Где заканчивается день.

     Пыль здесь была повсюду. Тонкая, жёлтая, тёплая — она взлетала от шагов, оседала на ресницах и забивалась в шнурки. Алиса сжала в пальцах шнур палатки, пытаясь сообразить, как его затянуть, и в который раз за утро пожалела, что не попросила подробную инструкцию. Позади кто-то ругался из-за колонок, впереди выли сирены настройки сцены.

Было жарко. Жарко, шумно, и — странным образом — легко.

Алиса поправила волосы, снова сбившиеся с резинки. Русые пряди тут же липли к вискам. Она не удосужилась посмотреться в зеркало с самого утра, но в этом месте, похоже, это было и не нужно. Все были в одинаковом состоянии: немного растекшиеся от жары, с плечами, покрытыми пылью и светом.

— Ты с волонтёров? — голос слева, чуть раздражённый.

Алиса обернулась. Парень стоял в тени автобуса, прищурившись от солнца. Чёрная футболка, волосы в беспорядке, рука с клубком проводов. Он не казался старше её — разве что чуть более уставшим от жизни.

— Да, только приехала, — ответила она и с усилием натянула улыбку. — Я… шатры, регистрация.

Он кивнул, будто это ничего не объяснило.

— Тогда скажи Саше, что третий кабель на сцену не довели. Там — бедлам.

Алиса кивнула, хотя не знала, кто такой Саша, и где сцена. Но не хотелось выглядеть бесполезной в первый же час. Парень уже повернулся, но в последний момент снова глянул на неё:

— У тебя рюкзак в пыли.

— Тут всё в пыли, — фыркнула она.

Он коротко усмехнулся. Первый звук тепла от него, похожий на аккорд. Неважно, как он звучал — важно, что она его заметила.

***

К вечеру всё стало мягче. Воздух — тише, как будто выдохнул. Музыка со сцены текла по полю, смешиваясь с дымком от костров, с голосами, с гитарными переборами кого-то у палаток. Алиса сидела на корточках, рисуя на щиколотке маркером веточку сирени — так, просто, чтобы было. Рядом с ней лежал открытый блокнот: полстраницы — имена, лица, тени. Она запоминала их всех.

— Ты умеешь рисовать?

Она подняла глаза. Тот же парень. Пыль на рукавах, на татуировке, выступающей из-под рукава: нота, сросшаяся с веткой.

— Немного, — сказала она. — А ты?

— Нет, я только играю. В группе.

Он сел рядом. Не слишком близко. Просто рядом. Между ними был воздух и странное ощущение, будто тишина стала важнее слов.

— Ты выступаешь? — спросила Алиса.

— Завтра. Нас позвали, потому что другие не доехали.
— Это плохо?

— Нет. Просто… мы не из тех, кого зовут первыми. Понимаешь?

Она кивнула. Поняла.

Сцена вдалеке озарилась светом, будто это был маяк, а не прожектор. Он глянул туда и вдруг сказал:

— Завтра выйду — ты посмотри. Только не с первого ряда. Там слишком шумно.

— Ладно. Я где-нибудь за сценой, с бейджиком.

— Тогда свистни, если вдруг будет плохо, — он встал и отряхнул джинсы. — Меня Илья зовут.

— Алиса, — ответила она. И вдруг ей стало страшно, как много можно почувствовать за один вечер.

Илья пошёл в сторону сцены, а она осталась сидеть, глядя ему вслед.
Ветер колыхнул страницу её блокнота. На уголке — скетч его руки с проводами, небрежно намеченный линией.

Алиса посмотрела на небо — густое, тёплое, с остатками розового света.
Лето только начиналось.

***

Ночь в палатке оказалась не такой, как она представляла. Звёзды были — да, будто надорванный мешок россыпи. Музыка с главной сцены затихла ближе к полуночи, но где-то в кустах продолжали петь двое — один из них промахивался мимо нот, и в этом было что-то тёплое, человеческое.

Алиса лежала, подложив под голову кофту, и слушала, как кто-то щёлкает зажигалкой. Какой-то волонтёр храпел через палатку. Пахло костром и дешёвыми духами.
На руке осталась сирень — маркер немного размазался. Она провела пальцем по линии. Илья. Руки. Музыка. Звук.

Почему-то это не казалось случайным.

Она вспомнила, как он сел рядом — будто случайно, но с точностью до сантиметра, как если бы мерил это заранее. Его голос был странный — немного уставший, немного тихий, как будто говорил только для неё. Не влюбиться в голос — невозможно. Но можно задержать в себе его звук.

Алиса перевернулась на бок, пытаясь заснуть.
Ей снилось, что она идёт по пустой сцене босиком, по дереву, прогретому солнцем. Из колонок — не музыка, а её имя. Только оно. Вокруг — свет, ветер и он. Стоит, ничего не говорит. Просто смотрит, будто знает, кто она — до того, как она сама догадалась.

***

Утром был чай из термоса и сухой хлеб. Волонтёры проснулись ленивыми тушами, натягивая футболки с логотипами, хрипло переговариваясь. Алиса встала первой. Она умылась холодной водой у колонки, встряхнула волосы и заколола их наскоро карандашом.

Было не до зеркал. Но в отражении в мутной канистре она показалась себе — почти живой.

Сцена уже оживала. Крики, хлопки, проверка звука. Где-то на боку конструкции стоял Илья, жестикулируя в сторону техники. Он не видел её. И от этого ей почему-то стало легче.

Иногда, чтобы что-то началось — нужно немного подождать.
Иногда — просто быть рядом.

***

К вечеру сцена снова ожила. Свет — розовый, янтарный, зелёный — сменялся слишком быстро, чтобы понять, какой сейчас закат. Вокруг шатались люди в пледах, кто-то нёс термос, кто-то сидел прямо на земле. Музыка лилась вязко, будто уже ночь, хотя небо ещё держалось.

Алиса стояла немного в стороне от толпы — у ограждения, где начинались кусты. В одной руке — пластиковый стакан с чем-то сладким, во второй — её блокнот. Она листала наброски, хотя почти ничего не видела.

— У тебя всегда он с собой? — голос снова оказался слишком близко, как будто шёл по её следу.

Она узнала его даже по интонации.
Илья стоял в полумраке, подсвеченный оранжевым светом сцены. От него пахло ветром, пылью, и — возможно — чем-то вроде табачного пепла, но не от сигарет.

— Почти всегда, — ответила она. — Без него будто не слышу, что происходит.

— А с ним — слышишь?

Алиса пожала плечами.
— Не сразу. Но хотя бы начинаю догадываться.

Он кивнул, будто понял больше, чем она сказала. Молча подошёл ближе, так, что между ними остался только воздух и звук — бас, пульсирующий через землю.

— Что за песня сейчас? — спросила она.

— Это не сцена. Это кто-то из ребят сзади. Им разрешили немного поджамить у костра. Хочешь — покажу?

Она кивнула. И почему-то пошла.

***

Дальняя часть фестиваля была другой. Там не было толпы. Только костры, лёгкий шум палаток, смех, гитарные струны и человек шесть, сидящих полукругом. Один парень пел, тихо, будто для себя. Его голос ложился поверх ветра, и казалось, будто поёт сам воздух.

Илья присел рядом с ними, жестом позвал её. Она села. Костёр потрескивал, отражаясь в его глазах. Где-то рядом кто-то наливал чай в кружку. Было тепло, но не от огня — от того, как люди сидят рядом и ничего не требуют друг от друга.

— Ты когда-нибудь была в таких местах? — тихо спросил он.

— Нет. Я всегда думала, что мне здесь не место.
— А теперь?
— Теперь... будто я просыпаюсь, но пока не понимаю, где нахожусь.

Он улыбнулся. Не вслух, а как будто внутри себя.

— У тебя правильный звук, — сказал он. — Не голос. Звук.

— Ты часто так говоришь с людьми?

— Почти никогда.

Они замолчали.

Огонь потрескивал. Парень с гитарой начал новую песню — медленную, протяжную. Алиса закрыла глаза на пару секунд. Когда открыла, Илья уже смотрел на неё. Не настойчиво. Не влюблённо. Просто — внимательно. Как если бы искал в её лице какое-то родное движение.

— Завтра будет сложный день, — сказал он, будто прощаясь.
— Ты боишься сцены?
— Сцену — нет. Только тишину после. Она иногда оглушает.

Он встал.
— Спокойной ночи, Алиса.

— Спокойной, Илья.

И в тот момент, когда он растворился в темноте между палатками, она вдруг поняла, что завтра она будет слушать только его.