29 Глава
Я и не знал, что быть влюбленным настолько тяжело. Тяжелее лишь осознавать невозможность взаимности твоей любви.
Быть может, чувства Колдера и принадлежали мне, но его разум был сильнее и научился их заглушать. У меня все оказалось наоборот. Впервые в жизни чувства побороли здравомыслие. Чего стоят последние необдуманные поступки? Думал ли я в те моменты? Едва ли!
Даже сейчас, наблюдая за готовящим кофе Колдером, я хотел сказать ему: «Мне так нравится, как на твоем лице лежит тень. Она подчеркивает твою красоту. Кажется, я снова хочу тебя поцеловать».
Господи, какая глупость! Но в моей одурманенной любовью голове это звучало прекраснее длинной романтической баллады.
Я вскрыл упаковку с шоколадным печеньем и высыпал его на тарелку, но половина лакомств оказалась на полу.
– Ничего, я подниму. – Колдер мгновенно бросился вниз, хотя секунду назад занимался варкой натурального кофе, словно не видя и не замечая ничего, что происходило вокруг.
Близился наш долгожданный вечер. Первый совместный вечер вдалеке от развратного, скверного, грязного мира. Там, где нас не достал бы никто. Там, где были лишь мы. Я все еще не верил, что это происходило наяву.
Уже была укрыта уличная скамья, очищена от редких листьев веранда, приготовлен стол для еды и на кресло-качалку положена стопка шерстяных и хлопковых пледов. Колдер разлил кофе в две большие кружки, а я вынес шоколадное печенье и разрезанный как пицца панкейк.
Я дико желал скорейшего ухода дня и прихода ночи. Мимолетного мгновения, когда эти два состояния мира столкнутся, чтобы мы с Колдером смогли встретить наш первый закат, вместе понаблюдать за рождением звезд и помолчать, «слушая» мысли друг друга.
Я ждал его, заняв место на скамье, укрывшись колючим пледом, теряясь в догадках, где же он сядет и почему так долго не приходит.
Наконец сзади послышались приближающиеся шаги. Колдер не спешил составлять мне компанию. По медленным тяжелым шагам ощущалось, что он чем-то обременен. В испуге обернувшись, я увидел в его руках то, из-за чего мой нарастающий страх перед печальными вестями растаял столь же мгновенно, сколь и появился. Колдер действительно был обременен, но не дурным настроением, а гитарой. Этот вечер обещал быть лучше, не вдаваясь в неосуществимые мечты. Я молился о том, чтобы он подарил нам еще не один приятный сюрприз.
– Какие посиделки без гитары? – спросил Колдер еще из кухни и вышел на веранду. – Как же красиво. Хотелось бы мне жить здесь всегда. Купить дом, завести собаку…
– У тебя уже есть я.
Мой ответ поразил его жестокостью к самому себе.
– Твоя скачущая самооценка не перестает меня удивлять. – Он прислонил гитару к стене и сел рядом со мной. Отключись тогда мое здравомыслие, и я бы придвинулся к нему.
– Тогда ты мог бы завести семью, – я постарался скрыть горесть в своем голосе.
Закат больше не казался особенным, как минутой ранее. Обычный заход солнца, какой был миллионы раз и будет еще не одно тысячелетие, если только человечество не уничтожит все живое быстрее. Тогда встречать и провожать солнце будет некому.
– У тебя могли бы появиться красивая жена и чудесные дети. Ты уж точно не выглядишь как человек, видящий в них обузу, идущую в комплекте с духовно бедной человеческой жизнью.
Зачем я это говорил? Зачем давал подсказки для сценария его жизни, придумывая ту, чье место так жаждал занять сам?
И волнующие романтические представления об этом вечере раскололись от удара угнетающих слов, вырывавшихся из потаенных гнилых местечек моего естества. Самое главное: я не знал, как заставить себя заткнуться.
– Ты прав, я очень хотел бы детей в будущем, но этот мир не позволит мне их воспитывать, если только не заставит покрыться общепринятой оболочкой. – Колдер взял со стола печенье, но, прежде чем откусить, тихо признался: – Думаю, я буду отцом-одиночкой. Усыновлю кого-нибудь или удочерю. А так буду один.
Это был прямой ответ на все мои вопросы: он не собирался делать меня частью своей жизни. Но частью моей он уже стал, и отрывать его от себя, даже предпринимать секундную попытку равносильно отрыванию кожи живьем – невыносимо больно, но необходимо.
И вдруг мне тоже захотелось печенья. Сладкое притупило горькую боль от застрявшего в горле кома обиды, а отвлекающий вкус остановил слезы, готовившиеся выступить на глазах. Дождаться бы ночи, чтобы высвободить их.
– А что тебе мешает купить здесь домик? – Мой отвлеченный вопрос тоже был крохотной попыткой успокоиться.
– Если ты певец и музыкант, выступаешь в клубах и получаешь чуть больше других работяг, это еще не значит, что можешь позволить себе дом, когда захочешь.
– Очень знакомо. Я сам на мели. Поэтому думал хорошенько заработать на фильме о геях.
Как же я мог забыть об этом проекте?! Мне придется сыграть влюбленного в Колдера несчастного, одинокого паренька. Но не стоит притворяться. Достаточно быть собой.
– Точно, – сказал Колдер и взял гитару. – Думаю, нам будет тяжело играть.
– Почему ты так считаешь? – Было нетрудно догадаться, но я хотел услышать какой-нибудь глупый ответ, не связанный с нашими отношениями.
– Дело в нас. В нас обоих.
Я запутался окончательно. Его противоречивые мысли, действия, слова – все перемешалось. Я знал, насколько тяжело понять таких людей, потому что сам к ним относился, и больше не мог искать ответы, которые не найду, даже потратив остаток жизни.
– Колдер, давай поговорим начистоту. О нас. О том, что нас связывает. Но для начала скажи: зачем ты поехал со мной? – Я собирался задать лишь один вопрос, но чувства унесли меня далеко от реальности, еще дальше – от хладнокровия, и вот я уже словно видел и слышал себя со стороны, ощущал всю прелесть горькой досады и потерянности, когда уверенно идешь в сторону бездны, не зная, что тебя ждет. Моей бездной был Колдер. – Я не понимаю, что происходит. Все вроде хорошо, но я чувствую себя плохо, тошно, одиноко. Ты вроде рядом, вот. – Я взял его за руку по двум причинам: хотел придать словам убедительности, но больше всего – почувствовать тепло его руки, воспользовавшись моментом. – Но в то же время тебя словно нет. Я не знаю… что происходит, что будет потом, как мне жить дальше после Айдахо, как выйти на съемочную площадку, как сделать вид, что люблю тебя, когда уже… – Одинокая слеза скатилась по щеке.
Я не стал прятать печаль, боль, беспокойство. Я полностью раскрылся перед Колдером, ничего не утаив. Мне больше нечем его удивить, привлечь, удержать рядом. Он все еще оставался загадкой, миром, наполненным тайнами и приятными неожиданностями. Я же был опустошен. Сам себе вынес приговор и привел его в исполнение, как если бы раскаявшийся преступник лишил себя жизни до того, как это сделали бы другие.
Мы никогда не избавляемся от своей боли. Мы ее скрываем, но силы не вечны, и однажды, накопившись, она разрывает нас и вытряхивает все наши представления о жизни, ее смысле и цели, о мечте.
Я смотрел на Колдера заплаканными, стыдливыми глазами и не мог понять, что отражалось на его лице. Холодная задумчивость, слившаяся с жалостью и разочарованием, – так приблизительно можно было это описать.
Я открыл свои эмоции. Выложил все карты на стол. Выставил душу напоказ. А в ответ не получил ничего – ни слова, ни жеста. Я проиграл.
Кто же мог подумать, что все обернется именно так? Быть может, мои слова оказались глупыми и необдуманными, но это было единственное, что я мог сказать. Оставалось лишь сказать прямым текстом о своей любви, но зачем, если он сам все понял?
– Зачем ты рассказал мне об этом?
Его реакция была неясной, не оправдала даже мизерных ожиданий. Мои слезы, слова, переживания отправились в утиль, на невообразимо огромную свалку человеческой искренности, где гибнут самые светлые и горестные чувства, делающие нас людьми.
Что я должен был ответить?
Я, признаться, больше не мог сказать ни слова. Во мне не осталось ничего, и, даже призвав на помощь разум, я не нашелся что ответить, потому, волоча за собой плед, молча ушел на кухню и выглянул в коридор.
Не знаю как, но духовные чувства лишают нас и физических. Вроде две абсолютно разные составляющие – тело и душа, но жить друг без друга не могут. И если страдает одно, то страдает и другое.
Мне хотелось уйти подальше. Теперь и Куския обзавелась алым штампом «невыносимо жить».
На улице лучше не станет. Нигде больше лучше не станет. Я видел себя в бескрайнем темном мире, где у меня было все, но одновременно не было ничего.
Я не знал, как потратить свою жизнь или кому продать, а если у нее нет цены – кому отдать ее. Но если единственному человеку в мире она не нужна, кто возьмет ее даже за так, бесплатно?
Не знал я и того, где мое место в этой жизни. Что я должен сделать, чего добиться, как жить, чтобы это доставляло мне удовольствие и не причиняло боли? Я не смог ответить ни на один из этих вопросов.
Жизнь была для меня слишком сложной, чтобы ее прожить, и стала бессмысленной, как только я потерял тех, кому ее посвятил. Сделал то, чего зарекался не делать, – вложил смысл жизни в ненадежных людей. Завтра они бросят тебя, умрут и заберут твою душу и всю любовь, оставив тебя, пустого и одинокого, морально нищего и бездомного, на улице человеческой жестокости.
Но я должен был как-то жить дальше. Должен, потому что так делают другие. Потому что так заведено: больно, плохо, невыносимо, невозможно, но ты живи. У тебя нет выбора.
– Питер! – Колдер встал передо мной. – Куда ты ушел? Что с тобой происходит? Почему ты так странно себя ведешь?
– Замолчи, – прошептал я. Это было не проявлением грубости, а просьбой, от которой зависело в те секунды все: останусь ли стоять на месте с опустошенным взглядом и застывшими на глазах слезами или убегу на кухню вскрывать себе вены.
Колдер понял это и больше не произнес ни слова. Он лишь взял меня за руку, медленно и осторожно, словно собирался коснуться ядовитой змеи, и сплел наши пальцы в замке.
Я не верил этим действиям. Я не верил ему самому. Он делал это, чтобы успокоить меня, поскорее закончить проклятый, хотя некогда желанный вечер, уйти, оставив сумасшедшего наркомана, и продолжить свою непорочную жизнь.
Я качал головой, мысленно говоря ему: «Не верю».
Он положил голову мне на плечо.
– Ты мне очень дорог, и я бы сам хотел… но мне страшно… от всего этого. Это ненормально. Порочно. Не так, как у всех. Я боюсь, Питер.
Его слова ласкали слух, разжигали новые напрасные искорки надежды, которым суждено погибнуть сразу после рождения. Но я должен был ответить, попытаться перетянуть его на свою «грязную сторону», чтобы стать счастливее и разделить это счастье с Колдером. К чему правила, если они делают нас несчастными?
Боже, я просто хочу стать свободным, нужным и любимым!
– Разве у нас должно быть как у всех? – спросил я дрожащим голосом. – Разве тебе не плевать на других?
– Питер, ты не понимаешь. – Колдер посмотрел мне в лицо. – Дело не в обществе, а в… – он отвел взгляд. – Я сам устал. Дико устал. Находиться на расстоянии от тебя – для меня пытка, но быть рядом – еще хуже. Поэтому прошу: пойми меня. Не нужно…
Я больше не хотел слышать его болезненную истину. Мне было все равно, воздастся ли мне за эти желания: я был слишком поглощен ими. Они управляли мной, и я, не желая навредить Колдеру, вновь поцеловал его: требовательно, нестерпимо, почти насильно.
Почему ты не можешь быть собой? Почему не можешь просто быть таким, как я? Как мне избавить тебя от этой «святости» хотя бы на мгновение? Да кого я обманывал: мне мало дня, месяца, года, всей жизни.
Не хочу никуда возвращаться, нигде сниматься, ничем заниматься. Хочу просто быть с тобой. Здесь, на этом ранчо, в крохотном городке, по ночам единственными на всем свете и бесстрашными перед расплатой за нашу любовь.
Я знал, что поступаю неправильно. Если любишь – отпусти? Какой вздор! Может, я любил его не по-настоящему? Тогда что же стало бы со мной, будь эта любовь настоящей? Я бы, очевидно, умер от собственных эмоций.
Колдер оттолкнул меня и прокричал:
– Ты спятил!
– Ты только сейчас это заметил? – Я разразился безумным смехом сквозь слезы. – Я спятил, верно! Ты меня таким сделал! Почему ты не можешь принять себя? Почему не можешь отдаться своим чувствам?
– Потому что это неправильно! Так не должно быть.
– Но есть же! Что мне сделать, чтобы доказать тебе, что это нормально?
– Для начала самому в этом убедиться!
Я словно обезумел, и кто-то – а может, это был я – словно прошептал мне: «Тебе больше нечего терять. Представь свою жизнь после этого».
Но я не смог ее представить. Дальше сгущалась тьма.
Я бросился на кухню и схватил кухонный нож, который лежал так удобно, словно высшие силы благоволили мне, поощряя мое безумие.
– Что ты собираешься делать? – спросил Колдер испуганно. – Положи на место. Прошу, хватит.
Зачем я взял в руки нож? Чтобы убить себя? Порезаться? Или сделать все это по отношению к Колдеру? Нет, я скорее уйду на тот свет, нежели позволю себе причинить ему боль.
«Но разве не это я делаю прямо сейчас?»
– Я больше так не могу, – признался я. – Мне нужна помощь, и только ты мог бы мне помочь. Но я… не хочу тебя заставлять быть собой вопреки твоему желанию, но в то же время очень этого хочу. Я не могу получить то, чего сильно хочу. Это невыносимо! Это сумасшествие! – Я кричал сквозь слезы. – Лучше бы ты не приезжал сюда! Лучше бы мы никогда не встречались. Посмотри, что со мной стало! Я никогда не был таким! Никогда не испытывал такого и никогда никого не любил так, как тебя! Что мне сделать, чтобы мы оба были с тобой счастливы?
– Питер, пожалуйста, положи нож. – По горестному голосу Колдера я понял, что он едва сдерживается, чтобы самому не расплакаться. – Давай сделаем так: ты кладешь его и возвращаешься на веранду.
Не знаю причины, но почему-то я выполнил его просьбу. Свежий воздух медленно выталкивал из меня безумие, и, посмотрев на свою истерику новыми глазами, я понял, что недостоин его. Наговорил ему столько странных и диких слов, взялся за нож, не зная, что с ним делать, и после всего этого он оставался со мной.
Колдер вышел на веранду и сел рядом. Я хотел извиниться перед ним, прижаться к нему, расплакаться, помолчать и просидеть так весь вечер и всю ночь. Но он не дал мне сделать это, вновь, в своей привычной манере, положив голову мне на плечо и взяв за руку.
Он не произнес ни слова. Пять минут назад мы накричались так, что этого хватит нам на пару десятилетий. Все, чего хотелось сейчас: чувствовать друг друга вот так, через легкие прикосновения.
Ведь за эти действия, чувства, за искреннюю любовь нам не может воздаться? Скажи, Боже, разве все это не правильнее фальшивой любви ради сношения в «истинных связях»?