*****
Пыльные сандалии валяются в траве, прикрытые пакетом с книжками. Зимой — ботинки, весной — кроссовки. На это дерево надо взбираться только босиком, иначе не получится. Хоть зимой, хоть летом. Я знаю каждую ветку на моем пути. Забраться наверх — пожалуйста. С закрытыми глазами — сколько угодно.
— В пятнадцать лет уже не лазают по деревьям, — говорит мама.
Что значит — не лазают?Ведь я здесь, в вышине, под зелеными, пахнущими дождем ветками…
Странно, как они все же похожи, эти два чувства — когда радостно и когда грустно. Только дышится по-разному.
Иногда мне кажется, что неинтересней всего — это когда все нормально. В школе нормально, дома нормально. В мире нормально, и дальше.
Тогда я совсем забываю приходить сюда. А это забывать нельзя, это забывать неправильно.
Я нашла это место, когда уходила из дома. Не по настоящему, конечно. Не навсегда. Обиделась и просто брела, куда глаза глядят. Все хотела куда-нибудь забраться — то ли подальше, то ли повыше.
Ничего особенного там не было, просто парк. И дерево где-то далеко в зарослях. Деревьев тут был миллион, и поэтому это дерево я считала только своим. Нужно было всего лишь залезть на ветку — не ту, которая почти у самой кроны, а чуть повыше, и просто сидеть.
Это дерево оказалось будто переключателем между пространствами. Проходила какая-то минута, и вокруг включался другой мир, а от старого оставалось только дерево. И, наверное, сам земной шар. Оставалось только спрыгнуть вниз, и можно бродить. Ни человека вокруг. Только новые пространства и я.
Миры никогда не повторялись, каждый раз были новые. Они менялись, будто рандом в моем плеере. Они были за меня. Я была их миром.
А потом я вновь залезала на дерево и попадала в парк, к пыльным сандалиям, или кроссовкам, или ботинкам.
Тогда, в первый раз, я попала в пустыню. Горячий песок весь был выкрашен солнцем, ступням было горячо. Я набирала песок в руки, зажмуривалась и рассыпала его по ветру. Все вокруг было так непохоже на то место, где я жила еще каких-нибудь полчаса назад…
Солнце закрыла туча, и песок вдруг стал перекрашиваться в разные цвета. Такой разноцветный, такой настоящий, что я засмеялась. И внутри как будто что-то переключилось, на какое-то другое измерение. Оно был новым, но все равно моим…
Помню, как я в тот день возвращалась домой. Было уже поздно. На дорогах сигналили машины, у подъездов пищали домофоны.
Дома гремели кастрюли на кухне, двухлетний брат катал громоздкую машинку по полу — туда-сюда. Я подошла к нему, взяла на руки, а потом подняла вверх и сказала:
— Полетели!
Он смеялся и летел, как самый настоящий самолет.
Мама зашла в комнату, и я ей подмигнула. И все стало хорошо, как будто в той разноцветной пустыне.
Больше всего мне запомнилось море. Небольшой остров, мое дерево на нем, и вода вокруг. Теплое, какое-то тропическое море, и снова же яркое — с разноцветными рыбами, с кораллами и почему-то мотыльками.
А еще был ночной мир, пронизанный блуждающими лучами. Если за лучом погнаться, он начинает бежать следом за тобой. И, кажется, что больше ничего нет — ни земли, ни даже воздуха. Как будто этими лучами и можно дышать, как будто всегда так было.
Странно, когда я выходила в свой мир, он не казался мне хуже, чем был. Почему-то каждый раз он казался мне все лучше и лучше. Он был живым, со всеми выхлопными газами, грозными контролерами в трамваях, домашкой, глупыми одноклассниками. Наверное, правильно говорят, что человек может быть по-настоящему счастлив, только когда у него есть что-то еще за плечами. Если бы у меня не было этого дерева, я бы, наверное, рисовала.
Тот день, когда все произошло, не был каким-то особенным.
Просто мне хотелось в парк. Залезть наверх, и чтобы все превратилось, но я ведь не знала, что будет дальше. Хотя если бы знала — то что?
Я разворошила осенние листья, сваленные у дерева, постояла, прислонившись к стволу, посмотрела на небо и глубоко вдохнула. Я знала — сейчас будет еще один мир, новый и неповторимый,
который я увижу в первый и последний раз в жизни.
Мир был туманным — так, что почти ничего не было видно. Было раннее утро, и солнечные лучи светили сквозь этот туман, как тогда, в темноте. Еще я видела развалины старых зданий, ярко-зеленый мох, появляющийся из тумана,
будто острова.
И где-то вдалеке я увидела человека.
Кого-то незнакомого — может, чуть постарше меня.
Сквозь туман мне не было видно его лица. Я спрыгнула на землю и пошла навстречу. Я еще не понимала, что случилось, и просто любовалась неясными очертаниями в тумане.
Я подошла, взяла его за руку и подумала, что могу стоять так вечно.
— Вот так, — сказал человек.
— Ага, — тихо ответила я.
Все это: и дерево невдалеке, и туман, и развалины, и я, и особенно этот человек, держащий меня за руку — создавало еще один мир,
который был в миллион раз ярче всех, что встречались мне до этого.
Я знала, что этот человек никуда не уйдет.
И знала, что я никуда не хочу уходить.
Пусть будет так, вечно.
— А если мы вдвоем залезем на дерево, я исчезну? — спросил человек.
— Не знаю, — сказала я. — Пойдем.
И потянула его за руку — туда, дальше, где я еще не была.
Мы уходили, впереди была вся планета и целая жизнь. А позади, за моими плечами, навсегда оставалось дерево — а значит, можно было, становиться по-настоящему счастливой.
*****
Черт! Я оставила листок в книге и яростно захлопнула ее. Это ответ? Зачем там мое море? Зачем? И как я могла написать то, чего совсем не помню?
Я еще раз посмотрела на листок. Может, я ошиблась, и почерк совсем чужой, просто похожий? Но нет, вот и придуманная мною «д» — никто ее так не пишет, и «в», написанная, как большой мягкий знак.
Так, может, это мы с Игнатом уходили от дерева все дальше и дальше, а потом попросту забыли об этом?
Лучше уж про это совсем не думать, так и свихнуться можно!
Нет, больше никаких книг. От них только хуже.
Помимо воли я открыла эту книгу снова, забрала рассказ и засунула в энциклопедию.
До лучших времен.
А пока — пусть он тянется, этот мой домашний арест.
И пусть будет где-то Игнат.