С.
Курсе вроде на втором мы с Викой участвовали в одном университетском конкурсе. Типа творческого или что-то в этом роде. Помню, я написал неплохой инструментал со своей гитарой и банками, которые как раз тогда купил. А бас попросил сделать друга. Вика спела. В свойственной ей задорной манере, она всегда полностью отдавала себя песням. Она очень тонко чувствует музыку, каждый бит, каждое подергивание струны. И поет всегда с закрытыми глазами, ей это помогает концентрироваться на слухе и на голосе.
У нее прекрасные вокальные данные, это многие отмечали. Даже пара человек из большого музыкального бизнеса. Я тогда не сдержался и показал демку одному знакомому, который был знаком с этими людьми... Да, эта череда знакомств. Как обычно бывает: знакомый моего знакомого, который знает человека, который знаком с кем нам надо. К счастью, все оказалось не столь запутанно.
О, это время было чудесным. Нам тогда приходилось много времени проводить вместе. В основном у меня дома. Вся аппаратура и по сути «мини студия звукозаписи» находились в моей квартире. Как раз в этот период мы начали еще сильнее сближаться и становиться на путь той дружбы, которая есть у нас сейчас.
В один из вечеров ей позвонила мама и сказала, что отец попал в больницу в тяжелом состоянии. Он попал в аварию.
Вообще не было времени думать, но Вика была растеряна и не могла ничего делать. Она лишь тряслась и была на грани, на тонкой грани, за которой виднелся водопад из слез. Она только ответила на мой вопрос о звонке: «П-папа... в аварию попал, сейчас в больнице.»
Ее батя – отличный мужик. Я встречался с ним пару раз, но этого хватило. Он ужасный добряк, но при этом строгий. До невозможного милый, но может быть очень жестким и грубым. И Вику он любил больше жизни. Ох, горе тебе будет, если ты ее обидишь, и об этом узнает он. Ох горе... Он охранял ее, как маленькую принцессу, потому что она была единственной дочерью. Но думаю, такое свойственно всем действительно любящим отцам. А еще, как рассказывала Вика и ее мама, он любил тачки... И редко упускал возможность полихачить на дорогах. Видимо, пришло время за это платить.
Я схватил ее за руку, надел на нее куртку и повел в машину. Она молчала и не сопротивлялась. Из ее глаз лились слезы, их было очень много... Но Вика, наверное, пыталась не проявлять свои настоящие эмоции рядом со мной. Внутри у нее творился полный беспорядок, она была будто в открытом космосе, где либо ты вернешься на корабль и отправишься домой, либо тебя убьет огромный астероид. Но слезы остановить было просто невозможно.
-- Какая больница? – спросил я, сев за руль.
-- Центральная... -- она пробормотала сквозь плач.
Она выглядела ужасно. Ее лицо покраснело и ужасно опухло, она постоянно вытирала слезы рукавами, потекла тушь, но выражение лица оставалось невозмутимым. Мне самому стало больно видеть ее такой.
Тогда я втопил газ так сильно, что казалось, я сломаю днище машины. Я превысил скорость, проехал на пару красных, и доставил Вику туда так быстро, как только мог.
В тот момент ничего не было важнее скорейшей доставки ее к отцу и матери. Вернуть все назад и предотвратить аварию – невозможно. Но сделать так, чтобы Вика была рядом с отцом – пожалуйста. К сожалению, это максимум моих способностей.
Я знал, что при виде его ей станет еще хуже, но в палату пока не пускали. Вышла ее мама и поблагодарила меня за то, что я привез девочку. Женщина выглядела почти так же, как и ее дочь. Заплаканные глаза, мокрые рукава нежно-розовой вязаной кофты, растрепанные волосы. Она чуть ли не билась в истерике, но, увидев дочь, немного успокоилась.
Пока они обнимались и плакались друг другу, я задумался о своей семье.
Тогда уже было два года, как я переехал от мамы сюда, чтобы учиться. Но я стал жить один. Это было твердое решение. Я просто хотел уехать от родителей, чтобы остаться в своем гордом одиночестве, самостоятельно повариться в этом котле жизни, который топит множество людей, но из многих все же приготавливает отменные экземпляры.
Отец ушел от нас, когда я еще был ребенком. Он менял работы, зарабатывал деньги, пытался найти свое место. Так же менял и женщин. Хотя, «менял» -- громко сказано... У него их было три. И сейчас нынешняя – это третья. Естественно, это только те, о которых знаю я.
С одной он прожил несколько лет, и казалось, что все действительно серьезно. Но в итоге не заладилось по определенным обстоятельствам, которые я могу назвать «истерическая и ревнивая сука».
Но про нас он совсем не забывал. Поддерживал нас финансово, старался уделять время, чтобы приехать в гости, или брал меня к себе. Все было здорово. Но общения было мало. Каждый или почти каждый день телефонные разговоры. Но это все не то. Какой смысл в разговорах типа:
-- Привет
-- Привет
-- Как дела, сын?
-- Да нормально, а у тебя как?
-- Да тоже. Чем занимаешься?
-- Ничем, фигней маюсь. А ты?
-- Отдыхаю.
Вот и мне кажется, что никакого. Да даже когда мы проводили время вместе, мы мало общались. Ну, знаете, нормально так чтобы. Чтобы прям ух!
И вот как вы думаете, что чувствует ребенок в такие моменты? Да ничего. Ты живешь себе припеваючи, тебе кажется, что все в порядке, что ты не замечаешь этого. Ведь общение-то есть. Но ни хрена подобного. Злость и обида таится внутри тебя, словно дикое животное, поджидающее свою жертву в кустах, готовое выпрыгнуть в любой момент. Именно в любой момент. А когда это происходит – ты просто растерян, из тебя вырвался зверь, ты не понимаешь, плакать тебе или кричать на всю округу, злиться на все подряд или быть обиженным. Это полностью дезориентирует.
Я думаю, это из-за того, что мои родители часто относились к моим увлечениям скорее негативно, чем положительно. Часто я слышал в свой адрес фразы: «Что за музыка? Выключи эту фигню», «Что ты вечно за компьютером своим сидишь?», «Опять сериалы свои смотришь?», «Может, ты лучше книжку почитаешь?» И все в таком духе. Отчасти это правильно, наверное. Но они никогда не пытались понять мои увлечения, попытаться разделить их со мной. А только лишь порицали за это.
Возможно, я зря обобщил, сказав «родители». Мама иногда проявляла снисходительность, относилась лояльно и даже иногда пыталась вникнуть в суть чего-то. Но отец не был так заинтересован.
Так кажется мне. Но у него наверняка есть свое мнение на этот счет.
Сейчас он живет с женщиной, у которой маленькая дочь. Из их семьи тоже ушел мужик.
А я терпеть не могу детей, вот прямо от слова очень. Вечно орущие, капризные, достающие, надоедающие, жопу поджигающие, глупые, ничего не умеющие, стремные, громкие, грязные. Да господи, это можно продолжать бесконечно!
Безусловно, нормальные маленькие дети существуют, и я их даже встречал. Это не единороги там какие-нибудь. Хотя... Шансы встретить единорога, на мой взгляд, существенно выше.
Но эта девочка в итоге оказалась из тех, от кого бы я точно хотел держаться подальше. Она не внушала мне никакого доверия, только лишь раздражала даже просто своим нахождением в доме. И наблюдая за этой сложившейся ситуацией, я делаю для себя вывод, что отец все же чувствует, что где-то он конкретно проебался. По-другому и не скажешь, честное слово. Он понимает, что поступил совсем не хорошо, он сам говорил мне это, но на то были причины. И тут я даже могу понять, но детская обида, затаившаяся внутри, не хочет принимать все эти слова оправданий. И таким образом он, возможно, пытается исправить что-то. Наверстать упущенное, восстановить баланс. Дать этой девочке отца и вырастить ее вместе с ее матерью. Это будет не так уж и просто. Но лучше бы до этой ситуации вообще дело не дошло.
И каждый раз, когда я об этом думаю, я просто берусь за голову от безысходности. Меня начинает рвать от этого. Я не могу это принять, не могу его простить.
Так я и живу один уже несколько лет. И мне чертовски нравится. Да, с едой бывает трудно, но готовить я учусь, да и уже умею многое. А в остальном же – полный кайф. Свобода, личное пространство, вся квартира в твоем распоряжении. Только соседи могут приходить и долбить мозг какой-нибудь фигней. Но это редко происходит.
Врач вышел из палаты отца Вики. Мы все встали с кресел и буквально были готовы целовать его ноги, чтобы он сообщил нам хорошие вести. Но, к сожалению, в сценарии жизни этот момент уже был прописан, и мы никак не могли его отредактировать.
-- Ну что, доктор? Какие новости? – нерешительно спросила мама Вики.
-- Присядьте обратно, пожалуйста.
Девочки послушались, а я остался на ногах.
-- Мы боролись за жизнь вашего отца до последнего. Но, к сожалению, оказались бессильны. Ему пробило легкое, он почти не мог дышать самостоятельно, потерял много крови... Мне очень жаль. Мы сделали все, что могли... -- в голосе доктора явно было слышно отчаяние, его слова звучали искренне.
И в этот момент, глядя на рыдающих Вику и ее маму, я понял, что мои проблемы распада семьи теперь полное ничтожество по сравнению с этим. Я будто смотрел на Ниагару в непосредственной близости. Мне казалось, что ручьи воды из их глаз вот-вот обрызгают и меня.
Если мне сложно описать тот шок, который я чувствовал в момент произнесения доктором этих слов, и в момент, когда смотрел на убитых горем девушек, то я даже не представляю, что чувствовали они. Я думаю, это просто невыносимо.
Как через несколько недель мне сказала Вика: «в тот момент мое сердце просто отказалось быть со мной. Его как будто вырвали из меня, раздавили и выкинули. Я была совершенно разбита. На миллионы, миллиарды маленьких осколочков. И собрать их я не смогу уже никогда. Теперь все никогда не станет прежним. Все меняется. И я... Я боюсь этого.»
После этого еще много всякого произошло. К счастью, никто не погиб. По крайней мере до сегодняшнего дня. И как бы трагично это не звучало, но этот период помог еще сильнее укрепить нашу дружбу.
Я дал ей слово, что всегда буду рядом, всегда буду открыт для просьб, и буду готов помочь. И я его держал. Но она совсем не напрягала меня. Только лишь пришлось возить ее маму в разные учреждения, чтобы все оформить, подготавливать поминки. И еще пару раз я проводил время с Викой у нее дома.
Честно, я даже чересчур навязывался тогда. Я чувствовал, что должен быть рядом. Но, как часто бывает, такие чувства меня подводят.
Вика большую часть времени проводила с мамой, она немного отстала по учебе, но преподаватели были снисходительны. Все же такое горе... Нужно быть последним скотом, чтобы не понять и не проявить сочувствие.
И я переживал за них, как за своих родных. Мы за два месяца с Викой побыли вдвоем только два раза, да и оба раза она топила слезами мои плечи. Она не отлипала от моей груди, все время рассказывала истории из детства, связанные с отцом. А я только слушал, иногда поддакивая... Это было огромное количество информации, которую мой мозг тогда потреблял. Действительно огромное. Она говорила по несколько часов, даже не беря в рот и капли воды.
Казалось бы, я просто подвернулся в нужное время в нужном месте, потому что ей в любом случае нужен был человек, кому она была излить свою душу. Кроме матери. Но она не из тех, кто раскрывает себя и свою жизнь левым людям. Так что все прошло так, как и было нужно. Ближе друга, чем я, у нее не было.