Глава 25 Горящие мосты
Вернувшись домой к вечеру, он переоделся и сразу запустил скайп, чтобы рассказать о произошедшем Юре. Тот ответил быстро, а выглядел плохо: помятый, небритый, с мешками под глазами.
— Мог бы предупредить, — сердито буркнул он. — Подожди, я принесу подушку.
Не выключая видео, он вышел из кабинета. Володя пару минут разглядывал знакомые стены, пока Юра не вернулся с подушкой. Он бросил ее на стол, прямо перед монитором. Положил на нее руки, а на них — голову.
— В чем срочность? — спросил, исподлобья глядя на Володю.
— Я рассказал матери о нас.
Юра приподнялся, удивленно уставился на него.
— В каком смысле?
— Теперь она знает, что я не вылечился и что у меня есть ты. — Чтобы скрыть волнение, Володя с деланым равнодушием пожал плечами.
— И как она? Как отреагировала? — Юра нахмурился и снова уронил голову на руки.
— Она догадывалась. Оказывается, все это время пыталась вывести меня на признание.
— И как ты меня представил? Как жениха? — спросил Юра. А получив в ответ от Володи кивок, слабо улыбнулся. — Ух ты. То есть теперь я официально не чужой для тебя. Такое странное ощущение.
Володя тоже улыбнулся.
— Да. Я показал ей твои фотографии. Случайно чуть не сунул провокационную фотку из клуба.
— Это какую? — Юра прищурился.
— Вот. — Володя открыл фотографию и показал Юре.
— Не могу разобрать, не видно ничего. — Тот покачал головой. — Ну да ладно.
Убирая телефон на место, Володя еще раз взглянул на снимок и не смог отвести взгляда. Каким счастливым был там Юра: танцующий, улыбающийся, ухоженный, в окружении своих друзей. На фото он казался куда более настоящим, чем сейчас. Но Юра должен быть таким всегда! Без мешков под глазами и недельной щетины, без запаха перегара и сигареты в зубах, в любимых обтягивающих штанах и приталенной рубашке, с сережкой в ухе. И чтобы чертов Йонас, давясь ревностью, издалека смотрел на него. И чтобы Володя был рядом, танцевал вместе с Юрой в свете софитов.
Вялый голос Юры вырвал Володю из размышлений:
— Володь, а ты как? Я ведь даже и не интересовался ни разу.
— В каком смысле?
— В смысле, теперь все знают о тебе…
— А это… я пока не понял. Пока слишком зол, а злоба не дает пожалеть и раскиснуть, — сказал Володя, а сам подумал, что просто не имеет права раскисать. Сейчас, когда Юра ослаб, он должен быть сильным вдвойне.
Юра вздохнул.
— Плохо, что тебе пришлось признаться таким образом. Я имею в виду, что ты не сам решился, а… — Неожиданно громкий звонок телефона не дал Юре закончить мысль. — Сейчас, — глядя на экран, буркнул он и стремительно вышел из комнаты, а вернулся спустя несколько минут, бледный и взволнованный. — Звонил заказчик. Завтра еду показывать все, что есть.
— Ты, главное, не нервничай, — Володя начал было успокаивать его, но Юра грубо перебил:
— Давай завтра поговорим. У меня до утра осталось слишком мало времени. Некогда совсем.
— Хорошо, жду звонка, — опешил Володя.
Положив трубку, занервничал и сам — Юра так торопился, будто собирался написать весь спектакль до завтра. Неужели у него настолько мало материала?
Они не договорились, во сколько созвонятся. Володя не успел предупредить о беседе с Ангелой в одиннадцать, но решил не беспокоить его лишний раз — утром тот все равно будет занят с заказчиком.
Из-за волнения перед предстоящей встречей с психоаналитиком Володя не смог выспаться. Он проснулся в четыре утра, проворочался в кровати до полшестого, думая то о здоровье Юры, то о теме разговора с Ангелой. А тема была неприятная: его гиперопека.
Во время пробежки с Гердой он то и дело досадливо вздыхал — идея общаться с Ангелой на такую тему казалась ему очень глупой. Ну о чем Володе ей рассказывать, когда уверен, что никакой мании контроля у него нет? Тем не менее раз он дал обещание Юре, то должен был его выполнить.
Казалось, Володя все продумал. Но теперь понял, что совершенно не готов.
До звонка Ангелы оставалось не меньше полутора часов, и Володя поднялся в кабинет Юры — его будто магнитом тянуло в эту опустевшую комнату. Сел за стол готовиться к сеансу, вырвал из ежедневника несколько листов, принялся записывать, что хотел рассказать.
Решил, что в первую очередь расскажет о Юрином мнении, будто Володя слишком сильно его опекает и маниакально контролирует жизнь. Ангела, наверное, спросит, как именно Володя это делает. И что ему ответить?
Под пунктом номер один Володя записал: «Я лишаю его финансовой независимости. Но это мой дом, я имею полное право купить что-то в него, ни у кого не спрашивая разрешения». Он перечитал написанное, удовлетворенно кивнул и продолжил: «Во-вторых. Я боюсь отпускать его в Харьков одного, потому что он слишком необычно выглядит для местных. Но Юра говорил мне, что многие смотрят на него осуждающе и ему самому это неприятно. В-третьих. Я запрещаю ему пить. Но в его случае это действительно опасно для здоровья».
Он написал еще несколько причин, но для каждой нашел свое объяснение, свое «но». А главным «но» здесь было последнее: «Но, если Юра жалуется на все это, значит, видимо, прав он, а не я. Какими бы ни были мои аргументы, как бы я ни объяснял причины своих поступков, Юру это беспокоит, Юре это мешает».
Володя справился с этим списком довольно быстро и только принялся его перечитывать, как с первого этажа послышалась мелодия вызова в скайпе. Володя взглянул на часы — десять утра. Слишком рано для чьего-либо звонка. Нахмурившись, Володя встал с места и не спеша пошел отвечать. Он было решил, что ему послышалось или позвонили случайно: с работы набрали бы по телефону, а Ангелу он ждал только через час.
Но звонок был от абонента YuriKo. Без предупреждения и сразу с видео. Володя напрягся — раньше Юра никогда так не делал — и, ожидая, что увидит кого угодно, но не Юру, ответил.
В окошке скайпа появилось темное размытое изображение, статичное, будто фотография. Вскоре оно стало четче, обрисовались уже привычные стены кабинета и сам звонящий. Это действительно был Юра. Причесанный, гладко выбритый, одетый в белую рубашку. Но, как ни странно, он правда не двигался и молча смотрел прямо перед собой. То, что это не картинка, а живой человек, свидетельствовало лишь одно: Юра моргал.
— Привет, — настороженно, чуть ли не шепотом произнес Володя. Юра пугал его своим поведением, молчанием и, главное, выражением лица. На нем, будто на кукольном, не было ни единой эмоции, он будто спал. — Юра? — позвал Володя. — Ты слышишь меня?
— Да, — одними губами ответил тот.
— Что случилось?
— Все, что я написал, плохо и никуда не годится. Это надо выбросить, — ответил он ровно и безэмоционально, будто робот.
От его механического голоса по спине Володи побежали мурашки.
— Кто так решил?
— Заказчик. Сказал, что если не переделаю все полностью, вообще все, то расторгнет контракт. Дал месяц. На весь спектакль. — Он судорожно вздохнул.
Но его вздох порадовал Володю, ведь это была настоящая эмоция живого человека, а не голограммы.
— Как ты, Юр? С тобой… — Он хотел спросить, все ли в порядке, но сам видел, что нет. — Ты ничего с собой… — начал было Володя, но осекся.
Юра снова вздохнул, но вдруг улыбнулся.
— По-твоему, я совсем дурак?
— Нет. Конечно, нет. Просто я очень боюсь за тебя!
— Я понял, — сказал Юра и посмотрел прямо в камеру. — Володя, сейчас я не готов говорить. Не обижайся, ты тут ни при чем, но, пожалуйста, не звони мне какое-то время. Я сам позвоню тебе, ладно?
— Что я опять сказал?.. — вырвалось у Володи.
Он старался сохранять самообладание, но не мог — он никогда прежде не видел Юру таким.
— Ничего, — бросил Юра. — Мне нужно время прийти в себя. Пока. — И положил трубку.
Володя так и замер с открытым ртом.
Только изображение пропало с экрана, как все эмоции разом обрушились на Володю. Страх за Юру, жалость и любовь к нему перемешались со злостью к заказчику, ненавистью к себе и Юриной депрессии. Чувства — словно какофония звуков, оглушающие, нечитаемые — ударили не только по душе, но и по телу. У Володи одновременно заболело все: спина заныла будто под тяжким грузом, виски сдавило так, что казалось, вот-вот полопаются глаза, а по груди словно полоснуло ножом.
Володя перевел взгляд на лежащий на столе телефон и тут же схватил его. Юра запретил ему звонить, но про сообщения не говорил ничего.
«Юра, прости меня! Я понимаю, что ты наверняка ждал других слов, но я не умею читать твои мысли. Я не знаю, что сказать, чтобы облегчить твое состояние, но очень хочу это знать», — отправил Володя и стал ждать ответ.
Не замечая течения времени, он просто сидел на месте. Не выпускал телефон из рук, не отводил от него взгляда и ждал до тех пор, пока слишком резкий звук не заставил его вздрогнуть. Источником этого звука был ноутбук — в скайп звонила Ангела.
Володя нервно хохотнул — ну уж нет, сейчас он точно не готов говорить с ней. Он взял мышку, потянулся к кнопке отбоя, но остановился — когда еще говорить с психоаналитиком, если не сейчас? Когда врач будет Володе еще нужнее? Именно сейчас — в тот самый момент, когда стресс отзывается болью во всем теле, когда руки сами тянутся включить воду, а в мыслях только одно: может ли Юра сделать что-то с собой?
Володя ответил на звонок, и в мониторе будто вспыхнули живым огоньком рыжие волосы.
— Как ваши дела сегодня? — спросила Ангела, приветливо улыбнувшись.
— Плохо.
— Что вас беспокоит?
Володя попытался, как всегда, трезво сформулировать в голове причину этого самого беспокойства. Но после разговора с Юрой внутри будто что-то надломилось. Все испытанные в последние дни эмоции Володя хранил внутри себя, не позволяя им выйти наружу. Копил их, набрал целое море и огородил стеной, будто дамбой. Но простой вопрос, заданный дружеским тоном, стал последней каплей — и эта стена, не выдержав напора, рухнула. Володю будто прорвало.
— Юра, кто же еще. В последнее время все мои мысли только о нем. Я совершил огромную ошибку, отправив его домой. Я знаю, как это исправить, но теперь сомневаюсь в себе. Ведь если я так ошибся сейчас, то могу сделать то же самое в будущем.
— Что именно вы сделали? — Ангела внимательно посмотрела на него.
— Я не просто оставил человека в депрессии одного. Я поступил еще хуже: намеренно отправил Юру подальше от себя. Огородился от негатива километрами, мол, нет человека рядом — нет проблемы. Я будто избавился от него.
— Вы должны понимать, что Юра — живой человек со своей волей. Но вы говорите так, будто это решение зависело только от одного человека — от вас.
— Я знаю. Да, вы правы. Я никогда не думал так, но ведь именно так и поступал… Все из-за моего маниакального стремления брать ответственность на себя и недоверия. Когда Юра жил здесь и ему только начинало становиться плохо, я старался ему помочь. Но не смог найти выхода из той ситуации, потому что пытался изменить все вокруг. Но не себя. И ведь тогда я даже не подумал, что катализатор Юриной болезни не гомофобное общество, а я!
Володя никогда в жизни никому не выдавал все свои беспокойства разом и, даже беседуя с психоаналитиком, усомнился, уместно ли так себя вести. Но Ангела не подала виду, что он делал что-то неправильное. Наоборот, кивнула и поддержала:
— Я не имею права говорить с вами о течении его болезни — это врачебная тайна. Но мне бы хотелось успокоить: не думаю, что в данном случае причина Юриной болезни — это вы. Даже ссоры с вами вряд ли могли сильно повлиять на его здоровье.
Володю обнадежили ее слова, но он все равно возразил:
— Да, но я мог усугубить его депрессию. Отправляя его в Германию, я искренне верил, что так ему будет лучше, но теперь жалею. Теперь я боюсь за его здоровье и даже жизнь. — Володя резко остановился.
Он взял телефон в руки и, извинившись перед Ангелой, что отвлекся, набрал сообщение Юре: «Напиши мне хотя бы одну букву, чтобы я просто знал, что ты жив». Но удалил текст — такие слова могли оскорбить его. И Володя отложил телефон — он должен научиться ему доверять даже в такие тяжелые моменты.
— Раньше я думал, что у него просто творческий кризис. А теперь окончательно запутался и не понимаю, что причина, а что — следствие. Но я все равно виноват, похоже, отношения со мной токсичны. Юра и сам говорил, что я слишком его контролирую. Теперь я это понял и готов попробовать измениться. Стать лучше. Ради него. И ради себя.
— Как вы считаете, почему Юра так думает? — спросила она, всем своим видом показывая, что готова внимательно слушать.
А Володя еще раз спросил себя, стоит ли рассказывать ей все. Но ведь другого выхода у него нет. Дальше говорил только он, Ангела лишь изредка задавала наводящие вопросы. Она не судила ни его, ни Юру. Она не просто слушала, а казалось, действительно слышала его, принимая во внимание каждое слово. Володя чувствовал себя странно: ему было очень приятно рассказывать о себе и их отношениях с Юрой, пусть не вдаваясь в слишком интимные подробности, но в то же время ничего не утаивая.
Закончив разговор, Володя не смог вспомнить подробностей, но с удовлетворением осознал, что впервые в жизни рассказал кому-то о глубине его чувств к Юре. Да, когда-то он рассказывал Игорю их старую историю, но не теми словами, не с такой честностью.
Ангела не поведала ему ничего нового, но только потому, что Володя и сам знал, что теперь делать. От разговора на душе полегчало, а боль, еще час назад терзавшая все тело, прошла. Прощаясь с Ангелой, Володя сам попросил записать его на еще один прием.
Оставшись в тишине и одиночестве, он снова схватил телефон и открыл ICQ. В списке сообщений мигало новое — от Йонаса. Тот, как и обещал, прислал контакты Юриных друзей, но Володя отмахнулся и закрыл окно, забыв поблагодарить. Его волновала лишь переписка с Юрой.
Они не должны быть порознь! Раз Юре невыносимо находиться здесь, то Володя может хотя бы попробовать пожить в Германии. Рядом с ним, вместе с ним. Пусть он пока не приготовился к переезду в другую страну, но все же решил, что пойдет на это. Принесет эту жертву, ведь Юра тоже ее принес — переехав ради него в Харьков. И теперь настало время сделать то же самое ради любимого человека — уехать к нему насовсем.
Тем более что в Германии Юра поможет ему освоиться. Правда, сейчас тот настолько ослаб из-за болезни, что выходило наоборот: Володя должен был ехать к нему на помощь. Но, может, это не так уж и плохо? Может, получится обернуть ситуацию в свою пользу? Стресс заставит Володю собраться с силами и запустит механизм адаптации, чтобы как можно быстрее приспособиться к новой жизни
Как бы ни было страшно, Володя справится с трудностями. Они справятся. Вместе.
Судорожно вздохнув, он написал:
«Юра, меня все это достало. Я решил: заканчиваю дела в Харькове и лечу к тебе. Уже еду в аэропорт брать билеты на эти выходные».
Юра ответил удивительно быстро:
«Если опять на две недели, то давай лучше в августе, как собирались».
Володя вздохнул. Он может приехать к Юре погостить хоть на год, но проблемы это не решит. Нужно менять жизнь кардинально.
Володя написал ответ и, не перечитывая, быстро отправил — чтобы не успеть передумать:
«Не на две. Надолго. Насколько именно — решать тебе. В Украине у меня нет ничего важнее тебя. Странно, что я осознал это так поздно».
Володя мог бы заканчивать с делами не один месяц. Причины оставаться в Харькове всегда найдутся — постоянно будут появляться новые задачи и проблемы. Поэтому Володя решил сделать то, чего не делал никогда: бросить все и сразу. Не дожидаясь ответа Юры, он взял загранпаспорт и сел в машину.
Купив билеты, из аэропорта Володя направился в центр, чтобы избавиться от последнего бремени: сообщить маме об отъезде.
Она была самым главным «но», которое препятствовало его будущему с Юрой. Но теперь мама знала все, а значит, исчезло и то препятствие. Оставалось лишь сказать. Мама, конечно, ужасно расстроится, наверняка заплачет, а потом, когда Володя уедет, ей станет еще более одиноко, чем сейчас. Но у нее хватит мудрости и любви к сыну, чтобы отпустить его, — в этом Володя не сомневался.
Пока ехал в родительский дом, успел придумать, как она будет жить без него. Но, вспомнив слова Ангелы, заранее одернул себя: «Нет, я не буду настаивать, я просто предложу ей переехать в „Ласточкино гнездо“. Просто предложу».
Мама приняла новость стоически.
— Ты же будешь сюда приезжать? — тихо спросила она.
— Конечно, — кивнул Володя.
— А как же собака? Ее ты тоже увезешь?
— Увезу, но попозже, когда буду уверен, что у нас с Юрой все получится. Я узнал, что собак перевозят в багажном отделении самолета, и не хочу подвергать ее лишнему риску, возя туда-сюда.
— Мне оставишь? — Впервые за этот разговор мама оживилась.
Она всегда мечтала завести большую собаку, но отец был категорически против держать ее в квартире.
— Да, но потом все равно заберу. Хотя ты сможешь завести себе свою, — рассудил Володя. — А вообще, знаешь, мам, было бы хорошо тебе переехать в «Ласточкино гнездо». Природа, прекрасный воздух, огромный двор. Ты могла бы разбить цветник и огород, как всегда мечтала. К тому же у меня есть соседка Татьяна. Замечательная женщина, вы могли бы с ней подружиться. — Произнеся заранее заготовленную речь, Володя усомнился, не слишком ли ультимативно она прозвучала, поэтому добавил: — Если захочешь, конечно.
— Ну, наверное, так и поступим, — неуверенно протянула она.
— Так что, мам, благословишь меня?
Та вздохнула.
— Не хочу говорить, что ты не оставляешь мне выбора. Но ты мог бы уехать, вообще меня не спрашивая. Конечно, я тебя благословляю. Но не просто так. Я потребую две вещи: во-первых, перед отъездом ты должен познакомить меня с твоим Юрой. Имею же я право знать, из-за кого весь сыр-бор. А во-вторых… — начала мама серьезно, но вдруг остановилась, с надеждой посмотрела на него и, растеряв всю строгость, протянула: — Вы же пригласите меня к себе погостить?
Услышав ее последнее «требование», Володя рассмеялся.
Он остался у нее на несколько часов. Пусть поговорили они хорошо, настроение не улучшилось — тревога за Юру не отпускала. Тот так и не ответил ему на последнее сообщение.
Разумеется, мама заметила его состояние и, провожая, сказала:
— Ни о чем не беспокойся, сынок. Все наладится. Как говорится, все перемелется — мука будет.
* * *
Мама не ошиблась. И правда — перемололось. И правда, от Володиных преград ничего не осталось, лишь мука. Последнее препятствие рухнуло. Но предстояло попрощаться с еще одним важным в его жизни местом — офисом.
Володе казалось, будто после себя он оставил здесь одни руины, ведь события последних дней уже стерли его прошлую жизнь в пыль. Он находил подтверждения этому во всем: в тишине улицы, в пустоте офиса. Будто людей не было не потому, что уже восемь вечера и все разъехались по домам, а потому, что все вымерло. Оказавшись в кабинете, Володя опустошил ящики стола, сложил в коробку свои вещи. Он прошелся вдоль полок, постоял у окна. Сел на диван, на свое любимое место в левом углу, где с ежедневником и ноутбуком устраивался каждый раз, приходя к отцу на совещания. Улыбнулся, отметив, что, заглянув сюда осенью, Маша тоже села именно на него.
Володя посмотрел на входную дверь, заметил трещину на косяке и отвернулся — напоминание о дне смерти отца до сих пор причиняло боль. Сняв очки, он устало потер глаза и мимолетно взглянул на кресло. Его ножки отбрасывали жутковатую тень — казалось, будто под отцовским столом сидит гигантский паук. Володя ухмыльнулся. Весь этот кабинет — паучье логово, ведь отсюда тянулись нити паутины, которая опутывала не только его волю, но и всю его жизнь. И теперь Володе осталось только набраться сил оборвать эти нити. А сила у него была — любовь к Юре. Любовь, которая не оставила ему иного выбора.
Лучи закатного солнца окрасили стены кабинета в красный, на миг ослепив Володю. Он будто очнулся от сна и, хлопая глазами, взглянул на часы — стрелки приблизились к девяти. В круговерти мыслей совсем потерялся счет времени.
Володя вздрогнул от звука сообщения в ICQ, достал молчавший весь день телефон и прочитал:
«Мне так хочется снова играть. Люблю, когда ты восхищаешься мной, смотришь на меня с обожанием. Я так хочу все это вернуть».
Вспомнив о Юре, Володя прошептал его имя. Вдруг последний солнечный луч озарил всю комнату и погас. Стало темно.
Володя включил свет, улыбнулся — одним только своим присутствием в его жизни Юра помог избавиться от тяготивших его вещей, людей и отношений. Володя тоже хотел помочь ему прямо сейчас, но между ними пока еще оставались тысячи километров.
Набирая сообщение в ICQ, он не спешил. Долго думал, перечитывал, что-то удалял, чем-то дополнял. Пусть текст казался местами пафосным, местами — очень нескладным, в нем заключалась правда, в него Володя вложил себя.
«Может быть, одного меня недостаточно, чтобы перевесить негатив в твоей карьере и чтобы твоя жизнь снова обрела смысл. Но у меня нет другого меня, и я отдаю тебе самое ценное, что имею. Я хочу, чтобы ты знал. Ты — самое яркое и самое лучшее, что случалось со мной за всю мою жизнь. Никогда, ни к кому я не испытывал столько любви, сколько испытываю к тебе, столько эмоций и счастья. Все, что было до тебя и без тебя, — блеклое и пустое. Если ты когда-нибудь исчезнешь из моей жизни, я постараюсь жить дальше, но боюсь, что все это потеряет всякий смысл. Я боюсь даже мыслей о таком будущем.
Я говорю это не для того, чтобы взвалить на тебя ответственность или вину. Просто я знаю, что в последнее время ты часто ругаешь себя и даже ненавидишь, стыдишься. И я пишу тебе эти слова, потому что ты просто не знаешь, какой ты на самом деле. Какой ты красивый в моих глазах. В любой момент: усталый, злой, грустный и даже пьяный. Ты для меня как солнце. Не в смысле дурацких прозвищ: пошлых солнышек, котов и зай. А буквально — мне без тебя нельзя. Что бы ты о себе ни думал, каким бы жалким ни представлялся себе, знай: ты для меня — все лучшее на свете. В тебе вся красота моего мира».
Володя не ждал ответа, но получил его. Причем довольно быстро:
«Я люблю тебя. Когда ты приедешь?»
Володя нахмурился.
«Юр, я же писал тебе днем — в выходные».
Ответ на это сообщение пришел не сразу. Лишь несколько минут спустя Юра, очень неразговорчивый сегодня, выдал целую тираду:
«В эти выходные? Ты не шутил? Ты правда приедешь? Я весь день сам не свой — так расстроился из-за заказа. Проспал до вечера, очухался, а тут такая новость!»
«Ты рад?»
«Господи, да! Конечно!»
Володя улыбнулся.
Он встал, еще раз не спеша прошелся по кабинету. Задумался, что забрать отсюда на память. Отвес — подарок заказчика? Отцовское пресс-папье — золотого льва? Он подошел к серванту и вынул оттуда единственную по-настоящему дорогую для него вещь — семейную фотографию. Володя положил ее в коробку и оглядел кабинет в последний раз.
Действительно в последний — он это четко знал. Нет, конечно, когда Володя уедет, кабинет никуда не денется, не сгорит. Но перестанет принадлежать ему — скоро у этого места появится новый хозяин.
Свет в его бывшем кабинете погас за секунду до того, как за Володей захлопнулась дверь.
* * *
Спускаясь в зал ожидания берлинского аэропорта, Володя искал Юру в толпе суетящихся людей. Он, одетый во все черное, стоял в дальнем углу зала: отвернувшись ото всех, смотрел в окно и вертел в руках телефон.
— Юр, — как можно ласковее позвал Володя, встав у него за спиной. Но тот никак не отреагировал. Володя негромко кашлянул и позвал еще раз, громче: — Юра!..
Услышав, Юра резко повернулся и замер. Он посмотрел на Володю остекленевшим взглядом, но испуг на его лице вдруг сменился радостью. Юра поджал губы и, ничего не сказав, обнял Володю так крепко, что стало трудно дышать. А тот, обхватив его плечи руками, прижал к себе и даже не подумал осмотреться вокруг — чтобы поискать недобрые взгляды. Володе было не до этого.
— Ты реальный? — пробормотал ему в шею Юра. — Ты мне не кажешься?
— Реальнее некуда. Неужели думал, я обману тебя?
— Но ведь могла найтись куча причин не приехать. А может, ты это просто так сказал, чтобы поддержать…
Володя хотел было сказать, что не стал бы разбрасываться пустыми обещаниями, но промолчал. Повинуясь порыву нежности, он обхватил ладонями лицо Юры, заглянул в грустные глаза. Тот замолк, задержал дыхание. А Володя ощутил, что сердце забилось так сильно, будто стремилось выпрыгнуть из груди. Он судорожно вздохнул и прижался к Юриным губам. Володя не думал ни о чем и ни о ком. Лишь старался передать через поцелуй всю нежность и любовь, которые скопились в душе за время самой короткой, но самой тяжелой разлуки. Юра ответил ему, но целовал не нежно, а жадно.
Разрывать этот поцелуй не хотелось, но, в конце концов отстранившись, Володя увидел расширенные от удивления Юрины глаза. Он наконец-то улыбался. И Володя тоже не смог не улыбнуться. Он достал из кармана — специально не стал класть в чемодан — Юрин шарф и, пробормотав:
— Тебе тут одна мадам из Харькова передала, — повязал его Юре на шею.
Тот разгладил шарф, поправил узел и, улыбнувшись еще шире, сказал:
— Почти пионерский галстук. Только бирюзовый.
— Тебе очень идет.
Ему и правда очень шло. Весь черный Юрин образ вмиг преобразился благодаря единственной яркой детали.
Володя оглянулся вокруг. По аэропорту сновали сотни людей: суетились, толкались плечами. Кто-то просто стоял рядом, почти вплотную, кто-то разговаривал, кто-то тоже обнимался. Но всем им было совершенно наплевать на Володю и Юру. На двух мужчин, которые, то ли плача, то ли смеясь, сжимали друг друга в объятиях.
Эпилог
Чертыхаясь, Володя вбежал по ступеням к дверям филармонии — его быстрые шаги гулким эхом отразились от стен пустого холла. На ходу сверяясь с билетом, он нашел нужный зал. Женщина-капельдинер, вежливо улыбнувшись, сказала что-то на немецком, и лишь через несколько секунд Володя понял смысл фразы — после месяца в Харькове снова переключаться на другой язык оказалось довольно трудно. Он глянул на часы — выступление вот-вот должно начаться, но из-за дверей зала слышалось, что оркестр все еще настраивается.
Володя ощутил дежавю, будто так уже когда-то было — чуть больше года назад. Капельдинер пропустила его в зал, указав на крайнее кресло в пятом ряду. Пробираясь к своему месту и стараясь не шелестеть оберткой букета, Володя украдкой взглянул на сцену и поймал взгляд карих глаз — слегка насмешливый, но радостный. Неужели Юра специально не начинал концерт, потому что ждал, когда Володя придет?
Устроившись в своем кресле, он снова посмотрел на сцену. Юра уже повернулся спиной к залу и лицом к оркестру и возвел руки вверх, готовясь дать команду играть.
Володе стало стыдно за свое опоздание, хоть в этом и не было его вины. Глупое стечение обстоятельств. Казалось, он все просчитал и оставил много времени про запас. Но сперва на полчаса задержали рейс из Минска, потом Володя слишком долго ждал багаж, а по дороге домой и вовсе попал в пробку. Пожалуй, единственное место, где Володя пробыл дольше положенного по своей воле, — это цветочный магазин. Мог бы и быстрее определиться с букетом, но в тот момент казалось очень важным выбрать самый красивый, но при этом не слишком «женский». В итоге купил шикарные бордовые пионы.
А теперь он сидел в зале и смотрел на Юрину спину, облаченную во фрак, его поднятые руки, сверкающий на правом запястье браслет и зажатую в пальцах дирижерскую палочку. Казалось бы, все как тогда — полтора года назад, в органном зале Харьковской филармонии. Но нет, теперь Володя точно знал: все совершенно по-другому.
Он не успел закончить мысль. Свет в зале погас, Юра опустил руки, грянула музыка. Тяжело, мрачно завыл контрабас, в унисон ему заплакала скрипка. Пространство будто наполнялось тьмой, которая втекала в зал черным туманом, стелилась по полу, клубилась под ногами. Один за другим вступали смычковые низкими гулкими голосами, и мрак густел, поднимался к потолку, зависал в воздухе, норовил просочиться в легкие и затопить сердце. А потом вдруг зал погрузился в полную тишину, застыл в непроглядной черноте. Казалось, будто мир умер.
Молчание оркестра затягивалось, длилось больше минуты, и Володя даже расслышал рядом с собой несколько озадаченных шепотков. Но вот тишину прорезала трель флейты, будто лучик света тьму. Сперва одинокая и несмелая, светлая мелодия то возникала, то снова тонула во мраке, но с каждым новым появлением становилась сильнее и увереннее. Летели по воздуху золотые листья, пели последние осенние птицы, а на воде Боденского озера мелькали солнечные блики.
Володя знал, что зашифровано в Юриной музыке. Володя был рядом, когда Юра писал эту симфонию, и видел, как трудно ему было снова вернуться к сочинительству. Но раньше Володя ни разу не слышал ее целиком, лишь урывками, и теперь перед ним открывалась вся картина, которую Юра рисовал.
Мрак — это Юрина депрессия. Ее самый тяжелый этап начался отнюдь не в Харькове, а уже в Берлине, когда Юру сняли с места композитора в спектакле по «Мастеру и Маргарите». Затяжная тишина — это четыре месяца молчания. Четыре страшных месяца, когда музыка не просто перестала звучать в их доме, а перестала звучать в Юриной душе. Володя до сих пор с ужасом вспоминал то лето. Юре было настолько плохо, что он буквально боялся пианино. Он закрыл двери своего кабинета и отдал Володе ключ, попросил спрятать или выкинуть его. А Володя, стискивая холодный металл в ладони, с болью глядя на страдания любимого человека, не смел перечить и уговаривать. Он помнил слова Ангелы: Юре нужно дать время.
И время правда лечило. Очень медленно и мучительно, практически незаметно.
В сентябре Володя вспомнил, как они планировали поездить по Баварии, и идея сменить обстановку показалась неплохой. Юра не особо воодушевился — просто ткнул в одну из предложенных туристических брошюр. И они поехали в Констанц.
Этот маленький городок, тонущий в осенней листве, оказался той самой первой трелью флейты, которая несмело стала пробивать темноту в Юриной душе.
Вернувшись в Берлин, Юра попросил открыть его кабинет. Володя достал ключ и отворил двери. Юра неуверенно мялся на пороге и встревоженно смотрел в темноту комнаты. Наблюдая за ним, Володя первым вошел внутрь, включил свет и протянул Юре руку со словами:
— Я с тобой, я помогу. Но если тебе очень сложно, не обязательно делать это сейчас.
И Юра взял его руку.
Музыка постепенно сменяла настроение, духовые набирали силу, изгоняя мрак из пространства. Теперь он напоминал о себе лишь редкими вкраплениями низкого воя то контрабаса, то виолончели. Скрипки и альты, которые раньше заунывно плакали, теперь пели, несли по воздуху мелодию светлой ностальгии. И им вторили трели флейт — будто пение стай ласточек над быстрой рекой.
Музыка оказалась для Юры одновременно и ядом, и противоядием. Еще недавно отравив все его существо, покинув, оставив в душе лишь пустоту, она вернулась и стала лекарством. Депрессия никуда не делась: продолжились страхи и ночные кошмары, таблетки, тревожность и срывы. Но тот самый страшный виток болезни прошел, Юра смог найти в себе силы карабкаться обратно из ямы, в которую свалился. И Володя был рядом, помогал, когда становилось сложно двигаться дальше, и подхватывал, когда Юра опять начинал падать.
Первое время, вернувшись к музыке, Юра просил Володю не уходить из кабинета. Володя садился рядом с ним на банкетку у пианино и, наблюдая за занятиями Юры, радовался каждой ноте, каждому новому отрывку мелодии, которые тот извлекал из инструмента.
Как-то раз, пока Юра отходил, Володя от скуки коснулся клавиш. И удивился больше не звучанию пианино, а тому, какое оно на ощупь: клавиши гладкие и будто хранящие тепло Юриных пальцев. За спиной послышался смешок, Володя вздрогнул, словно его застали за какой-то шалостью. Юра стоял, опираясь плечом о дверной косяк, и улыбался. А потом подошел к пианино, уселся сзади, обнял Володю и, взяв его за запястье, сказал:
— Давай научу!
Володя попытался забрать руку.
— Зачем? Я же так, просто…
Но Юра, посмеиваясь, возмутился:
— Нет, ну что это вообще такое? Твой официальный партнер — музыкант, а ты даже не знаешь, где находится нота до.
— Ну… пока еще не официальный, — уточнил Володя.
И, глядя на Юрину искреннюю улыбку, он, конечно, не смог больше противиться. Послушно, под Юриным руководством, положил пальцы на клавиши.
— Нет, не опускай кисть, не клади руку плашмя. Поставь ее так, будто держишь яблоко. Вот…
Конечно, стать музыкантом Володе было не суждено, да он и не особо расстроился из-за этого. Зато теперь он умел играть гамму до мажор и знал, где находится не только до, но и остальные шесть нот.
У Юриной симфонии был открытый финал. Ведущую партию исполняли скрипки, трели флейт все еще вспыхивали то тут, то там, перекликаясь с мрачными вкраплениями контрабасов и виолончелей. Обретя равновесие, музыка медленно начала затихать, закончившись тремя одинокими нотами главной скрипки.
После минутного молчания дирижер развернулся к залу для поклона. Володя смотрел на Юру и не мог сдержать улыбки.
Месяц назад Володя вынужденно улетел в Харьков — мама заболела и ложилась в больницу. Это было трудное решение, ведь Юра еще не выздоровел окончательно, а поехать вместе с Володей не мог — готовился к фестивалю классической музыки, на который его пригласили еще в марте. Володя очень боялся по приезде в Берлин обнаружить, что депрессия Юры вернулась, пусть и каждый день в скайпе видел, что тот вполне хорошо себя чувствует.
Опасения остались лишь опасениями, а Юра, стоящий на сцене под шквал аплодисментов, выглядел счастливым. Таким, каким Володя хотел видеть его всегда. Не дождавшись, пока зрители покинут зал, Володя выбрался из своего ряда и пошел к сцене. Встал чуть сбоку, пытаясь поймать взгляд Юры. Тот что-то объяснил скрипачу, покивал и пожал ему руку, а потом наконец обернулся. В зале шумели люди: обсуждали симфонию, благодарили музыкантов. Володя шагнул к сцене и хотел было протянуть Юре букет, но тот жестом попросил подождать и направился к ступеням. Быстро спустился в зал и буквально влетел в Володины объятия, крепко обнимая его за шею.
— Боже, как я по тебе соскучился, хороший мой!
— А я, Юрочка, по тебе еще сильнее…
А разомкнув объятия, Володя вручил ему букет.
— С днем рождения тебя, мой… — Володя замялся, не зная, какое ласковое слово подобрать.
— Твой кто?
— Любимый, конечно.
Юра посмотрел ему в лицо, и Володя узнал этот пристальный, жадный взгляд.
— Ты еще нескоро тут закончишь?
Юра помотал головой.
— Нет, сейчас заберу вещи, попрощаюсь со всеми — и можем ехать домой.
— Хорошо, я на улицу выйду. Кстати, тебя дома ждет сюрприз…
Юрины глаза загорелись, он удивленно вскинул брови.
— Да? Тогда у меня есть мотивация собираться как можно быстрее.
Уже через десять минут они сели в машину, и Юра принялся донимать Володю:
— Что за сюрприз?
— Ну какой же это будет сюрприз, если я тебе скажу?
— Ну а ты все равно скажи!
Володя покачал головой.
— Ей-богу, ты как маленький ребенок, Юр.
— Но я уже умру от любопытства!
— Не умрешь, нам всего полчаса ехать.
Юра закатил глаза и принялся разглядывать свой букет.
— Кстати, я не сказал тебе спасибо за цветы. Такие красивые!
— Не за что. Я из-за них чуть на концерт не опоздал — выбирал.
Юра нежно пригладил пальцами лепестки пионов. Уткнулся в них носом и тут же, глубоко вздохнув, скривился, сдерживая чих.
Володя, хоть и следил за дорогой и старался быть серьезным, невольно засмеялся.
— Ну расскажи хоть, как долетел? Нормально? — почесывая нос, спросил Юра.
— Долго, но без происшествий.
— А как мама себя чувствует?
Володя пожал плечами.
— Хорошо, будто и не лежала в больнице. Передавала тебе большой привет и, кстати, открытку с днем рождения — отдам дома. Очень расстроилась, что не смогла попасть на твое выступление, но врач сказал, что летать ей после операции можно будет только через полгода в лучшем случае.
— Ну и ничего страшного. Раз такое дело, можем осенью вместе к ней слетать, я выступлю перед ней лично.
Володя украдкой взглянул на Юру.
— Скажу маме, что она просто невероятная счастливица. Композитор сам приедет к ней с концертом — где такое видано?
— Ну, как говорится, если гора… — Он отвлекся на пиликнувший телефон и цыкнул.
— Кто там?
— Угадай с одного раза. Ты почему не написал Маше, что долетел? Она переживает!
Володя вздохнул.
— Да когда мне было еще ей писать… Кстати, она взяла с меня обещание, что я тебя крепко расцелую за подарок Диме. Говорит, что тот визжал как девчонка, когда увидел эти ботинки. Но крепко расцеловать тебя от Маши я согласен только если в щеку.
— А если не от Маши, а просто так расцеловать?
— Ну-у… — протянул Володя. — Это уже совсем другой разговор…
Они наконец подъехали к дому. Юра, позвякивая связкой ключей, подошел к двери.
— Что это за звуки? — нахмурился он, озадаченно посмотрев на стоящего за спиной Володю.
— Какие звуки? — делано удивился тот.
— Хочешь сказать, меня глючит? — Юра дернул плечами и вставил ключ в замочную скважину.
А отворив двери, так и замер на пороге. Герда, присев на задние лапы, тоже замерла. Только била хвостом по полу с такой скоростью, что казалось, может взлететь.
— Как видишь, я вернулся из Харькова не один… — потянул Володя.
Казалось, еще шире улыбаться просто невозможно, но Юра как-то умудрялся. Он не видел Герду почти год, но, когда позвал ее по имени, собака сразу его узнала. Она бросилась Юре в ноги, а тот, присев рядом с ней на корточки, принялся гладить и обнимать ее.
— Юра, — протянул Володя, вздыхая, — ну ты же в парадном фраке…
Тот закатил глаза:
— Ну ты сам мне приготовил такой сюрприз…
И разве могла в этом мире существовать картина счастливее? Да, пока у них не все было идеально, а впереди маячило еще много нерешенных проблем. Ну а разве бывает так, чтобы идеально все и сразу? Зато именно здесь и сейчас Володя впервые понял, что сбылось то, о чем он мечтал.
— Ну вот, теперь мы выглядим как настоящая семья.
Юра, наконец оторвавшись от Герды, посмотрел на него и улыбнулся:
— С общим бытом и собакой, в конце концов, тоже общей?
— Теперь осталось только выбрать общий дом.
* * *
— Володя, ну что ты уперся?! — воскликнул Юра так громко, что сам же оглянулся по сторонам и стыдливо понизил голос. Прошипел: — Ты что, хочешь поссориться?
Улица, по которой они шли, была до того узкой, что эхо, отраженное от стен старинных домиков, усилило его шепот и унесло этот вопрос к озеру.
— Нет уж, Юра, уперся не я, а ты. Давай проанализируем? Посмотрим на ситуацию объективно… — терпеливо протянул Володя.
Продолжать нудеть он поостерегся — Юра остановился и резко обернулся. Его глаза, хоть и спрятанные за линзами солнечных очков, метали молнии — Володя был в этом уверен.
— Черт, вроде вечереет, а тут пекло даже в тени, — только и сказал Юра. — Пошли скорее к воде.
Они молча спустились по улице до набережной и уткнулись в ряд пришвартованных лодок и яхт. А за ними, сколько хватало глаз, раскинулась сплошная синева Боденского озера.
— Нам налево, — сказал Юра.
— Я помню.
Больше полугода прошло с тех пор, как они впервые оказались на этой набережной и, бесцельно бродя, нашли в дальнем конце укромный тихий парк. И сейчас, не сговариваясь, направились туда же. Они не могли не вернуться сюда, ведь с отпуска именно в этом городе началось Юрино выздоровление.
— Володь, — промурлыкал Юра, беря его за руку, — давай уже заканчивать эти разговоры?
Даже после года жизни в Германии Володя не мог привыкнуть к царящей здесь свободе — ему приходилось пересиливать себя, чтобы на людях держаться за руки с Юрой. Легонько стискивая его пальцы, Володя уставился под ноги, чтобы и в этот раз побороть привычку оглядываться, ища недовольные взгляды.
— Юра, выбор дома — не та вещь, которую решают с полпинка.
— Ты же и так знаешь, что выиграю я! — заявил Юра.
— Ну здрасьте! Предлагаешь начать битву характеров? — усмехнулся Володя.
Юра весело воскликнул:
— А то!
Вспотевшие и утомленные зноем, они наконец дошли до той части набережной, где брусчатка уступила место газону, а вместо рядов фонарей возвысились деревья, растущие у самой кромки воды.
— Давай сюда, — указал Володя на лужайку под особенно широкой кроной, — тени много, ветерок.
— Наконец, — выдохнул Юра и, в два шага оказавшись у дерева, растянулся под ним.
— Юра, в белой футболке и на траву! — возмутился Володя, вынимая из сумки розовый сверток. — Подожди, я тебе хотя бы толстовку постелю.
Он и представить себе не мог, что когда-нибудь наденет розовую толстовку. Но на покупке этой Юра настаивал так сильно, что пришлось сдаться и — хуже того — не просто убрать в шкаф, а носить. Юре очень нравилось, как Володя выглядел в ней. Признаться, он и сам понимал, что розовый ему к лицу.
— Иди ко мне. — Юра похлопал рядом с собой.
Володя сел рядом. Откинувшись назад, посмотрел вдаль, с наслаждением вдохнул влажный воздух. Как здесь хорошо. Перед глазами сплошная синева: пронизанное парусниками озеро — внизу, вверху — устланное облаками небо, а далеко на горизонте — зигзаг белоснежных Альпийских вершин.
Володю забавляла сама мысль, что он уехал в Германию, чтобы в итоге поселиться на границе со Швейцарией в самом «не немецком» городе Констанце. Но они не могли выбрать никакое другое место после всего случившегося за последний год. Ведь было действительно трудно: Юра боролся с депрессией, а Володя проходил курс психотерапии и в сорок лет начинал жизнь заново.
Он уезжал в Германию, зная, что ему придется очень много отдавать, не получая ничего взамен. Оставив за чертой гордость и эгоизм, приготовился быть терпеливым, понимая, что рано или поздно терпение кончится. Старался сохранить чувства к Юре и берег добро в себе, чтобы, когда придет время, отдать все ему. В некоторые моменты Володя думал, что для преодоления всех трудностей его любви не хватит. Но хватило.
— Юр, ты считаешь, я просто так занимаюсь именно современной архитектурой? Я видел столько шикарных скандинавских домов. Последний проект помнишь? Он же просто потрясающий! Я всегда хотел такой же дом для нас, а ты предлагаешь мне это убожество.
— Да никакое не убожество, — буркнул Юра.
— На мазанку похож.
— И что? — Юра усмехнулся. — Будет нам напоминать о далекой родине.
Заметив на его лице ямочки, появившиеся от улыбки, Володя не удержался и ласково ущипнул Юру за щеку.
— Опять намекаешь, что я толстый? — Юра нахмурился и шлепнул его по руке.
— Ни на что я не намекаю. И никогда не намекал. Это ты придумал себе недостаток, — сердито заметил Володя. Эта тема его очень раздражала, он стал заводиться. — Толстый… да какой толстый? Когда ты им вообще был? Подумаешь, щеки появились и живот к спине не прилипает. Мне это нравится!
Разговоры о мнимой Юриной полноте звучали как отголоски болезни и напоминали Володе о времени, когда кризис был в апогее. Сейчас Юра просто шутил об этом, но тогда все было предельно серьезно.
Юре еще не успели подобрать идеальное лечение. Ему приходилось экспериментировать с лекарствами, и эти эксперименты плохо сказывались на его нервах. Иногда Юра был просто невыносим. От антидепрессантов он набрал с десяток лишних килограммов и решил, что стал толстым. Юра так зациклился на этом, что со временем превратил полноту в идею фикс. Он несколько раз втихомолку бросал лечение, рискуя еще глубже погрузиться в депрессию. Володе потребовалась помощь Ангелы, чтобы разубедить его в этом.
Володя и сам едва ли не сходил с ума: когда среди ночи в очередной раз просыпался от того, что Юра внезапно вздрагивал, чуть ли не подскакивал на кровати. А потом всем телом прижимался к Володе и шептал в полусонном бреду:
— Кажется, я тону.
А тот обнимал его и с трудом выдавливал через стиснутое страхом горло:
— Я держу тебя, держу. Спи.
Было тяжело.
Ангела здорово помогала им. Без ее участия в критические моменты их отношения могли бы развалиться — Володя это понимал и был очень благодарен ей. И, конечно, Юре — за то, что убедил его пройти курс у другого психоаналитика, которого посоветовала Ангела.
Отмахнувшись от тяжелых воспоминаний, Володя вновь посмотрел на ямочки на Юриных щеках и не смог удержаться от того, чтобы не погладить его по плечу.
— Что такое? — спросил Юра. Он опустил солнечные очки на нос и встревоженно посмотрел на Володю.
— Ничего. Просто… пожалуйста, никогда больше не обзывай себя. Особенно толстым. Ладно?
— Я же пошутил.
— Знаю. Но не надо. Не напоминай.
— Хм… — протянул Юра. Игриво прищурился и дернул бровями. — Ну если мы арендуем именно тот дом, то, думаю, договоримся и об этом.
— Юра! — шутливо возмутился Володя.
За прошедший год они пережили не только депрессию. Нашлись и другие проблемы. Мать заболела, перенесла операцию и выздоровела. Трудно было и Володе — адаптироваться к жизни в Германии оказалось нелегко. К тому же фирма едва не разорилась, и, чтобы этого не произошло, Володе пришлось нанять менеджера. Пусть со временем бизнес снова начал приносить прибыль, Володя заскучал без дела и стал искать себе занятие здесь. Однажды на одной из выставок увидел новый тип домов — модульные. Влюбился в них настолько, что умудрился за пару месяцев организовать новую фирму с небольшим производственным цехом и двумя строительными командами. А по завершении первого проекта они с Юрой поехали в отпуск в Констанц.
Поначалу Володя отнесся скептически к выбранному курорту: озеро было, но это не море, Альпы видно, но они слишком далеко, эта земля вовсе не Бавария, и ни один сказочный замок они так и не посетили. Но именно здесь Юрина болезнь начала отступать.
Они приехали сюда в прошлом сентябре. Сидя вечером в кафе у озера, любовались листопадом и отражениями ночных огней в воде, слушая звучащий из динамиков джаз. На миг показалось, что все хорошо и они наконец смогли забыть о проблемах, стали самими собой. Принялись говорить о всяких пустяках и смеяться. Этот миг стал первым шагом на пути возвращения к нормальной жизни. Той ночью они впервые за четыре месяца занялись любовью, а утром Юра захотел сесть за пианино.
Возвращаясь из Констанца домой, они пообещали друг другу, что сделают все, чтобы как можно скорее снова вернуться туда. А когда Юра победил депрессию, решили не просто вернуться, а переехать в Констанц насовсем. Этот город не только курорт, в нем нашлось все, что нужно для жизни, даже крупная филармония.
— И самые уродливые фонтаны на свете, — отметил Юра.
Устав сидеть, Володя растянулся на траве рядом с Юрой. Закинул руки за голову и пробормотал:
— Первый аргумент, почему не стоит брать именно этот дом: он старомодный и страшненький. — Слыша тихое хихиканье, Володя поторопил: — Ну что молчишь? Парируй.
— Это называется классический стиль, — лениво протянул Юра. — Тебе ли не знать?
— Ладно, засчитано. Окна маленькие.
— Для тебя любые окна маленькие, если только они не от пола до потолка. — Юра зевнул. — Зато благодаря маленьким окнам дом хорошо держит тепло и холод. И звукоизоляция отличная.
Аргументы заканчивались, и Володя выдвинул последний, самый раздражающий:
— Лестница. Юра, ты видел эту чудовищную лестницу? Она винтовая! А что может быть хуже винтовой лестницы? Только кованая винтовая лестница без перил. Прямо как там!
— Зато есть настоящий камин! — воскликнул Юра.
Володя понял, что, кажется, проиграл, и беззлобно выругался:
— Ну елки-палки!
— И, кстати, ты вообще-то в Германии, — заметил Юра. — Говори по-немецки!
— Scheiße! — воскликнул Володя.
— Я имел в виду нормальный немецкий. — Юра засмеялся.
Вспомнив еще один аргумент, Володя приподнялся на локтях и навис над ним:
— Кстати, у дома неудобное расположение. Одуреешь ездить в центр.
— Зато далеко от дискотек и шума. И парк рядом. Будет где бегать с Гердой.
Володя задумчиво помычал, затем спросил:
— А ты с нами будешь?
— Куда я денусь? — хмыкнул Юра. — А знаешь, в пешей доступности от нашего будущего дома есть пристань. Будем брать напрокат лодку и плавать по озеру. Как тебе идея?
— Замечательная.
— Так что, ты согласен?
Улегшись обратно, Володя насмешливо протянул:
— Не-а!
Он упирался не из вредности. Просто Юра загорелся желанием поселиться именно там до того сильно и внезапно, что Володе даже показалось, будто Юра не почти сорокалетний мужчина, а взбалмошный пионер из «Ласточки». На самом деле этот дом Володе тоже понравился, а спорил он лишь затем, чтобы убедиться, что Юра выбрал его не только сердцем, но и головой. Ведь их будущее жилье — хоть и всего лишь арендованное — это надолго. Володя рассчитывал поселиться в нем на многие годы.
— Володь, а помнишь, как мы с тобой валялись под ивой в восемьдесят шестом и ты клал голову на мои колени?
— Помню.
— Хочешь сейчас так же? Я тебя поглажу… — лукаво протянул Юра.
— Чего это ты подлизываешься? — игриво буркнул Володя. — Думаешь, почешешь за ухом, и я сразу соглашусь?
— Володя-Володя… Неужели ты правда считаешь меня таким корыстным? — Юра демонстративно фыркнул. — Вообще-то я всего лишь хочу повторить это. Мне было хорошо тогда.
— Мне тоже. Но правда не надо, — серьезно ответил Володя. Он повернулся к Юре и посмотрел на него снизу вверх. — Только, ради бога, не думай, что я опять стесняюсь. Просто для меня это очень интимное дело, как прелюдия. А заниматься такими вещами на людях… Ну сам понимаешь.
После недолгих раздумий Юра ответил:
— Да. Думаю, ты прав. — Кивнув, он добавил: — А кстати, ты обратил внимание на небольшой сад за домом? Мы могли бы заниматься там чем угодно. Например, прохлаждаться в тенечке летом хоть каждый день.
— Ох, Юрка. — Володя покачал головой. Продолжая лежать с закрытыми глазами, он почувствовал, как Юра приподнялся и навис над ним. Ощущая его дыхание на своих щеках, он не смог сдержать улыбки.
— Так что, — бодро спросил Юра. — Когда звонить риелтору?
— Хоть сейчас, — сдался Володя.
Вполуха слушая их разговор, он принялся думать о ремонте. Но серьезные мысли ускользали и путались, оставляя после себя пустоту и легкость.
Юра положил трубку и вернулся к Володе, когда тот решил отдать под музыкальный кабинет самую большую комнату.
— Как здесь хорошо, — мечтательно протянул Юра. — Сейчас бы еще послушать какой-нибудь Второй фортепианный концерт Рахманинова.
— А ты напой или хотя бы промычи, — попросил Володя.
Слушая нежную мелодию в исполнении всего одного, но любимейшего музыкального инструмента — Юриного голоса, — он начал медленно проваливаться в сон. Давно ему не было настолько спокойно, чтобы засыпать без успокоительного и снотворного.
Но внезапное восклицание Юры вырвало Володю из дремы:
— Смотри, дирижабль! Обалдеть — настоящий дирижабль в небе!
Лениво открыв один глаз, Володя подметил:
— В принципе не удивительно видеть его именно в Констанце. Тут родился создатель дирижаблей — Цеппелин. В туристической справке вычитал, — пояснил он.
— Я думал, они как минимум лет пятьдесят уже не летают! — продолжал восклицать Юра. — Володь, а ты заметил, где мы лежим? — вдруг спросил он. — Это так странно. Мы под ивой.
Неопределенно хмыкнув в ответ, Володя снова закрыл глаза и почувствовал, как Юра аккуратно снимает с него очки и кладет рядом.
То, что он победил депрессию, Володя понял сам, без заключений врачей — просто Юра каждое утро стал будить его своей игрой. Он писал для него и про него. Так странно было ощущать себя музой, особенно в моменты, когда Юра будничным тоном звал послушать новую композицию и оказывалось, что она о нем. Слова любви Юра передавал музыкой — настолько прекрасной, что Володя едва сдерживался, чтобы не расцеловать его руки.
— Ива… — прошептал Володя, сквозь приоткрытые веки любуясь игрой солнца среди узких листочков. — Только лодки не хватает.
— Так вон же лодки! — Юра потряс его за плечо, указывая на причал неподалеку от лужайки, на которой они сидели. — Пойдем узнаем, сколько стоит прокатиться!
— Только поведу я, — уверенно заявил Володя, поднимаясь на ноги.
Спустя четверть часа под тихий плеск весел они отдалялись от берега. Голубое небо отражалось от глади воды, и казалось, будто и лодка, и они в ней не плывут, а летят по воздуху. Закатное солнце красило пространство в розово-лиловые цвета, и это добавляло происходящему еще больше нереальности. Юра продолжал тихонько напевать себе под нос Рахманинова, а Володя устремил взгляд к горизонту.
Он никогда не подумал бы, что жизнь приведет его к границе двух чужих стран — Швейцарии и Германии. Не к Уральским горам или Карпатам, а к Альпам. Не к Волге или Днепру, а к истоку Рейна. Не к нелюбимой жене или неверному любовнику, а к тому, с кем он учился любить.
И с кем научился.