меня раздражало, что Стелла и Бабси ведут себя так же... Но, раз я не хотела иметь с этими обывателями в метро вообще ничего общего, то мне и плевать было на них.
Было абсолютно всё равно, что обо мне думают посторонние. Когда у меня начинался этот отвратительный зуд, когда чесалось повсюду, где одежда была тесной, я просто чесала там, где чесалось. Мне ничего не стоило, например, в метро снять сапог или задрать юбку до пупка, чтобы почесаться. Меня интересовало только, какого мнения обо мне наши люди из компании...
А рано или поздно любому игловому становится уже абсолютно всё по барабану, когда они уже не контачат ни в одной тусовке, потому что вообще не способны уживаться с людьми. Я знала некоторых старых нарков, которые кололись уже пять или даже больше лет и всё ещё были живы... У нас было странное отношение к старикам. Эти одиночки, с одной стороны, были для нас очень крутыми личностями.
Было неплохо иметь возможность сказать на сцене: вот мол, я знаю того и того из старых... С другой стороны, мы их презирали, - они ведь действительно опустились на самое-самое дно... Мы, молодые, их боялись. В этих стариках не оставалось уже ничего человеческого, действительно ни малейших остатков совести. Они моглитак врезать с плеча по своему брату-наркоману, если им нужен был дозняк, что мало не покажется. Самого дикого из них звали Левый - он был самым левым типом на сцене.
Дилеры, завидев его, убегали ещё быстрее, чем при полицейской облаве, потому что если ему везло поймать какого-нибудь барыгу, то он просто отнимал весь порошок и всё. Никто из дилеров не отваживался сопротивляться ему, ну а всякая мелюзга, вроде меня, приходила в настоящий ужас при одном только упоминании Левого...
Знакомство с Левым я испытала на собственной шкуре... Как-то раз, когда я только закрылась в дамском сортире, чтобы ширнуться, кто-то спрыгнул прямо на меня через перегородку. Левый! Я знала уже из рассказов, что это был его любимый приём - караулить у сортира, пока туда не зайдёт девочка с дозой. И я знала, каким грубым он может быть. Так, короче, я отдала ему мой шприц и дозу. Он сразу успокоился, вышел и остановился перед зеркалом. Он уже ничего не боялся в этой жизни...
Вогнал себе дозу прямо в шею. На всём его теле просто не оставалось ни одной здоровой вены - давно камыш шумел. Кровь лилась ручьём. Я думала, он попал прямо в сонную артерию... Его это впрочем, нисколько не волновало. Он просто сказал: «Ну и славненько!» - и отвалил.
По меньшей мере, мне было ясно, что так далеко я не зайду. Даже если захочу.
Чтобы так долго жить с героином, как Левый, нужно быть действительно очень серьезным типом, а я такой явно не была. Я же не смогла даже сумочки стащить у бабушек из КаДеВе...
В нашей компании речь шла всё больше и больше о работе. У парней были те же проблемы, что и у наc. Что говорить, это был не праздный интерес - тут мы могли практически помочь друг другу. Мы, девушки, делились между собой опытом общения с клиентами. Круг клиентов, которых мы обслуживали, со временем был очерчен достаточно чётко. И если для меня, например, какой-то клиент был в новинку, то возможно, что Бабси или Стелла уже имели с ним дело. И было неплохо знать их опыт.
У нас были достойные рекомендации клиенты, клиенты менее достойные рекомендации и совершенно противопоказанные. При оценке фраеров личные симпатии в расчёт не принимались. Нас совершенно не интересовало, что у него за работа, женат ли он и так далее... Обо всей этой личной чепухе, которую нам так любили поведывать клиенты, мы не говорили. Речь шла только о наших профессиональных преимуществах в общении с тем или иным из них.
Так, например, предпочтение оказывалось тем фраерам, которые панически боялись венерических болезней и работали только с резиной. Они, к сожалению, встречались редко, несмотря на то, что каждая девушка на панели раньше или позже ловила какой-нибудь геморрой и, - естественно, - боялась обращаться к врачу из-за наркотиков.
Преимуществом было, если клиент с самого начала ничего особенного не хотел - только по-французски. Тогда не приходилось часами торговаться с ним. Плюсом было и относительная молодость клиента, - если он не был так отвратительно жирен, если он обращался с тобой не как с куском говна, а всё-таки как с человеком, приглашал поесть, например...
Но самым важным критерием была, конечно, платежеспособность фраера: как много денег и за какую работу можно было с него стрясти. Неудовлетворительными признавались те фраеры, которые не придерживались договоренностей и внезапно силой и угрозами пытались затащить нас в пансион, где хотели получить добавочные услуги.
Самых отмороженных мы узнавали издалека... Тех, что пытались в конце силой отнять деньги обратно, говоря, что они, мол, недовольны качеством. От таких отморозков парни страдали ещё больше, чем мы.
* * *
Так начался новый, семьдесят седьмой год. Я практически не замечала, как летит время. Лето или зима, Рождество или Новый год - для меня все дни были одинаковы.
Особенностью Рождества было, правда то, что я получала в подарок деньги, и могла позволить себе сделать на одного или двух клиентов меньше. Всё-таки праздник! Да и слава богу - практически нереально было в праздники найти клиента...
Я была будтосовершенно выключена из жизни в то время.Я не задумывалась ни о чём. Я ничего не понимала и не воспринимала. Я была полностью зациклена на себе.
И я не знала, кто я. Иногда даже не знала, жива я ещё вообще или уже нет.
Почти ничего не могу вспомнить о том времени. Да там и не было ничего важного, что нужно было бы помнить. До одной субботы в конце января.
Тогда я пришла домой под утро. Не знаю почему, но у меня было очень хорошее настроение. Я легла в постель и представила себе, что я - молодая девушка, пришла с танцев, где встретила милого парня и теперь вот влюблена по уши. Да - теперь мне было хорошо только во сне, потому что там я была совершенно другой... Мне нравилось видеть себя этаким веселым тинейджером - таким же благополучным, как на рекламе «Кока-колы».
В полдень меня разбудила мама и принесла обед в постель. Она всегда приносила мне обед по воскресеньям, если я была дома, а не у Детлефа... Ну, я проглотила пару кусков... Я и вправду не могла уже есть ничего, кроме йогурта, творога и пудинга.
Отодвинув поднос, взялась за свой мешок. Мешок был весь изорван и искромсан, без ручек, повсюду дыры, потому что кроме шприца и сигарет, я запихивала туда ещё и куртку. Я была настолько ко всему равнодушна, что и не думала никогда пойти, например, взять себе новый мешок. Слишком безразлична к таким мелочам... Кое-как поднявшись, я прошаркала с мешком в обнимку в ванную - мимо мамы. Закрыла за собой дверь... В нашей семье никто, кроме меня, не закрывал дверь ванной.
Посмотрела в зеркало. Увидела там ввалившееся чужое лицо. Я уже давно не узнавала себя в зеркале. Лицо принадлежало не мне. Точно так же, как и совершенно отощавшее тело. Его я вообще не чувствовала. Оно уже не реагировало ни на боль, ни на что. Героин сделал его бесчувственным: тело не ощущало голода или даже высокой температуры. Отмечало только ломку...
Я стояла перед зеркалом и готовила. Меня особенно тянуло вмазаться, потому что сегодня у меня был просто убойный порошок... Обычный героин на рынке был белого или такого слегка коричневатого цвета, а этот мой сегодняшний порошок был серо-зелёным в яблоках. Это был особо грязный замес, но он давал без компромиссов яркий приход... Правда, страшно бил по сердцу, и поэтому нужно было быть особенно осторожным с дозировкой. Вгонишь чуть больше и - привет! Но сейчас меня пёрло, как маленькую, в предвкушения прихода.
Я воткнула иглу в вену, потянула, и шприц моментально заполнился кровью. Я пару раз профильтровала гадость, но она всё равно была страшно грязной. И поэтому это случилось... Игла забилась! Это, пожалуй, самое худшее, что может случиться с наркоманом. Героин-то уже смешался с кровью, а кровь - она быстро свёртывается!
Всё, делать нечего: деньги выброшены на ветер, так случается иногда!
Итак, игла забилась, и я не могла и капли вытрясти из машины... Нажала со всей силы, чтобы протолкнуть грязь сквозь иглу - ух, меня аж затрясло! Вот, вот - игла стала пропускать что-то! Я нажала ещё, чтобы добрать последние остатки, но иглу опять застопорило. Меня обуяла холодная ярость... Оставалось только восемь-десять секунд до прихода - а тут...! Я нажала со всей силы. Камера соскочила, и кровь разлетелась-разбрызгалась по всей в ванной...
Приход был страшен... Мне пришлось держать голову обеими руками. В сердце я чувствовала страшные спазмы. В голове грохотало, будто кто-то бил там кувалдой, кожу головы покалывало, как будто миллионом булавок. Левой рукой я не могла и пошевелить - её парализовало?
Когда я снова смогла двигаться, то первым делом взяла салфетки, чтобы смыть кровь. Кровь была повсюду в ванной: на умывальнике, на зеркале и на стенах. К счастью у нас всё было покрашено масляной краской, и брызги легко смывались. Я уже принялась за работу, но тут моя мама некстати начала ломиться в дверь, словно медведь какой-то. Она грохотала кулаками по двери и кричала: «Открой, пусти меня, почему ты вообще закрываешься! Что это за новые манеры?!» Я спокойно крикнула ей: «Заткнись, я уже выхожу». Я была на взводе: мнеказалось, что она нарочно именно сейчас меня нервирует, и в полной лихорадке отмывала кровищу. Наверное, в панике я не доглядела пару кровавых брызг и оставила салфетку в раковине. Я открыла, и мама ринулась, чуть не снеся меня с ног, в ванную. Ну да ладно, ничего не предчувствуя, я думала, что ей просто нужно срочно в туалет. Я пошла с моим мешком обратно в свою комнату, легла на кровать и вытащила сигареты.
Едва я успела прикурить, мама вбежала в комнату. Она заорала: «Ты... ты... ты принимаешь наркотики!!!» Я тихо сказала: «Что за ерунда, с чего это ты взяла?» Тогда она бросилась на меня и стала заворачивать мне руки. Я не сопротивлялась.
Конечно, мама сразу же увидела свежие воронки. Схватила мой мешок и вывалила всё его содержимое на кровать... Выпал шприц, пачка табака и целая куча пустых чеков. На фольге ещё была героиновая пыльца, и когда меня начинало долбить, а порошка не было, я ногтями соскребала эту пыль и кололась этим... Теперь всё это было вывалено на койку, и, таким образом, доказательств моей наркомании было просто от пуза... Впрочем, мама допёрла ещё в ванной. Там она нашла не только брызги крови и кровавые салфетки, но и сажу на ложке, в которой я готовила. Она уже немало прочитала в газетах о героине и легко смогла разобраться во всех находках.
Ну, я не стала отпираться. Я упала без сил на пол, хотя только что вогнала себе дозняк отменного М-порошка, зарыдала и не могла произнести ни слова. Моя мама тоже не говорила особенно. Её просто трясло. Она была в шоке. Наконец она вышла из комнаты, и я слышала, как она говорит с Клаусом. Вернулась она уже относительно спокойной и спросила: «Так что же, ничего с этим сделать нельзя? Ты что же - не хочешь бросить??» Я сказала: «Мамочка, я больше ничего не хочу так сильно в этой жизни, как бросить! Честно! Верь мне! Я так хочу отколоться - да ты не представляешь!» Она сказала: «Ну, хорошо, попытаемся вместе... Я беру сейчас отпуск и смогу быть всё время с тобой, и начинаем мы прямо сегодня!» Я сказала: «Это здорово! Только вот ещё одно дело... Без Детлефа ничего не выйдет... Он мне нужен, и я ему нужна. Он тоже хочет соскочить. Мы уже давно говорили об этом, уже давно. Мы так и хотели соскакивать вместе!» Тут моя мама совершенно сошла с лица и лишь тихо спросила: «А, Детлеф, он что - тоже?» Он ведь всегда очень нравился ей, она была рада, что у меня такой хороший друг. Я ответила: «Конечно, он тоже! А ты думаешь, я бы одна это делала? Да Детлеф просто не допустил бы этого! Как же я могу теперь бросить его одного?!» Мне вдруг стало хорошо. Меня до слез радовала мысль, что теперь мы наконец-то расстанемся с этим кошмаром... Чёрт возьми, мы ведь уже давно собирались отколоться! На маму, однако, было просто страшно смотреть... Она была совершенно зелёной, и я думала, что её сейчас хватит сердечный приступ - таким ударом оказалось для неё известие, что Детлеф - наркоман. Но, думаю, она была просто потрясена тем, как легкомысленно она вела себя последние два года. Так, теперь же её одолевали сомнения. Она хотела знать, как я добывала деньги на героин...
Понятно, она быстро дорисовала себе полную картину: наркотики, панель, клиенты, сутенёры и всё такое прочее...
Я бы никогда не решилась сказать ей правду... Я солгала: «Да как-то само набиралось... Ну, просила, там, пару марок у людей. Как правило - получалось. Ну, убирала там, сям - чего ещё-то?!» Больше она не спрашивала. И было видно, как счастлива она была получить ответ, который не подтверждал её самых худших опасений. И так уж, всего, что она узнала в это воскресенье, хватило бы, чтобы свалиться с инфарктом. Мне было просто безумно жалко её, и меня мучила совесть...
Мы, в спешке одевшись, тотчас выскочили из дома, чтобы найти Детлефа... На вокзале его не оказалось. Его не было и у Акселя, и тогда вечером мы поехали к отцу Детлефа... Родители Детлефа были в разводе. Отец - мелкий служащий. И он уже давно знал, что там с Детлефом. Моя мама накинулась на него с упрёками: почему он, зная обо всём, не сказал ей ни слова. Тут егоотец всхлипнул раз, всхлипнул два и чуть не разрыдался перед нами. Мысль, что его сын наркоман, а он ничего не может с этим поделать, постоянно мучила его... Ну, теперь-то он был рад, что моя мама хочет взять дело в свои руки! Он повторял всё время: «Ну, слава богу - теперь всё будет в порядке».
Папаша Детлефа обладал огромной коллекцией снотворных и успокаивающих средств, и я немедля реквизировала у него все эти препараты, сказав, что у нас нет валерона, и что выход без валерона будет зверски мучителен. Домой мы уехали с пятью упаковками мандракса, пачкой геметрина и горой валиума. Ещё по пути в метро мне пришлось закинуться целой пригоршней таблеток, так как ломка уже начиналась. Таблетки хорошо взяли, и я проспала всю ночь напролёт...
Утром Детлеф стоял в моей комнате. Отец нашёл его сразу после нашего ухода.
Детлефа уже круто гнуло, и меня сильно удивило, что он всё-таки не вмазался где-то по пути, а пришёл ко мне переломаться. Какой он всё-таки классный, подумала я! Он же наверняка знал, что у меня нет героина и быть не может. Детлеф сказал, что хочет быть вровень со мной, когда мы начнём.
Детлеф, как и я, действительно хотел бросить всё это. И теперь мы даже радовались, что дело обернулось таким образом. У нас не было ровным счётом никакого понятия - как и у наших родителей, впрочем, - что это полный бред, если двое дружбанов-наркоманов пытаются вдвоём слезть с иглы. Потому что рано или поздно один из них начинает снова, и второй колеблется только пока не узнает, что его друг вмазался. То есть, мы-то, возможно, и знали об этом, но предпочитали строить иллюзии. Нам всё время казалось, что у нас с Детлефом всё по-другому, чем у других. Да, в конце концов, мы не хотели ничего делать по одиночке, Детлеф и я!
До обеда мы держались на пилюлях в общем-то неплохо. Мы разговаривали друг с другом, рисовали себе нашу жизнь после откола розовыми красками и обещали друг другу стойко держаться в ближайшие дни. Несмотря на начинающиеся боли, мы были счастливы вместе, сидя у меня в комнате.
А днём это началось... Мы беспрерывно глотали таблетки и заливали их вином в огромных количествах, но ничего не помогало. Внезапно я почувствовала, что мои ноги совершенно не подчиняются мне. В подколенных впадинах было страшное давление, я боялась, что вены просто не выдержат и порвутся. Я легла на пол и вытянула ноги. Я пыталась то напрячь их, то расслабить, но мускулы просто не слушались меня. Тогда я руками прислонила ноги к шкафу... Это было ошибкой, потому что там они оставались несколько часов. Я просто не могла оторвать их от стенки шкафа. Я извивалась и каталась по всему полу, но ноги так и оставались на шкафу, как приклеенные.
Я совершенно взмокла от ледяного пота. Я тряслась и замёрзала, и этот пот лил по всему лицу, заливая глаза. Вонял он ужасно! Я понимала, что этот вонючий яд, которым было полно моё тело, выходит теперь наружу, и мне казалось, что я присутствую при изгнании чертей из себя самой...
Детлефу было ещё хуже. Он был в полной отключке в смысле головы. Трясся от холода, но вдруг снял свой пуловер и сел на стул около окна. Его ноги были в постоянном движении. Он будто бежал, сидя на стуле и мёртвой хваткой схватившись за его ножки. Его ноги, тонкие, как карандаши, в страшных конвульсиях постоянно ходили взад и вперёд. Каждую секунду он вытирал пот с лица, но пот этот лил литрами. Детлеф страшно кричал, извиваясь, как угорь и просто корчился от боли. Спазмы желудка. Это было похоже на агонию.
От Детлефа воняло ещё хуже, чем от меня, и в крохотной комнате нечем было дышать. Я часто слышала о том, как разрушается наркоманская дружба после удачного откола. Я думала, что всё равно люблю его - даже сейчас!
Детлефа вдруг оторвало от стула, он как-то добрался до зеркала в моей комнате, и уставившись в него, сказал: «Всё: я не выдержу! Я не перенесу этого! Нет, я просто не могу!» Я не отвечала. У меня не было ни капли сил, чтобы хоть как-то придать ему мужества. Я просто заставила себя не думать так же, как он, ипопыталась сконцентрироваться на каком-то глупейшем романе ужасов, лихорадочно перелистывала и рвала страницы газеты. Язык и горло пересохли до невозможности, рот при этом был полон какой-то едкой слюны. Я всё не могла её сглотнуть и зашлась в кашле. Чем судорожнее я старалась проглотить эту слюну, тем сильнее становился кашель, и вскоре этот кашель уже вообще не прекращался ни на секунду - я не могла дышать. Потом меня стошнило. Прямо на ковёр. Я блевала какой-то белой пеной. Я подумала, что меня рвёт прямо как мою собаку, если та обожрётся травой. Потом я вспомнила, что никакой собаки у меня уже нет... Кашель и рвота не прекращались.
Всё это время мама была в гостиной. Выглядела совершенно растерянной и беспомощной и не отваживалась зайти к нам в комнату. Каждые пять минут она выбегала в универмаг и приносила нам что-то, что мы даже не могли проглотить. Нормальный человек после такого продрых бы пару дней точно, не вставая с кровати, но моё тело было настолько загажено, что практически не реагировало на яд. Тело стало только немного спокойнее и улеглось на кровать. Около кровати поставили тахту, на ней уже лежал Детлеф. Мы не касались друг друга. Каждый был занят собой. Я была в каком-то полуобморочном состоянии. Я спала и в то же время знала, что сплю и всё равно чувствую все эти проклятые боли. Полусон перемежался полубодрствованием. Мне казалось, что мозг мой совершенно обнажён, и любой может прочитать все мои самые грязные мысли, и что теперь-то мама увидит, что за омерзительный кусок говна её дочь. Я ненавидела своё тело. Я была бы рада, если бы оно просто сдохло!
На сон грядущий я заглотила ещё пару таблеток. Нормальному живому существу этого хватило бы, чтобы навсегда откинуть копыта - я же только пару часиков вздремнула. Мне приснилось, что я собака, с которой все обходились очень ласково, а потом вдруг заперли в клетку и замучили до смерти. Ночью я проснулась оттого, что Детлеф махал руками, как вертолёт и больно бился при этом. Горел свет. Рядом с кроватью стояла миска с водой и лежала тряпочка - мама принесла! Я стёрла пот с лица и посмотрела на Детлефа.
Детлеф сучил ногами, будто ехал на велосипеде. Всё его тело лихорадочно двигалось, хотя казалось, что он крепко спит. Он часто и сильно бил себя, взмахивая руками.
Мне стало немного лучше. Появились силы вытереть грязь с его лица. Он ничего не почувствовал, а я знала, что и сейчас люблю его, как сумасшедшая. И когда позже я опять задремала, то почувствовала в полусне, как он меня обнимает и гладит мои волосы.
На следующее утро нам стало значительно лучше. Старое наркушеское правило, что второй день выхода - самый сложный, не сработало в нашем случае. Но это же был наш первый откол, и он всегда только наполовину так ужасен, как все последующие! В полдень мы даже смогли немного поговорить друг с другом.
Сначала о каких-то неважных вещах, ну а потом о нашей жизни после того, как всё это закончится. О нашем будущем... Наши планы уже не были такими наивными, такими мещанскими. Мы поклялись никогда больше не подсаживаться на героин, никогда не принимать ЛСД и колеса. Мы просто хотели вести мирную жизнь с мирными людьми. Сошлись на том, что будем курить гашиш, как в наше самое прекрасное время, разыщем старых наших друзей-анашистов. Они были такими мирными! Ничего общего с быдлом мы иметь не хотели, и решили, что контакты среди алкоголиков нам не нужны. Итак, решено: долой героин, переходим на гашиш...
Детлеф хотел опять найти работу... Он сказал: «Я просто пойду к своему бывшему шефу и скажу ему, что прошёл через всё говно и медные трубы, и теперь гарантировано чист. Мой шеф всегда относился ко мне с пониманием. Я снова буду учиться наводопроводчика!» Я говорила, что хочу засесть за парту, и, может быть, мне удастся даже получить аттестат.
Тут пришла мама и преподнесла нам настоящий подарок! Она была у своего врача, и тот выписал ей целую бутылку валерона. Мы с Детлефом приняли по двадцать капель, как и распорядился доктор. Мы старались экономно расходовать лекарство - его должно было хватить нам на целую наделю. Валерон взял хорошо, и теперь пережить откол нам казалось более реальным. Мама постоянно готовила пудинги, приносила мороженое - словом, выполняла каждое наше желание. Принесла нам гору чтива. Целую кучу комиксов. Раньше комиксы казались мне невыносимо скучными, но теперь мы с увлечением погрузились в рассматривание картинок. Мы никогда и ничего в своей жизни не читали более внимательно! Часами рассматривали каждый рисунок и хохотали до полусмерти над ними...
На третий день мы чувствовали себя действительно сносно, даже хорошо...
Разумеется, всё это время мы были как следует подвинчены. Продолжали глотать валиум и запивать его вином, и поэтому нам становилось всё лучше, хотя наши отравленные тела изо всех сил сопротивлялись расставанию с героином. На третий вечер выхода впервые за долгое время мы спали друг с другом. В последнее время нас, задавленных героином, тянуло к этому всё реже и реже. Мы лежали в постели и гладили друг друга, хотя наши руки всё ещё смердели этим омерзительным ядом.
Второй раз в жизни мы спали друг с другом чистыми. Это было невероятно - мы заметили, что уже очень долго мы не любили друг друга так хорошо, как в тот раз.
Собственно, уже на четвертый день мы могли бы подняться с кровати, но предпочли поваляться ещё три дня, предоставив матери возможность ухаживать за нами, а себе - спать, пить вино и жрать валиум. Мы сказали себе, что выход, в общем-то, не так уж и страшен, и радовались, что победили.
На седьмой день мы встали. Мама была совершенно счастлива оттого, что все трудности позади. Она счастливо нас расцеловала. Теперь, после всего этого кошмара, я относилась к ней совершенно по-другому. Да, я чувствовала что-то вроде настоящей признательности! И я снова была ужасно счастлива, что у меня был Детлеф. Я знала, что второго такого парня нет больше на земле! Как чудесно, что он, не раздумывая, решил откалываться со мной, и как здорово, что после всего этого наши чувства не разрушилась, как у остальных нарков, но стали ещё крепче!
Мы сказали маме, что хотим выйти погулять после недели, проведенной в душной комнате. Она разрешила нам. Мы вывалились из парадной, и Детлеф спросил: «Ну - а куда пойдём?» У меня идей не было, я посмотрела на него. Быстро стало понятно, что идти нам вроде как и некуда. Все наши друзья были наркоманами, а все места, где мы себя чувствовали своими, были героиновыми точками, ведь с гашишной сценой мы уже давно не контачили.
Мне стало как-то не по себе. У нас уже не было валерона, и это, пожалуй, было одной из причин, что мы стали беспокоиться и захотели на улицу. И теперь мы стояли, не зная, куда же двинуть, и от этого беспокоились ещё больше. Я неожиданно почувствовала себя абсолютно выкачанной, совсем без сил. Да - мы соскочили с иглы, и теперь не знали, куда деваться... Тогда мы просто пошли вперёд, ну и пришли на вокзал. Это случилось как-то автоматически. Мы двигались, как по невидимым рельсам, сами того не понимая. Ну, вот и пришли! Детлеф подумал и сказал: «Ага, мы, по крайней мере, должны сказать привет Акселю и Бернду! Они уже наверняка думают, что мы в тюрьме, на кладбище или ещё бог знает где».
Я с облегчением сказала: «Да, да, точно - расскажем им, как мы откололись! Может мы и их уболтаем!» Почти сразу мы встретили Акселя и Бернда. У них было порядочно с собой - хороший день на панели! Детлеф рассказал им об отколе. То, что мы это сделали, они оба сочли поистине великолепным! Потом Аксель и Бернд сказали, что идут домой - мазаться пора.
Детлеф посмотрел на меня. Я на него. Улыбнулись лишь... Я ещё подумала: «Это было бы полным бредом - в первый же день...» Детлефсказал: «Ты знаешь, время от времени, мы вполне можем позволить себе. Это же действительно прикольно - ставиться, пока не подсел. А чего - будем внимательно присматривать, чтобы не сесть! Потому что пережить второй такой откол - нет, это нереально!»
Я сказала: «Ну да, иногда ширнуться - это здорово. Мы же теперь знаем, что не позволим себе подсесть во второй раз...» Мозг ещё не работал, видимо... А меня даже через неделю после кумара тянуло вмазаться.
Детлеф сказал Акселю: «Можешь поделиться. При случае получишь всё обратно».
Аксель и Бернд сказали, что мы должны хорошенько подумать. Потом они сказали, что прямо на следующей неделе они тоже отколются, только сначала нужно найти валерон. Им очень понравилась эта идея - снова пойти учиться или работать, и лишь иногда ширяться.
Не прошло и двух часов, как мы вышли из квартиры и вот - снова нафаршированы под завязку и чувствуем себя, как на именинах! Прогуливаемся под ручку по Курфюрстенштрассе! О, это замечательное ощущение - ходить бешеным и никуда не торопиться - просто гулять! Теперь нам ведь не надо ломать голову, где взять героин на утро. Детлеф радостно сказал: «Да - с утра пару приседаний, и день начнётся нормально!» Нет, действительно, мы так и думали! Идиоты - мы решили, что эта неделя, полная боли, пота и блевоты, и есть настоящий выход. Чепуха - на самом деле мы всего лишь очистили наши тела от героинового яда! Это далось нам непросто: мы глушили себя валероном, валиумом и тому подобными вещами. Что должно последовать за этим, мы не знали и раздумьями на эту тему себя не обременяли. Мама моя была так же наивна, как и мы. Ей показалось, что все трудности у нас уже позади. Конечно, ничего другого ей показаться и не могло - откуда же ей было знать, что это только начало?
Но мы-то - мы-то могли знать! Мы-то ведь были знакомы с опытом других наркоманов, не раз пытавшихся выйти. Нет, мы просто не хотели серьёзно думать об этом! Мы всё же были очень ещё наивными детьми! И то, что мы пережили ломку, казалось нам выдающимся подвигом!
Почти четыре недели мы строго придерживались нашего плана. Никто из нас не ходил на панель. Мы вмазывались только, если кто-то оставлял нам, или у нас вдруг оказывались деньги. Вся разница была в том, что теперь мы, вместо того, чтобы работать и искать клиентов, каждую минуту искали спонсоров. Несознательно, конечно.
Эти недели были чудесным временем. Мне не надо было ходить в школу - мама хотела сделать мои первые чистые дни особенно радостными. Детлефу было разрешено и дальше жить у нас. Я узнала Детлефа теперь по-новому и любила его, пожалуй, ещё больше - больше, чем это было возможно! Он был беззаботным парнем, весёлым и каждую минуту полон всяких идей. Мы были просто двумя весёлыми подростками, - по крайней мере, старались вести себя именно так.
Мы ездили в Груневальд и подолгу там гуляли. Иногда брали с собой моих кошек и запускали их лазить по деревьям. Почти каждую ночь спали вместе. Всё было просто здорово! Иногда мы обходились по два дня без героина, иногда даже по три. И когда нам случайно доставался порошок, мы со всех ног бежали прочь с грязных героиновых точек. Больше всего нам нравилось гулять по Курфюрстендамм, мешаясь среди пешеходов и глазея на витрины. Может быть, мы хотели быть такими же обыкновенными пешеходами - ну, только чуть-чуть другими! Во всяком случае, мы хотели и себе, и другим показать, что мы не какие-то там заколотые нарки, даже если и были втёрты.
Под героином мы заваливались на обычные тинейджерские дискотеки, типа «Флэш» или «Биг Эден». Сидели там совершенно обдолбанные и думали: да мы почти как и все тут - нормальные ребята! Иногда мы на весь день оставались дома. Мы могли целыми днями смотреть в окно или просто говорить друг с другом. Собирали старые листья с больных деревьев, которые стояли перед нашим домом в Кройцберге.
Я высовывалась из окна так далеко, как только могла, Детлеф крепко держал меня за ноги, и я могла дотянуться до веток. Мы тискали друг друга, буйствовали, и иногдавели себя совершенно глупо. И мы ни разу серьёзно не говорили о нашем будущем.
Редко-редко мне приходилось задумываться. Только, если вдруг всплывала какая-то проблема, когда мы ссорились с Детлефом из-за какой-то мелочи. Я была не готова решать проблемы. Я просто делала вид, что проблем - их нету! - просто чтобы не сорваться. Тогда меня особенно тянуло вмазаться: я знала, что все проблемы исчезают с уколом...
Потом начались настоящие неприятности: Клаус, мамин друг, начал наезжать на Детлефа. Всё бубнил, что квартира слишком мала, чтобы устраивать тут ещё ночлежку для наркоманов. Мама не смогла ему возразить, и я опять оказалась бессильна. Это было примерно как в тот день, когда Клаус приказал выставить мою собаку. Одним ударом с этой прекрасной жизнью было покончено. Через три недели мне снова пришлось отправиться в школу, а Детлефу домой - спать!
В школе даже не заметили, что я отсутствовала три недели. Я и так уже давно потеряла всякий контакт со школой. Теперь у меня появилась новая проблема - курение. Если я была чистой, то выкуривала в день по четыре-пять пачек. Я курила одну сигарету после другой. И сейчас оказалось, что я просто не могу выдержать сорок минут без сигареты. Пришлось с уроков выходить в сортир на - перекур. Две сигареты. Я накурилась в этот первый день в школе до тошноты и блеванула в корзину для бумаг. В классе я решила больше не показываться.
Это был первый за три недели день, который я провела без Детлефа. Просто ужасно! И на следующий день я, повинуясь старому инстинкту, после школы отправилась на Цоо. Ну - мой Детлеф уже стоял там и ждал клиента!
Я не поняла прикола. Как это?! Опять? Стоит на омерзительном вокзале и ждёт омерзительного фраера?! Но Детлеф сказал, что у него ни гроша в кармане, и он не знает, что ещё делать. Оказалось, что Детлеф ночевал у Акселя и Бернда. Теперь он каждый день бывал на вокзале и каждый день ширялся. А я? Теперь, если я хотела видеть Детлефа, мне приходилось ехать на Цоо. А я хотела видеть Детлефа! Детлеф был моим единственным! Я не смогла бы жить без него. И снова почти каждый день я была на вокзале.
Мама Кристины:
В то воскресенье, когда я нашла следы крови в ванной и взглянула на руки Кристины, у меня словно пелена с глаз упала. Это был тяжёлый удар! Кристина выставила мне, так сказать, счёт за моё воспитание, которым я так гордилась! И теперь я увидела, как ошибалась - ошибалась только потому, что не хотела повторить ошибки своего отца!
А что? Когда Кристина, например, начала ходить в «Саунд», я, конечно, не была в восторге от этого, но и её подруга Кесси и другие ребята из «Дома» тоже постоянно ходили туда. Я сказала себе, ну хорошо, а почему бы и Кристине не побывать там разок. Ведь вся наша молодёжь стремилась туда! И я вспомнила обо всех тех безобидных вечеринках, которые отец запрещал посещать мне в детстве, и - разрешила.
С таким же великодушием я отнеслась и к её знакомству с Детлефом, с которым они познакомились в «Саунде». Детлеф произвёл на меня очень хорошее впечатление. Парень умел себя вести, у него были хорошие манеры и весёлый нрав.
В общем - чрезвычайно милый молодой человек. И мне показалось совершенно естественным, что Кристина в первый раз воспылала чувствами. Такой уж возраст!
Главное, думала я, что парень порядочный. Я ведь видела, что и Кристина ему очень нравится.
Если бы мне кто-нибудь и сказал тогда, что они уже в это время вместе балуются героином, я сочла бы его сумасшедшим. Потому что, кроме дочкиного увлечения Детлефом, я не замечала в её поведении ничего необычного.
Напротив, мне показалось, что Кристина стала намного спокойнее и уравновешеннее, тогда как раньше она была просто строптивой, упрямой и непослушной девчонкой. Даже в школе её дела пошли лучше. После школы мы часто созванивались с ней, и она рассказывала, чем занимается. Гуляет со школьными друзьями или встречает Детлефа с работы. Против этого я не возражала. В будние дни она обычно появлялась дома к ужину. И если запаздывала, то обязательнозвонила и приходила максимум на час позже. Иногда она ещё ходила в «Дом», или встречалась с друзьями, - так она говорила.
Она снова помогала мне по хозяйству, и я ценила это, поощряя её подаренной пластинкой или лишней парой марок на карманные расходы. Моему другу Клаусу это казалось ненормальным. Он говорил, что я должна и о себе подумать. Кристина, мол, меня только использует. В определённом смысле он был, вероятно, прав. Но у меня всегда было такое чувство, что я обязана сделать для неё что-то особенное, чтобы возместить ей этот очевидный недостаток заботы и ласки.
Мой друг был также против того, что я позволяю ей ночевать у подруг. Он просто не верил, что она действительно спит у них. Но шпионить - не мой стиль. Так постоянно поступал мой отец: шпионил за мной, хотя я и не делала ничего плохого.
Однажды Кристина рассказала мне, что они переспали с Детлефом. «Мамочка, - сказала она, - он был так ласков со мной, ты себе даже представить не можешь!» Теперь мне стало понятно, почему она так хотела ночевать у «подруг» по выходным!
Но это случилось лишь однажды. И что с того - это же вполне нормально! Я и дальше думала, что всё в порядке. С той поры я время от времени разрешала ей ночевать у Детлефа.
Да и как бы я могла помешать им спать друг с другом? В газетах и по телевизору психологи постоянно подчёркивали, что сегодняшняя молодёжь созревает быстрее, и что не надо пытаться подавлять их сексуальность. Ну и я тоже так думала!
У Кристины всё же был постоянный друг. Другие девочки по соседству ходили сегодня с этим, а завтра с тем. Поэтому постоянные отношения с Детлефом меня даже успокаивали.
С другой стороны, если говорить честно, всё это иногда казалось мне сомнительным. Прежде всего, её новые друзья и подруги, с которыми она познакомилась в «Саунде». Она рассказывала мне, что некоторые из них принимают наркотики. О героине она, правда, не говорила. По её словам, они курили гашиш и ели «кислоту». Он живописала мне совершенно ужасные картины, говоря, например, что её подруга Бабси - законченная наркоманка. Но она рассказывала об этом с таким отвращением, находя это настолько отталкивающим, что мне просто не пришло бы в голову, что и она сама так делает!
Тогда я спрашивала: «Зачем же ты вообще общаешься с такими людьми?» Она говорила «Ах, мамочка, мне их так жалко! Никто не хочет с ними общаться! Они просто рады, если с ними поговоришь. Им же нужна помощь!» А ведь Кристина всегда была готова помочь. Сегодня я знаю, что тогда она говорила о себе: это ей нужно было помочь!
Как-то вечером среди недели она пришла домой только в одиннадцать. Сказала: «Мамочка, не ругайся, пожалуйста! Мы были с людьми в наркологическом центре».
Я спросила: «А что случилось?» «Да, мы там разговаривали, хотели помочь им завязать с наркотой!» - и потом она ещё добавила: «Если я вдруг стану наркоманкой...», - и вдруг захихикала. Я, шокированная, посмотрела на неё. Она сказала: «Да нет, это я просто так. Со мной всё в порядке!» «А с Детлефом?» - спросила я. «Дурацкий вопрос, да это даже представить невозможно!» Это было зимой семьдесят шестого года. С тех пор у меня было нехорошее чувство, но я всё старалась забыть о том разговоре. Своего друга я тоже не слушала. Он, между тем, готов был спорить на любые деньги, что Кристина принимает наркотики, но я не давала её в обиду. Никто же признается так просто, без разговоров, что всё напрасно, что ты не справилась как мать! Моя дочь не делает этого! - и тут я просто не отступалась.
Я, правда, попыталась взять Кристину на короткий поводок. Но когда я говорила: «Ты будешь дома к ужину!» - а её не было, я ничего не могла сделать с этим. Где мне искать её в этом городе? То, что она одна ездила на Цоо, я не могла бы и предположить. Я радовалась, когда она звонила в половине девятого и говорила: «Мамочка, не беспокойся! Я сейчас буду». Я просто не справлялась больше с Кристиной...
Иногда, она, конечно, придерживалась моих запретов. Тогда она гордо говорила по телефону подруге: «Нет -сегодня мне нельзя. Я остаюсь дома». Как будто это не имело никакого значения для неё. В этом было противоречие. С одной стороны, она часто хватала через край, выходила из всех рамок приличий, дерзила невероятно.
С другой стороны, она относилась ко мне с должным уважением, когда ей говорили, что можно, что нельзя.
И вот в конце января семьдесят седьмого года наступил момент истины! Это было ужасно! Мне надо было в ванную. Дверь была закрыта. Кристина была внутри и открывать не собиралась. В этот момент я уже была уверена. И одновременно мне стало ясно, что уверена-то я была всегда, но всё это время просто обманывала себя. А иначе... - иначе я не смогла бы внезапно догадаться, что там происходит за дверью!
Я стала барабанить в дверь, но она всё не открывала. У меня просто буйное помешательство началось! Я ругалась, я молила - открыть, наконец, дверь! И вот дверь открылась, Кристина пулей вылетела вон. В ванной я нашла закопчённую ложку и брызги крови на стенах. Достаточно красноречивое подтверждение! Я знала это всё из газет. Подошёл Клаус, спросил: «Ну - а теперь ты веришь?» Я вбежала в комнату вслед за ней. Спросила: «Кристина, что ты делала там?» Я была совершенно убита. Меня трясло. Я не знала, что мне - зареветь, завыть или заорать. Нет - сначала надо было поговорить с ней, а она только плакала, разбивая мне сердце: не могла и взглянуть на меня. И я спросила: «Ты кололась героином?» Она не отвечала. Ревела навзрыд и просто не могла вымолвить ни слова. Тогда я силой завернула ей руки, и - вот тебе! По обеим сторонам - следы от уколов!
Особенно ужасно они не выглядели. Совершенно нет! Только две, три дырочки - под ними свежий укол. Он один был ещё достаточно красным.
И тогда она призналась, вся в слезах. Я в тот момент только подумала: «Ну всё - я должна умереть!» Лучше бы я уже давно умерла! Я так отчаялась, что вообще не могла включить голову. Я совершенно не знала, что делать. Тогда я спросила у неё: «Что будем делать?» Этот вопрос я задала Кристине! Я была совершенно беспомощна!
Да, это был тот самый удар, от которого я так долго старалась увернуться. И это было именно то, что я так старалась выпустить из виду. Но я же действительно не знала, как выражаются симптомы! До того момента у меня и вовсе не было формальных причин подозревать Кристину. Как правило, она была очень живой и весёлой. Иногда, правда, стремилась побыстрее исчезнуть в своей комнате, если приходила домой слишком поздно. Но я относила это на её угрызения совести из-за опоздания.