Ритм восстания

Малыш возвращался из гаража после репетиции. Пусть в нем стало просторнее, но вместе с тем в сырых стенах поселилась меланхолия. Пропала та атмосфера жизни и беспечности, что могут позволить себе студенты или творческие личности, или мечтатели, ну, или любой из нас. Музыка по-прежнему звучала, отскакивала от стен юркими кузнечиками, а пустыми пивными банками строились пирамиды, только в лирике и аранжировке неизменно чего-то не хватало. Прежде всего, чувство несовершенства замечали сами музыканты, в остальном - на это им указывали в каждой звукозаписывающей компании, в которой они безуспешно проходили прослушивание.
«Вам не достает драйва, откровенности. Вы как будто пытаетесь повторять за кем-то, и это смотрится убого. В музыке важно оставаться собой», - разъяснили им, - «поймите, одни люди рождаются, чтобы собирать стадионы и вписать свое имя в историю. Другим же суждено выступать на улице или, допустим, виртуозно напевать в дýше. Вот вы, парни, относитесь ко второму типу».
«Нет, вы безусловно талантливы, мы признаем это, но таких ребят, поющих о несправедливости мира и разбитом сердце, куча. Это посредственно. Нам такое не подходит».
По пальцам не пересчитать сколько обидных слов глотали Рокки и Рафаэль. Искусство жестоко - потому, что являясь даром, оно превозносит одних, а оставшихся тянет на дно жизни. Здесь нет альтернативы - только две крайности. И, честно говоря, Малыш готов был признать, что неприятные рецензии продюсеров правдивы и лучше всего забыть о своей мечте. В моменты слабости, Рокки утешал его, по-отцовски подставлял плечо и, хотя самому не терпелось поддаться хандре, убеждал ни за что не сдаваться. Мечта способна умереть, но надежда - никогда.
Уставший Малыш на ходу открыл банку колы и сделал два больших глотка, побеждая жажду. Он пил и подходил к крыльцу таунхауса, когда наконец заметил маленькую фигуру, сидящую на лестничной ступеньке и обнимавшую колени руками. Светлая голова покоилась между коленными чашками, короткие кудри свисали вниз, и все это создавало жалкое впечатление. Несчастный комок издавал глухие всхлипы подобно котенку.
— Джоди, что стряслось? - бросив банку колы, Малыш ринулся к ней.
Она подняла заплаканное личико, застав его сидящего перед собой, шмыгнула раздувшимся носом, пока он бережно убирал прилипшие волосы с её рта.
— Нэнси в больнице, а меня обвинили в употреблении наркотиков.
— Что? - не уловил ход её мыслей Малыш.
— Я говорю, что Нэнси в больнице, потому что её ударили ночью по голове. В больнице выяснилось, что она наркоманка! Вместе с ней обвинили и нас с Симран, но мы ничем таким не увлекались!
— Я знаю, малютка, - Рафаэль, плохо скрывая удивление, обнял девушку и заботливо похлопал по дрожащей спине.
Джоди задыхалась от рыданий.
— Но это не самое страшное! - в истерике вопила она.
Казалось бы, что могло быть хуже? Ведь Рафаэль не глупец, ему известно какое дурное влияние оказывал на впечатлительную и влюбленную особу Бенни; также он осознавал весь масштаб катастрофы, поскольку для семей приличного района Бруклина подобный скандал сравним с распространением чумы. Джоди дочь швеи и пекаря. Вопреки их невысокому статусу в обществе, они серьезно беспокоятся о своем положении и с пеной у рта отстаивали его. Данное откровение Малыш получил от самой Джоди. Он знал как теперь ей тревожно за себя и едва узнавал в ней свою резвую и улыбчивую подружку. Она, без сомнения, безутешна, и подавленность эта, подозревал он, непохоже что связана исключительно с наркотиками.
— В чем же дело? Джоди, - тряхнул он её, теряя самообладание, — скажи же, Джоди!
— А в том, что... Боже мой! Оказалось, я беременна! - взорвалась в безысходном вопле девочка и прикрыла ярко-красные щеки дрожащими ладонями.
Она выла на всю улицу, без стеснения и со всем отчаянием, что накопилось в ней. Так кричат солдаты на поле боя, когда смерть бросает горсти земли им на головы. В окна таунхауса выглядывали негодующие жители, с недоверием созерцая плачущую белую девочку и рядом сидящего с ней негра. Эта картина наводила их на разные мысли, и Малыш испугался, что сейчас сюда нагрянет полиция. Страх за свою свободу затмил страх перед отцовством, он даже не успел переварить услышанное, как потащил Джоди на свой этаж. К его счастью, в квартире из остальных жильцов находился лишь пьяница, который и теперь храпел на диване.
Рафаэль усадил плаксу на постель, стянул с себя куртку и, не имея представления с чего начать, нервно почесал подбородок.
— Может, тест был ложным?
— Ты меня не слышишь? - яростно воскликнула Джоди, глядя на него с раздражением. — Я была в больнице и сдавала анализы!
— Черт, так значит, твоя семья тоже в курсе? - плюхнулся на тумбочку, где покоились ноты, Малыш.
На его темном лбу выступили крапинки холодного пота, которые он стер рукой и сильно зажмурился, словно пытаясь избавиться от нависающей проблемы.
— Вот же дерьмо...
— Моя мать в бешенстве! А отец не желает меня видеть, пока я не сделаю аборт!
— Ты хочешь избавиться от ребенка?
— А ты предлагаешь мне рожать? - сглотнула Джоди и жалостливо нахмурила брови. Малыш выдержал её взгляд и задумчиво уставился в одну точку. Очевидно, что ребенок им обоим не был нужен. Да и где это видано, чтобы дети рожали детей? Она - несовершеннолетняя школьница, ветреная и безответственная. Он - не имея постоянной работы, мечтатель и, нелестно выражаясь, темнокожий, который едва ли сможет подняться по карьерной лестнице. Несмотря на то, что они живут не на юге, Нью-Йорк тоже полон расистов, коим повод дай напомнить темнокожим об их прошлом; Малышу приходится пахать сверхурочно, чтобы заработать на хлеб насущный, который в Библии одинаков для всех - как для белых, так для черных.
И теперь, не имевшему твердую почву под ногами парню, предстояло стать отцом. Это и есть ирония судьбы.
Горько усмехнувшись, Рафаэль слегка стукнул себя и лег спиной на стену, где качалась на гвозде икона с Девой Марией.
— Если я не сделаю этого, мои родители вышвырнут меня на улицу, - оправдываясь, на одном дыхании шепнула Джоди, — а если узнают, что ребенок, вдобавок ко всему, от цветного...
— Я все понимаю, - прервал её на полуслове Малыш, опустив руки на свои колени.
— Рафаэль, - пуская беззвучно слезы, дрожала она ртом, — мне жаль. Мне действительно очень жаль.
— Это не твоя вина, - он ловко стер с щеки скатившуюся слезу и выпрямился; будучи католиком, ему было сложно смириться с фактом прерывания беременности. Это большой грех. — Я тот, кто должен нести ответственность. Когда... на какое число назначили аборт?
— Мама записала меня на следующий понедельник. Пока маленький срок, никто об этом и не узнает.
Не имея мочи что-либо добавить, Малыш просто сел рядом с ней и крепко обнял, зарвавшись носом в её ароматную шею. Запах жасмина и цитруса убаюкивали его боль. Джоди не переставала плакать, а он понимал, сколько не утешай, сейчас ее ничто не утешит. Все надежды разбиты. Их любовь, вспыхнувшая подобно спичке, так же скоро потухнет, ведь, очевидно, её семья не допустит этих отношений. Неграм, по рассуждениям белых, непозволительна даже любовь.
Ему бы проливать слезы обиды, а он, греясь в объятиях возлюбленной, смеялся как дурачок. Не потому, что ему отчего-то весело, а потому, что его слабость в данном случае неуместна. Нельзя, чтобы Джоди огорчалась сильнее.
Спустя время, лежа под пледом и сплетясь друг с другом, девочка хрипло созналась:
— Я не хочу делать этого.
— Правда? - поцеловал её холодный лоб Малыш.
Она кивнула.
— Мне страшно.
— Ничего не бойся, малютка Джо. Я на твоей стороне. Если ты решишь послушать мать, я смирюсь. Если же захочешь этого ребенка, я клянусь, я пойду не стройку, буду белым мыть их сраные машины или устроюсь цирковой обезьянкой на Бродвей, лишь бы обеспечить тебя. И мы можем хоть завтра отправиться в Вегас и пожениться.
— Ты говоришь все это только, чтобы я вновь не закатила истерику.
Он цыкнул, смотря в потолок.
— Честь - это то, что живет в порядочном мужчине, неважно, белый он, красный или черный. И вообще-то, Джоди, я тебя люблю. Вот честно. Люблю - и всё тут. А ты дальше думай сама.
С рассветом, после бессонной ночи в объятиях хрупкого создания, что носила в себе новую жизнь, Рафаэль вышел прополоскать горло холодной водой. Мужской неприятный храп все еще доносился с дивана; другие сожители домой не вернулись, вероятно, переночевав в одном из пабов или под мостом. Сегодня Малышу уединение, если это возможно назвать уединением, только на руку. Он жадными глотками утолил вновь возникшую жажду, протер рот рукавом ночной рубахи и подошел к окну. Отодвинул пальцами прожженную тюль и поймал взглядом блеклую серп луны. Она подмигивала ему сквозь сизые тучи. Сумрачный спящий город, одинокое светило в плену стаи диких облаков, тикающие часы с помутневшим циферблатом отдавали тоской. Малышу вдруг захотелось плакать, но вместо этого он отыскал спрятанные в полупустой коробке хлопьев сигареты и задымил. Он сел за кухонный столик, поднял ноги на гладь, заваленную хлебными крошками, и стал вспоминать минувшие деньки, что оставили в нем неизгладимый отпечаток. Все это - от смерти матери до разговора с Джоди - представлялось ему рекламным роликом какого-то фильма. Словно его пригласили на премьеру картины, в которой он, сам того не подозревая, сыграл главную роль.
Рафаэль схватился за лоб, потер его и почему-то сказал: «Я не любил никого в этой жизни, кроме свободы... Вороного коня клячей зовут, но вольнее неё - только горы»... Он отбил пришедший в ум ритм по столу, затем снова и снова... Не поленился встать за карандашом, повторяя обрушившиеся подобно снегу на макушку, строки, дабы не забыть. Когда он отыскал карандаш, но не нашел чистых страниц, ему под руку попались салфетки, и прямо на них Малыш принялся царапать четверостишья. Он писал о том, что мучало его сердце и что было сокровенно. Поэты зовут это откровением, а музыканты - прозрением. Рафаэль чувствовал, что движется в правильном направлении и именно об этом твердили им с Рокки в звукозаписывающих компаниях. Исповедь, личная трагедия, превращает обыкновенные слова в шедевр. Ведь ничто не сближает людей так, как общая боль.
Поставив точку в последнем четверостишье, Малыш бегло прошелся по своему сочинению и, оставшись довольным, решил при первой же возможности показать слепленный текст Рокки.
Бросив воодушевленный взгляд за оконную раму, он заметил, что луны, подмигивающей ему за тучами, больше не было...

***
В сущности говоря, Симран шла в никуда - многие дороги подобны этой. Но ей безбожно хотелось выплеснуть злость, горечь обиды, желчь, раздражающую кишечник; она была расстроена и растеряна, ведь всего за миг, казалось бы, родные стены дома стали ей чужими, вражескими камнями, из которых воздвигли темницы. Похоже, Джек не ошибался - дом становится приютом, если делить его не с теми людьми. Прискорбно, когда дети начинают чуждаться родителей, однако такова тенденция современности - новое поколение отрекается от старого: прежде семейные ценности и напутствия имели над детьми силу, впредь - это воспринимается нечто посторонним. Ребенок, подрастая, часто забывает о своей любимой игрушке, а потом вовсе она оказывается в мусорном мешке. Уже с детства мы привыкли предавать то, что ценно; а вот цену этой вещи узнаем слишком поздно.
Февраль выдался студеным и переменчивым: то бушевала стихия, но светило яркое солнце или поднималась метель. Даже теперь над макушкой одинокой странницы кружились угрожающее полчище дождевых облаков. Вдали громыхало, однако рокот достигал уши Киви с длинной паузой, так что страх попасть под ливень не беспокоил её.
Добравшись до ближайшего таксофона, Симран закинула монету и набрала вызубренные цифры. Доносились только безответные гудки. «Ну где же ты?», - едва не плакала отверженная девочка. К счастью, когда оставалась секунда до разъединения, Джек снял трубку. Они условились встретиться в пиццерии, где частенько проводят время вдвоем после школьных занятий Киви.
— Я примчался так быстро, как смог, - чмокнул челку безутешной Симран Джек и сел рядом, — ты страшно бледная.
— Уже не такая хорошенькая, да? - отшутилась с натянутой улыбкой она, на что битник отмахнулся.
— Стань ты размером с лондонский Биг Бен или четвероногой кобылой, я бы все равно не отводил от тебя глаз.
— Ты ужасен, Джек, - они посмеялись. Вскоре улыбка Киви потускнела и тогда он поведала Джеку последние новости.
Он свирепо оскалился и едва не опрокинул со стола стеклянную бутылку колы, которую они заказали вместе с вафлями.
— Если это действительно дело рук Бенни, то ему мало не покажется!
— Он способен причинить ей вред. По его вине Нэнси теперь лежит в клинике, и бог знает через что проходит. От неё отвернулись даже учителя. А мистер Ган, несчастный мистер Ган! Он страшно исхудал от переживаний. Он теперь почти не разговаривает, - помолчав, Киви отвела налитые слезами глазки влево, где за столиком отдыхала супружеская пара и их крошки-дети. Они выглядели счастливыми и между тем такими обычными, — думаю, наркотики это еще одно оружие против человечества.
— Если так, то гораздо приятнее ядерной бомбы или автомата Калашникова, - усмехнулся Джек, подслушивая семейный разговор за соседним местом.
Супруги, вопреки их безобидным нарядам, весьма резко высказывались о коммунистах. Джек не понимал тех, кто вмешивался в политику, поскольку был убежден, что пустые разговоры не исправят мир, но исполнят настроение окружающим. Он презирал политику, недолюбливал всякого, кто навязывал ему свои суждения и бесновался, если кто-нибудь обвинял его в предательстве родины. «Ты не любишь свою страну», - говорили ему. В таком случае он отвечал: «Мне не нужно поносить чужую, чтобы любить землю, на которой я вырос. Я люблю Америку, но ненавижу людей, которые зовутся американцами, а на деле - предатели».
— Ты принимал?
Джек рассеянно хлопнул ресницами и посмотрел на неё.
— Что?
Складывалось впечатление, словно она читала его. Испытывала.
— Ты понял, о чем я. Так да или нет?
— Зачем ты сейчас об этом говоришь, - не в состоянии справиться с давлением, Джек думал зажечь сигарету, тем не менее девушка ловко забрала из его рта соломинку и кивнула на мирно сидящих детишек.
— Не кури, пожалуйста.
— Ладно.
— Ты не ответил. И в глаза не смотришь. Это признание.
— Хм, - почесал он затылок и, тяжело вздохнув, повернулся к ней, — да, я принима...л. Но в литературных целях.
— Как это понимать?
— Косяк помогает духу выйти из тела и постичь то, что человеку не дано поймать на земле. Наркотики - лишь способ взаимодействовать со вселенной.
Симран нахмурилась. Она попросту не могла усвоить мысль, что наркотики могли служить на благо. И не верила в это.
— Ты говоришь странные вещи.
Любой на месте Джека мог рассердиться на упрек, проскользнувший в интонации Киви, но он просто улыбнулся, достав деньги, положил их на стол и, все-таки закурив, протянул ей руку.
— По радио передавали дождь. Провести тебя до дома?
— Нет! - испуганно, точно подстреленный заяц, распахнула она свои глаза. — Мне совершенно не хочется возвращаться домой. Мне тошно теперь там находиться...
Глядя на лишенное здорового румянца лицо, её искусанные губы, на вязанную рыжую кофту под черной курткой, Джек наполнился нежностью. Киви была воплощением уюта, света, горячего чая, имбирных пряников... Она была осенью... но не той, что полна промозглых дождей, непокорного ветра, сырости и простуды. Скорее она сезон листопада, отражающих солнце луж, капель росы на пахучей древесине, горячего кофе с пенкой и корицей, ящиков с тыквами на осеннем фестивале, медленного джаза, пирогов с вишневым джемом и вязаных разноцветных свитеров. Да, такова его Симран - миссис Осень.
Джек бережно сплел их ладони.
— Мы можем переждать у меня, хочешь? Обещаю, кусаться не стану.
Киви смутилась, но быстро пришла в себя.
— Неужели я своими глазами увижу берлогу писателя?
— Берлогу, - хохотнул Джек, — как точно подмечено.

*
Дорога до скромного пристанища одинокого битника выдалась длинная и не столь удивительно фантастическая, какой нафантазировала её себе Симран. Когда люди говорят о писателях, то на ум сразу приходит нечто броское, солидное, фактурное, таинственное. В общих умах - писатели творцы, недосягаемые небесные тела, а значит все, что их окружает, то, в чем они обитают, такое же эфирное и дивное, как они сами. Но это всего лишь заблуждение - на деле все иначе. Чем талантливее писатель, тем безобразнее его среда.
Киви не верила предупреждениям Джека об атмосфере Гарлема. Она могла представить трущобы и грязь, но не в той сущности, до какой степени опустился район. Здесь как будто никогда нн восходило солнце, не звучала музыка, не раздавался детский смех. Только слезы, ругань и выстрелы. Чем глубже уносилось такси, тем мрачнее делался пейзаж. Дороги завалены мусором и макулатурой - газеты здесь, видно, не в почете. Бездельники хипстеры, сидя на крыльцах домов или в дешевых барах, обсуждали нечто, что было неподвластно слуху сидящей в машине Симран. Эти люди в широких штанинах и банданах на разных частях тела с пристальным вниманием провожали автомобиль, словно заклятого врага. Да и в целом ощущалось недоброжелательность района: женщины захлопывали окна, заводили непоседливых детей домой. Мужчины, гордые и неопрятные, совали руки в карманы или за пазуху. Джек объяснил, что там, вероятнее всего, покоилось оружие. Но зачем? В кого они собирались пальнуть? Этим вопросом задавалась испуганная Киви. Джек сумел ответить и на это: чужакам не рады. Чужаки это всегда дурные вести или новая кровь. В Гарлеме живут по принципу банд, и их здесь много - от афроамериканцев до кубинцев с итальянцами. И каждый, в силу своих возможностей, пытается ужиться друг с другом. А люди это не умеют, учатся по сей день уступать, прощать, дружить. Этим казалось бы, весьма простые вещи непостижимы для многих душ. Но можно ли винить обычного человека в том, что он невежественен? Слуга послушно следует за своим господином, даже если вместо головы на плечах его тыква.
Между тем, плавно затормозив, такси оставило парочку у одного из серых таунхаусов: первый этаж отдали под супермаркет, который не раз подвергался ограблениям, а на верхних, как полагалось, сдавались комнаты. Симран обхватила любопытным взглядом серый айсберг, украшенный лунками от периодических перестрелок и плесенью из-за сильной сырости. Парочка окон замотана скотчем: очевидно, очередные последствия бандитских разногласий. Под ногами Киви нащупала мелкие стекляшки - они здесь вместо дождя.
— Нам сюда, - окликнул её парень.
Джек стоял у голой клумбы, что в мае разрасталась петуниями, за ней виднелась белая низкая стенка с проемом, что вел куда-то вниз. Сделав неуверенный шаг, девушка последовала за своим спутником, и вместе они спустились в подвал. Тошнотворная вонь ударила Киви в голову, она поморщилась, но её гримаса осталась незамеченной из-за воцарившегося полумрака. Дабы не споткнуться, она ухватилась за край одежды Джека.
— Не бойся, - успокоил он её ласковым голосом и забренчал ключами, — только неделю назад я сменил лампочку, а её снова стащили.
— Для чего кому-то понадобилась лампочка?
— Беднякам она поможет сэкономить пару центов, а для них эта мелочь - литр молока в неделю раз, - Джек распахнул входную дверь, — прошу, мадам.
Чмокнув его в щеку в знак благодарности, Симран с воодушевлением заглянула в жилище. Зажглась небольшая люстра, напоминавшая летающую тарелку. Тени рассеялись, и перед ней, словно взмахом волшебной палочки, возникли предметы, один за другим. Общая комната без обоев но покрашенная в светло-бежевый довольно просторная, старый диван, заваленный двумя подушками и пледом, тоже не новый. Столик из двух ящиков. Но вы, читатель, с интерьером уже знакомы, поэтому я избавлю вас от его описания. Единственное, на чем стоит задержать свое внимание - вещи, на которые Киви особенно пристально глядела. Это книжная полка, разделенная на отсеки и забитая всякой дребеденью. Кипа книг, газет как новых, так и старых; коллекция пластинок. Антикварная ваза в розовом стекле, но без дополнительных узоров. Снова книги. Фигурки в качестве сувениров: это индийцы, ковбой без головы, фигурка черного кота, бронзовая денежная лягушка с монетой во рту, что в китайской культуре считалась символом богатства. Амулет Инь Ян на веревочке из бижутерного сплава, пилотные очки, вероятнее всего, доставшиеся ему в подарок от давнего товарища.
Симран разулась и не торопясь изучала каждый уголок скромного жилища.
— Каков твой вердикт, красавица? - расправил руки Джек.
— Сразу видно, холостяк, - хмыкнула она мягко, задержав насмешливый взор на грязной посуде в раковине.
— Это еще что, - расстегнул на ходу джинсы битник, проходя в спальню, но оставив дверь открытой, — когда со мной жил Бенни, здесь творилась чертовщина. Он не стеснялся стирать грязное белье на кухне. Представляешь, как я страдал?
Скривив рот на ненавистном имени, Киви провела пальцами по полке с любопытными диковинками. Она взяла статую Будды и повертела её, будто ожидая подвоха.
— Ты голодна? - переодевшись, Джек вернулся к ней в зеленом трикотажном свитере и свободных брюках.
Представив картинку того, как Бенни замачивал на кухне трусы, Симран решительно покачала головой.
— Что слушаешь? - переметнулись она к виниловым пластинкам.
Джек встал рядом, облокотившись плечом на стену и наблюдая за сосредоточенной мордашкой. Решив закурить, он вынул из кармана пачку Мальборо.
— Джаз в основном. Знакомые ребята?
Изучая конверты, Киви вслух прочла имена.
— Не особо.
— Да ты что! - поразился битник. — Никогда не слышала игру Майли Дэвиса или Чеда Бейкера? Они гении. А под Чарли Паркера ноги сами идут в пляс. Я как-то однажды проездом был в Сан-Франциско. Мы с парнями заехали в клуб «Кэнди Строу», там я впервые познакомился с репертуаром Паркера. Передать сложно, что это было! Плясал весь зал!
Глаза Джека сияли при рассказе, Симран не сумела сдержать улыбку.
— Ты много путешествовал?
— Да, было дело.
— Один?
— По-разному, - затянулся сигаретой Рокфри, придаваясь воспоминаниям, — иногда один, иногда знакомился с клевыми ребятами и колесил с ними. Кстати, держать гитару меня учили в пути.
— Тебя приятно слушать. Я считаю, это хорошо, когда человек много путешествует. Тогда память наполняется интересными событиями и впечатлениями от поездок, а на грустные мысли уже времени не хватает. Я, вот, нигде не бывала, - вздохнула Симран, взяв в руки другую пластинку.
Дабы покончить с меланхолией, Джек решил переключить внимание девушки на музыку.
— Боб Дилан. Один из лучших голосов. Хочешь послушать его?
Не дождавшись ответа, он ловко выхватил из нежных ручек бумажный конверт, достал диск и поместил на проигрыватель. Иглу он опустил на середину пластинки. Зазвучала песня «Времена, они меняются», и резкий, хриплый голос, напоминавший голос запада, где частушки и городские байки рассказывались у костра, переносил слушателей в прошлое. Возможно, именно по этой причине Джек любил Дилана - он напоминал ему о родных краях.
Особенность данной песни в том, что каждый слышал её по-своему. Джек, например подчеркнул для себя следующие фразы: «И первый сейчас станет худшим потом», «Кому сейчас больно — взлетит из низов», «Последний сейчас будет первым потом». Это то, что близко лишь ему. Симран же повторяла в уме одно - «Придите, родители, будьте бойки, И то не ругайте, в чем не знатоки, Другие у ваших детей вожаки».
Едва не прослезившись, она прикрыла дрожащие веки и уткнулась носом в грудь Джека.
— Почему ты плачешь?
— Вспомнила о родителях. Они, разумеется, сейчас меня всюду ищут, но я не вернусь домой.
— А ты заделалась в бунтарки, - хмыкнул Рокфри, взглянув на неё украдкой.
Она тоже не сдержала усмешки.
— Может, я всегда была такой, просто не показывала.
— Бунтарство живет в каждом человеке, милая Симран. Одни её подавляют, другие - выпускают на волю.
— У меня прежде не возникало идеи бунтовать. Я привыкла жить по напутствию родителей. Они говорили, что важно выучиться, утроиться и удачно выйти замуж, чтобы жить в комфорте и достатке. Это и есть счастливая жизнь.
Джек поморщился, как если бы ему помочились на туфли.
— Какое занудство. Никаких эмоций. Туфта.
— Туфта?
— Она самая. В этом вся беда нашего общества - люди погрязли в комформизме и не хотят с этим что-нибудь сделать. Как цыплята глядят друг на дружку и повторяют один за вторым. Одинаково стриженый газон, одинаково новая машина, одинаково глаженые сорочки и оладьи на завтрак. Неужто в этом постоянстве кто-то видит истинное счастье жизни, истинный смысл? Я бы покончил с собой, если бы знал наверняка, что меня ждет такое посредственное будущее.
— Так жили всегда, - наивно заметила Симран, прислушиваясь к чувству раздражения, что исходило из глубины чужой души.
— А ты никогда не думала, что ты - не все? - когда Киви не ответила, выжидающе смотря в сияющую бездну, парень назидательно продолжил: — Мы - ничто иное, как мгновение во вселенской вечности. Наша жизнь мимолетна и бессмысленна, нам отведен от силы век, если повезет. Нужно прожить свою жизнь без сожалений, с чувством и сумасбродством, но главное - своим умом.
— Ох, милый Джек... Так просто рассуждать, когда внутри тебя живет смелость. Я не умею иначе. С юных лет я училась в школе-интернате для благовоспитанных девушек. Меня учили любить бога, почитать старших, быть послушной и смиренной. И нам не разрешалось слушать Боба Дилана, мы довольствовались церковным хором. Мой мир отличается от твоего, Джек.
— Ну и наплюй ты на него. Наплюй, - вкрадчиво шепнул Рокфри, поцеловав её ладонь, — если ты несчастна, зачем терпеть? Этого хотел твой бог? Смирения? Покаяния? Послушания? Ах, милая! Я убежден, что люди давно утеряли свою любовь к Богу и создали нечто похожее на неё, чтобы управлять массами. Если Бог есть любовь, а любовь есть Бог, то он бы не допустил того, чтобы дети его страдали. Слушай голос в своей груди. Будь собой, бруклинская малышка.
— Собой? - рассмеялась искренне Киви.
— Да. Черт возьми, да. Чего ты лыбишься, как пиранья? Я совершенно серьезно.
— Ты мне советуешь?
— Рекомендую - и только.
Они коротали время играя в шахматы и рассуждая о существовании марсиан. Симран поставила Джеку шах и мат за десять ходов; он признался, что шашками владеет лучше. В качестве вознаграждения Киви было позволено ставить те пластинки, которые нравились ей. Они танцевали вальс под Франка Синатра. Чтобы позлить девчонку, Джек нарочно смешивал его с грязью. За эти несправедливые оскорбления она, в свою очередь, кусалась. Проигрыватель крутил пластинку, голос раздавался с небольшими помехами. Синатра исполнял «Странников в ночи», а влюбленные склеены в объятиях и ворковали. Позже Джек сыграл для неё на гитаре, а Симран впопад созналась, что поет в школьном хоре. Она спела и для него, отчего Рокфри положил руку на сердце. Его сильно впечатлил тонкий, высокий и чистый голос Киви - этим ангельским голосом, вероятно, зазывают в рай.
— Обалдеть, крошка. Ты поешь слишком красиво.
— Ты мне льстишь, - покраснела она.
— Хочешь петь со мной? Снова эта улыбка пираньи! Брось так улыбаться!
— Джек!
— Долой шутки! Станем дуэтом.
— Ну, Джек! - отмахивалась Киви, не воспринимая предложение музыканта буквальным образом.
Он потянул её на себя, покрывая мраморное лицо быстрыми поцелуями.
— А что? Срубим состояние на твоем ангельском голоске и отправился в большое путешествие! Я покажу тебе всю Америку, если захочешь.
— Перестань балаболить!
— Что ты, это моя работа, - поймал он её влажные уста в долгом поцелуе и не отпускал, пока легкие не загорелись от недостатка кислорода.
Домой Симран вернулась поздней ночью, застав мать спящей в гостиной. Она ждала блудную дочь, оставив входную дверь незапертой, а винтажную лампу горящей.

***
В послании Римлянам 6:23 говорится: «Ибо возмездие за грех - смерть, а дар Божий - жизнь вечная во Христе Иисусе, Господе нашем».
«Итак покайтесь и обратитесь, чтобы загладились грехи ваши», Деяния 3:19.

Бенни нельзя было назвать нравственным христианином, однако он следовал выше описанному библейскому посланию и каялся в грехах, увы, не богу, но тоже, в его представлении, духовному существу. И в отличие от традиционного в христианстве творца, его божество возможно увидеть, потрогать и даже испить. Само собой, Бенни изливал душу мертвым, пустым, в ином понимании, сосудам с огненным нектаром. В затхлом чувстве вины, что кровожадным бенгальским тигром разрывало его тельце, он поглотил дюжину бутылок и потерял рассудок. Едва не до горячки.
Ему чудилось, словно Нэнси мертва и её призрак ломится в двери. Он заперся в комнате, обняв драгоценный элексир жизни, восхваленный древним Римом и молился. Он плакал как малое дитя, просил у призрака прощения, убеждал в своей невиновности. Затем, когда вновь и вновь прожигавшее пищевод снадобье ударяло в голову, Бенни вдруг сатанел и горячился. Опрокидывал мебель, разбивал бутылки, швырялся лампами и канделябром. Он дерзил с призраком, желал ему страданий в пламени ада, а затем испуганно оглядывался и, задергивая шторы, терял сознание. Засыпал Бенни с мыслью, что убил Нэнси Ган.
*
Проснулся он неясно на какой день - его разбудили настойчивый шум вперемешку с голосами. Некто вламывался в дом, однако парень был настолько изнуренным, что не сразу сообразил что к чему. Он полежал немного на полу среди бутылок и собственной блевотины, дождался пока не иссякло головокружение и лишь тогда сумел распахнуть окна настежь, чтобы впустить в пропахшую смрадом комнату свежий воздух.
Путаясь в ногах, Бенни прошел к двери и не с первой попытки распахнул её. Дожидавшиеся его на  пороге Малыш и Рокки сморщили лица в справедливой брезгливости. Бенни нельзя было узнать: перед ним предстал гоблин. Он небритый, пухлый после запоя, с отросшей щетиной и засохшей блевотиной на груди. Человек - ходячая проказа. Но сам Бенни, казалось, своего состояния не замечал.
— Мать твою, что с тобой приключилось?
Бенни отшатнулся, запнулся об коврик и едва не шлепнулся задом об пол.
Понадобилось некоторое время, чтобы привести квартиру и её хозяина в более-менее сносный вид. Малыш расставил в ряд испитые бутылки - их насчиталось тридцать семь. На то, чтобы покончить с ними ушло семьдесят два часа.
— Ну как, пришел в себя? - спросил Малыш вышедшего из ванной Бенни.
Блондин лениво кивнул, вытирая мокрое лицо полотенцем.
— Славно, - вновь отозвался Малыш и сильно толкнул застигнутого врасплох маневром Бенни, который встретил твердую поверхность стены выпиравшими лопатками. Затылок его, без того нывший, подобно грецкому ореху раскололся надвое. Во всяком случае, так ощущалось.
— За что, черт тебя дери?!
— За Нэнси! - крикнул Рафаэль, с отвращением следя с какой скоростью осунулось его лицо.
Рокки, стоявший у подоконника, подал бесцветный голос:
— Мы в курсе произошедшего.
— Не понимаю, о чем вы.
— Брось, сукин сын! - раздраженно брюзжал Малыш. — Все ты понимаешь. Девчонка с твоей помощью в больничке.
— Так она жива? - встрепенулся Бенни, и сжиравший его страх вмиг испарился. Он нервно усмехнулся, чем привел друзей в большее смятение.
Казалось, парень окончательно сбрендил, ибо лишь последний идиот стал бы смеяться над чужой бедой.
— Конечно, жива, а ты думал отправить её на тот свет? - фыркнул в недоумении Рокки и жестикулировал. — Как ты мог подсадить девочку на дурь! Она всего лишь школьница, совсем малышка. И ты, вроде бы, играл с ней в любовь.
Пройдя к холодильнику, Бенни проверил его содержимое и не обнаружил ничего свежего и не заплесневевшего.
— Да ему плевать, - махнул на него Малыш, — он нас даже не слушает!
— Вы явились сюда мне мораль проповедовать? Здесь вам не церковь.
— А ты не боишься, что тебя вот-вот в кандалы запрягут? - прищурился Рокки, выйдя вперед.
Солнечный свет попал на его огненную макушку, сделав её глубоко янтарным. Бенни с плохо скрываемой тревогой взглянул на друзей, проанализировал их каменные физиономии и решил, что они блефовали. Однако подстраховки ради спросил:
— Они обо мне знают?
— Что? - в презрении поморщился Рафаэль, — яица сдулись?
— Пошел ты, - разоблачив тех, Бенни повернул стул задом наперед, присел, опустив руки на спинку. Примирительно, тем не менее не без привычной борзости, он добавил: — Слушайте, не думайте, что это вышло нарочно, понятно? Девчонка сама нарвалась: она пришла сюда, истерила, бросилась на меня с кулаками. Короче, последние извилины потратила на траву. Я пытался поговорить с ней спокойно, обещал помочь справиться с зависимостью, говорил, что не брошу её и она под моей ответственностью. Но эта сучка озверела, требовала достать дурь, как будто я чертов волшебник!.. Все произошло в один миг, - не отводя взгляд для большего убеждения, Бенни лгал и медленно курил. Он пользовался правилом отъявленных врунов - верил в свою чушь. — Она набросилась на меня с бутылкой и грозилась голову мне проткнуть! Больная! Я просто защищался, это преступление?
— У нее была ломка, а ты повелся на провокацию, потом взял и бросил её на улице, как дворнягу, - сквозь стиснутую челюсть проговорил Рафаэль.
Он злился из-за Джоди, которой впоследствии пришлось пережить унижения и которая теперь, отвергнутая семьей, живет в ожидании аборта. Ему больно за свою девочку, больно вспоминать звериный страх в её круглых глазах.
— Неправда! Я позвонил в дверь, а то, что ей не открыли, уж не моя проблема.
— Лучше заткнись, сукин сын!
На короткий миг воцарилась гробовая тишина. Бенни удивленно таращился на явно враждебно настроенного друга, задним умом понимая, что он в проигравших что бы ни сказал. Собственное поражение лишь раздражало Бенни, он одним махом выкурил сигарету и отшвырнул окурок в грязную раковину. 
— Я так понял, вы явились сюда обвинять меня во всех грехах, когда сами же и подтолкнули меня к этому! Хочу напомнить, что это вы, якобы мои друзья, прогнали меня из группы пинком под зад!
— Ты вел себя как скотина, - решительно отсек Рокки, указав на него пальцем, — ты подставлял нас!
— О, конечно! Истина словами Джека! Его цитаты! - сменилась маска на лице блондина - он открыто презирал Рокфри и больше не скрывал своих чувств, по крайней мере, перед этими двумя. — Я что, черт возьми, один в этом поганом городе порошком балуюсь? Я знаю, что я не святой, но высшая степень подлости лишить меня музыки! Я только на ней и выживал!
Рокки, между тем, молчал потому, что внимательно изучал квартиру Бенни. И за время уборки и споров между парнями, он не упустил возможности учесть нюансы. Например, коллекция пустых бутылок из-под пива, неплохого вина и шампанского на пару с виски. Едва ли у человека без средств на выживание получилось бы собрать и половину такой разнообразной коллекции. Впрочем, даже то, что хозяйка еще не выставила пьянчугу на улицу, также вызывало подозрения. Откуда у безработного сумма на аренду?
Рокки не питал к Бенни доверия.
— Судя по всему, тебе не на что жаловаться, - подметил он холодно, вновь окинув помещение взглядом. — На что-то ведь ты существуешь?
Наладив друг с другом зрительный контакт, они застыли в одном положении. Лишь мускулы на лице Бенни выдавали его эмоции, а поселившаяся в нем желчь вскипала. Он сжал спинку стула и улыбнулся весьма простодушно, но за этой ухмылкой прятались неприязнь, злоба, жажда мести. Он в который раз понял для себя, что всеми предан, отвергнут, всеми недооценен. Белая ворона. Если в приступах помутнения рассудка, когда виски обжигало его горло, он дрался с самим собой и отбрасывал идею равнять счеты с друзьями, то в этот миг все стало ясно. Он вынес вердикт, и пламя в очах его презренных страшно разгорелось.
— Что ж, - прочистил он горло, — все это неважно. Я сжигаю мосты и собираюсь свалить в Чикаго.
— Что ты забыл в Чикаго? - со скептицизмом прищурился Малыш.
— Меня зовет к себе старый друг. Я переписывался с ним эти недели. Ну, знаете, смена обстановки сейчас не помешает, если полиция у меня на хвосте. Неплохо бы заиметь машину.
Все присутствующие в курсе, что после несчастного случая, разыгравшегося двумя годами ранее, Бенни, угонщика автомобилей, лишили водительских прав на пять лет. Его задержали на окраине города в скотском состоянии: он сбил корову и врезался в фермерский пикап. Это происшествие лишило его права на владение транспортом.
— Что еще ты выдумал? - сдвинул брови Рокки.
— Расслабьте булки, я просто хочу начать всё с чистого листа, - невинно ответил тот, — обидно, когда в тебе сомневаются... Но я вас прощаю. Это ведь жизнь, а она непредсказуема...