23 Глава
Бывают упущенные, безвозвратные моменты жизни, которые, как нам кажется, мы могли изменить. Мы вертимся в кровати в три часа ночи, сидим за остывшей чашкой кофе, проезжаем свою станцию в метро, потому что запутались в собственных фантазиях о несбыточных мечтах. Вспоминаем детали, о которых никогда не задумывались, ищем новые варианты прохождения закрытого, потерянного пути, словно он вновь перед нами. Пытаемся пройти эту проклятую «игру» заново, но не можем. Именно этим я и занимался весь вечер и часть ночи.
В душе стало так пусто, что потребуются годы, чтобы заполнить ее заново. Комната Колдера перед глазами – телевизор, картина, книжный шкаф, ваза с цветами, закрытые шторы – давно превратилась в единое серое полотно, на котором я вырисовывал каждое мгновение минувшего дня.
Если бы я вошел в комнату…
Если бы, даже оказавшись снаружи, выломал дверь, а не бессмысленно плакал и раскрывал душу, которая, как оказалось, была не нужна Ганну…
Я был не нужен ему. Моя жизнь, мое жалкое существование, мое горе не смогли его остановить. Его собственные чувства и цели оказались важнее меня.
Но я его не винил. Я не имел на это права.
Ганн, надеюсь, на том свете тебе будет лучше. Там нет болезней, нет обмана, нет смерти, нет возможности совершить грех. На том свете нет того, к чему ты стремился, с чем боролся, чего боялся.
Надеюсь, тебя нет сейчас рядом со мной и ты не видишь моих слез. Надеюсь, ты не жалеешь о том, что сделал с собой. Ведь именно моя хрупкая вера в твое твердое решение сделать это держала меня там, откуда ты так бесстрашно сбежал.
Ганн, если все же ты здесь и можешь прочесть мои мысли, то знай: я не злюсь на тебя. Я – эгоист – пытался удержать тебя в этой жизни, чтобы не остаться одному. Все потому, что сам был слишком труслив, чтобы уйти. Я боялся боли. Боялся, что, увидев ангелов смерти, пожалею о совершенном.
Но скажи мне, Ганн: разве ты действительно разлюбил меня как сына? Разве, говоря мне уйти, действительно хотел, чтобы я ушел? И стань я тебе безразличен, позвонил бы ты Колдеру?
Я не знаю, что стало бы со мной, не окажись того рядом. Услышав мои крики еще за дверью, он влетел в квартиру, понимая, что случилась беда, а увидев меня на полу, обессиленного от горя, бессмысленно бьющего в дверь в жалких попытках открыть ее, упал рядом со мной на колени и прижал мою голову к своей груди. Ослепленный самой болезненной потерей в жизни, я не сразу понял, кто сжимал меня в объятьях, но, увидев расплывающимся от слез взглядом Колдера, не думая ни секунды, обнял его в ответ, почти душил, разделяя с ним свои чувства. Но его робкие поглаживания по моей голове и мягкие объятья дали мне понять: ему было достаточно услышать меня, чтобы испугаться и растеряться.
Он не спешил звонить в скорую и вызывать полицию. Казалось, в те отчаянные моменты его главной задачей было успокоить меня. Он чувствовал ответственность, посмертно возложенную на него Ганном, принял робкое, но эгоистичное, эмоциональное и порой бесчувственное прижавшееся к нему наследие. Он понял: что бы я ни говорил, как бы ни отрицал – он один есть у меня здесь и сейчас. Единственный, кто смог прийти на помощь.
Колдер вызвал всех, кого нужно, и вывел меня на улицу.
Здесь была другая жизнь – без трагедий и неожиданных потерь. Здесь люди болеют и выздоравливают. Здесь люди умирают потому, что пришло их время. И никто, ни одна душа, проходя мимо, не знала, почему я, бледный, заплаканный парень, сижу на скамейке и смотрю сквозь них, словно они – лишь серая дымка на фоне моих представлений об этом опустевшем мире.
Что толку в мире с его миллиардами человек, если самого важного и близкого сердцу в нем больше нет? Что толку думать о страданиях других людей, когда не можешь справиться с собственными? Что толку думать о несправедливости, словно только что узнал о ее существовании?
Важно было лишь то, что я имел здесь и сейчас. То, что, как я думал, и должен был иметь. То, что, как я думал, естественно, и потому не придавал ему значения, витая в непроглядных облаках и не думая взглянуть с обманчивых небес на праведную землю. На то, что могло исчезнуть в любой миг.
Теперь я знал, что чувствовал Ганн, теряя детей. «Я должен был быть с ними дольше» – вот мысль, съевшая его, не оставив и следа.
Скажи мне, настоящий отец, еще одну вещь: не будь в моей жизни Колдера, ушел бы ты от меня?
«Я не единственный», – сказал ты мне перед смертью, а перед этим позвонил ему.
Ты никогда не признался бы мне: ты знал, что мне будет больно без тебя, и, осознавая это, позвал того единственного человека, который смог бы понять мои чувства после твоего ухода. Ты не хотел, чтобы я плакал в одиночестве. Ты не хотел оставлять меня одного.