7
— Как ты?
Я разлепляю глаза. Надо мной склонился Илай. Я выучил его имя.
Он протягивает мне стакан воды, я неуклюже принимаю его и пытаюсь сесть.
Я провалялся прикованным к стене в коридоре замка Дьявола примерно сутки. Это не жестоко — уж точно не по сравнению с моей камерой на Острове, но как-то довольно странно. Может, это чтобы я привык к ним обоим. К их внешности, к их обстановке. К их жизни здесь.
— господин...
— Нет, вот этого не надо. Меня зовут Илай.
— Илай. — странное имя, звучит, как плевок или заморское ругательство. Ну ладно, не в моем положении критиковать. Я вспоминаю, что он, вроде как, наделён способностью читать мои мысли, и да, его внимательный, спокойный, но жесткий взгляд сейчас абсолютно этому не противоречит. Извини, парень, если что. — Почему меня кинули сюда? Почему не оставили на Острове?
— Пока не знаю, к чему это приведёт, но я хочу узнать тебя. Мне стало интересно, действительно ли ты любишь Мефистофеля.
— Я этого не утверждал.
— Ты — нет.
В руках Илая вдруг материализуются ключи. Как я раньше не заметил их? Он отцепляет меня от стены.
— Пойдём, поедим чего-нибудь.
***
— Сорок один.
Шлёп. Кровь и пот. Железо и соль. Любимая смесь.
— Сорок два.
— Хорошее число. Хватит с тебя.
— Спасибо, Господин.
***
— Так он все ещё бьет тебя?
— Да. Как собаку.
— Следи зa языком. Собаки этого не заслуживают.
— Согласен. А я заслуживаю?
Илай оборачивается ко мне из-за барной стойки. Смерив меня удивленным взглядом, он бросает кусок холодного запеченного мяса на доску и режет его на маленькие куски.
— Это я должен ответить? По-моему, ты девушку убил. Нет?
Капля крови стекает по лбу Донны и затекает прямо в меня, а там падает куда-то в желудок, холодной пулей простреливая мои внутренности насквозь.
— Да.
***
Зa три недели, которые я провёл вместе с ними (у меня появилась новая возможность считать дни и следить зa такой роскошью, как время), жизнь сложилась определенным образом. У меня была отдельная комната. Сначала это были четыре голые стены и окно. Я спал на полу. Иногда приходил Господин и бил меня или ещё как-нибудь издевался, примерно в том же стиле, что и на Острове. Но зa окно я был благодарен и готов отплатить как угодно. Я не возражал бы, даже если бы меня каждый день насиловали включённым утюгом. Вот как я скучал по свету.
Потом, видимо, кому-то из них (подозреваю, что Илаю, потому что Господин мог издеваться надо мной вечно без всяких сомнений) это надоело. Тогда в моей комнате появились кровать, ковёр и коробка книг. Однажды я заикнулся об этом с ними, спросил, чем заслужил это. Илай сказал:
— Ничем. Но разводить ещё один Остров здесь лично мне не улыбается.
Звучало резонно, и я смирился, что постепенно моя жизнь превращается в человеческую, пусть и с пытками. Их, кстати, становилось все меньше. Это не из-за милости моих хозяев, а из-за контраста с Островом. Ведь там меня могли истязать сутками. Сейчас у одного только Господина не было на это времени, а Илая я не интересовал как мальчик для битья.
Кроме того, я узнал, что (вот только не узнал, всегда ли это было так) та доброта, которая мелькала примерно раз в год в отношении ко мне Господина, когда он навещал меня на Острове — доброе слово, или раннее прекращение порки, или хлопок по плечу — здесь, при свете дня, посещает его чаще. Может, это потому, что на Острове это его работа — быть жестоким. Может быть, потому что что-то в его жизни изменилось. А может, он всегда был таким, я просто не замечал.
Так или иначе, примерно половину времени со мной не обращались, как с преступником, узником, рабом или животным. Со мной разговаривали на равных, могли отпустить шутку или спросить о чем-то, а потом выслушать ответ. Могли спросить мое мнение или даже пригласить погулять. Господа часто развлекались друг с другом, хотя я так и не понял, спят они вместе или нет... по-настоящему. И им нравилось, когда у их игр есть свидетель. Что таить, у некоторых на такое встаёт. И что таить... со временем мне начало нравиться на них смотреть. По двум причинам.
От Господина я просто не мог оторвать взгляд — я хотел знать о нем все, я хотел изучить взглядом каждый атом, составляющий его тело, я хотел восполнить те двадцать лет тьмы, в которой я слышал лишь его голос.
Илай же начал мне нравиться по какой-то другой причине. Конечно, я все ещё считал его малолетним подонком, которому повезло больше, чем всем нам. Но я понимал, что Господин не из тех, кому можно запудрить мозг чем бы то ни было. Поэтому я осознавал, что Илай заслуживает находиться там, где он находится, и, наблюдая зa ним день зa днём, я начинал улавливать харизму, которую излучал этот парень.
Теперь, когда я видел из окна людей на улице, я невольно заострял внимание на тех, кто похож на него внешне — а потом отпускал их, понимая, что Илай красивее, органичнее, увереннее. Именно так начинаешь понимать, что кто-то тебе нравится. Этот кто-то тебя неимоверно раздражает, но в ситуации, когда невольно приходится сравнивать его с кем-то ещё, ты встаёшь на его сторону. И он постепенно становится своим. Возможно, скоро и Илай таким станет. А может, и нет. Ведь он, все же, подонок малолетний.
В один из таких моментов, когда господа были в хорошем расположении духа, и Мефистофель (как странно даже думать о его имени) не был занят своей жестокой работой, а просто сидел в комнате, собрав волосы в кудрявый спутанный хвост, облачившись в шелковую пижаму, и листал свою коллекцию виниловых пластинок, а Илай учился сводить хип-хоп на двух вертушках, я был рядом с ними. Мы разговаривали — все втроём. Им нравилось меня расспрашивать.
Илай хотел знать о моих чувствах больше — я понял, почему. Ему хотелось понять, не натворил ли он ошибок, решив, что никто не способен раскаяться, и что идея условно-досрочного освобождения — это дерьмо собачье, лишенное смысла. Может, он ошибался? Он разбирался во мне, как в лабораторной мышке. Ведь я был единственным, кто заслужил, по мнению небесной канцелярии, прощение, но остался здесь. Так что препарировать мои чувства было доступно и просто. Я не злюсь на это — я и сам бы так поступил. В конце концов, это вполне резонное поведение для верховного князя, который выстраивает стратегию своего правления относительно узников Острова.
А Мефистофелю хотелось знать о том, как меня изменили его пытки. Он хотел знать это, потому что психологическая составляющая его работы на Острове интересовала его ничуть не меньше, чем физическая. Думаю, он и сам прекрасно справился бы с тем, чтобы изучить, что творится в моей голове. Даже лучше меня. И все же ему хотелось слышать это из моих уст. А мне хотелось рассказывать. Потому что впервые в жизни после смерти мое существование не было бесформенной чёрной жижей. Я отказался от чистилища, не зная толком, зачем — но теперь мой риск окупился в тысячекратном размере. Моя жизнь приобрела форму и цвет. И теперь кого-то интересовало, что я чувствую.
И я чувствую надежду.
.