Глава 4. Громче, чем тишина.
Барабаны били в грудь, будто сердце сбилось с ритма. Гитара визжала, резала воздух — агрессивно, яростно, честно. В подвале пахло потом, пылью, и чем-то металлическим. В таких местах рождается то, что никогда не попадает на радио. Здесь не нужно притворяться.
— Ещё раз, с прикушенной долей! — крикнул Дан, наш барабанщик, перекрикивая звук.
Я лишь кивнул и взял аккорд снова.
Музыка — единственное, что даёт мне право говорить. Я не умею объяснять словами, что у меня внутри. Не умею просить, извиняться, сближаться. Но стоило надеть гитару и включить усилитель — и всё, что я носил годами в себе, вырывалось наружу. Я кричал в микрофон с таким отчаянием, что у некоторых в зале сжимались кулаки. Не потому что понимали, о чём песня. А потому что чувствовали, что за этим что-то настоящее.
— Ты сегодня злой, как никогда, — усмехнулся Лев, наш басист, когда мы остановились.
— Я всегда злой, — ответил я спокойно, ставя гитару на стойку.
На самом деле — не злой. Просто мне легче быть злым, чем уязвимым. Легче укусить первым, чем позволить кому-то сделать это с тобой. Так безопаснее. Так проще.
— Что, институт гниёт с первого дня? — продолжил он.
Я молча сел на колонку, достал сигарету, закурил. В голове всё ещё стояло лицо той девчонки. Эрика. Даже имя звучало мягко.
Слишком мягко для этого мира.
— Видел сегодня одну первокурсницу, — выдохнул я, глядя на огонёк сигареты.
— Ну и что, хорошенькая? — фыркнул Дан.
Я пожал плечами.
— Не в этом дело. В ней... тишина.
Все уставились на меня с удивлением, как будто я сказал что-то не в характере. Да и правда — не в нём. Я не говорю о людях, я их не разбираю, не интересуюсь чужими душами. Но в ней... что-то не давало мне выкинуть её из головы.
— Только не говори, что ты втюрился, — протянул Лев, скривившись.
— Я не идиот, — отрезал я.
Но даже сам себе не поверил.
Пока они снова настраивали инструменты, я сел в тень, за колонку.
И вдруг почувствовал, что внутри меня что-то шевелится. Необъяснимое, тревожное. Словно кто-то приоткрыл давно запертое. Как будто эта девчонка — случайный прохожий, но её взгляд разбудил во мне что-то старое, забытое. Не злость. Даже не боль. А надежду. А надежда — это страшнее любого гнева.
Я вышел из подвала позже всех. Ребята остались болтать, обсуждать какой-то фестиваль, но мне не хотелось слушать. Я никогда не был частью этой команды по-настоящему. Мы просто совпали в злости. Их злость была громкой, моя — глубокой. Мы играли вместе, но я всегда играл один. Ночь опустилась на город, как мокрое одеяло. Улица была почти пустой. Я натянул капюшон, засунул руки в карманы кожаной куртки и пошёл пешком. Я всегда иду пешком. Так проще собраться. И не надо никому ничего говорить. Город дышал холодом. Фонари мигали. Машины проносились мимо. Где-то вдалеке лаяла собака. И всё это было частью привычного шума, который не трогал. Он не дотягивался до меня.
Я свернул в переулок, миновал старый магазин и остановился у подъезда. Первый этаж, дом тёти. Она не спала — у неё всегда свет в окне, как маяк. Всегда ждёт. Не спрашивает, где я был. Просто молча ставит на стол тарелку с разогретой едой и говорит:
— Ты должен поесть.
И я ем. Потому что это единственное, что у нас осталось — молчаливая забота, как у раненых, которые уже не верят в выздоровление, но всё ещё держатся друг за друга. Я бросил куртку на стул, сел на подоконник с чашкой чая. Тётя прошла мимо и мягко коснулась моего плеча — ничего не говоря. Я кивнул. Больше ничего не нужно. Она понимала меня без слов. И именно поэтому мы редко говорили. Я глядел в тёмное окно, в отражение себя. Всё тот же взгляд. Всё та же холодная маска. Но сегодня было иначе. Я поймал себя на том, что думаю о ней. Об Эрике. О том, как она сказала "прости" — без злости, без упрёка. Просто... тихо. О том, как она отвела глаза, будто не хотела заглядывать в меня, но всё равно заглянула. И мне стало не по себе. Я не знаю, кем она была. Но знаю, кем я был всегда — одиночкой. Я не умею быть рядом. Я отталкиваю. Я порчу всё, до чего дотрагиваюсь. Но сейчас, сидя в этой комнате, среди тишины, которую я раньше любил, я вдруг почувствовал, как она начинает давить. Громче, чем музыка. Громче, чем крики на репетиции. Тишина, в которой впервые за долгое время было невыносимо одиноко.