Часть третья

Мартин

История со спрыгнувшим парнем имела два очень серьезных и на первый взгляд противоречивых последствия для всех нас. Во-первых, мы поняли, что не способны на самоубийство. Во-вторых, из-за этого нам опять захотелось покончить с собой.

Это никакой не парадокс, просто следует понимать извращенность человеческой натуры. Давным-давно я работал с алкоголиком, чье имя не стану разглашать, поскольку большинство из вас, скорее всего, слышало о нем. Он рассказывал мне, что самый худший день в его жизни случился тогда, когда он в первый раз не смог бросить пить. Ему всегда казалось, что он сможет отказаться от алкоголя, если только ему захочется, и поэтому у него был выбор, пусть он и валялся где-то на задворках его сознания. Но узнав, что пить ему все равно придется, он понял: выбора-то у него никогда не было... Кстати, у него даже возникало желание покончить с собой.

Я никогда до конца не понимал его, пока не увидел, как тот парень прыгает с крыши. До того момента самоубийство было вариантом, запасным выходом, заначкой на черный день. А потом оказалось, что заначки нет — точнее, у нас ее никогда не было. Она принадлежала спрыгнувшему парню и похожим на него людям, поскольку сидеть на краю крыши — это ничто, если только ты не готов сделать последнее усилие. А мы не могли его сделать. Мы могли убеждать и себя и других в обратном — ах, все было бы кончено, если бы она там не оказалась, или если бы он там не оказался, или если бы кто-то не уселся на меня. Но факт оставался фактом: мы до сих пор были живы, хотя у нас были все возможности это изменить. Почему мы спустились вниз той ночью? Мы спустились, потому что решили, будто нам нужно найти какого-то идиота по имени Чез, который, как оказалось впоследствии, отнесся к нашей истории безо всякого пиетета. Сомневаюсь, что мы могли бы убедить того парня, который спрыгнул, спуститься вниз и отправиться на поиски Чеза. У него другое было на уме. Интересно, сколько бы баллов он набрал в тесте Аарона Т. Бека? Надо полагать, немало, если только Аарон Т. Бек не ошибался на корню. Потому что парень был явно настроен серьезно.

Когда он спрыгнул, мы мгновенно спустились с крыши. Мы решили, что лучше не слоняться поблизости и не объяснять потом полиции, какое отношение мы имеем или, наоборот, не имеем к гибели этого бедняги. К тому же в нашей жизни уже была связанная с Топперс-хаус история, и если бы мы рассказали все начистоту, это бы только все запутало. Если люди узнают про наше появление там, то эта история — несчастный человек бросается с крыши — оказалась бы менее понятной. А нам бы этого не хотелось.

Так что мы понеслись вниз по лестнице настолько быстро, насколько нам позволяли загубленные никотином легкие и варикозные вены, а потом сразу же разошлись. Мы слишком нервничали, чтобы засесть в баре поблизости или вместе доехать до какого-нибудь заведения на такси, потому и разбежались в тот самый момент, как вышли на улицу. (Возвращаясь домой, я думал о том, кто сидит в ближайшем к Топперс-хаус пабе по вечерам. Забито ли заведение несчастными людьми, которые только собираются забраться на крышу, или там собираются отчасти смущенные, отчасти счастливые люди — только что спустившиеся оттуда? Или там такая странная смесь из обоих типов людей? Осознает ли хозяин заведения, насколько уникальна его публика? Зарабатывает ли он деньги на их состоянии — например, устраивая Несчастливый Час? Пытается ли он одних смешать с другими? Или хотя бы тех, кто собирается на крышу? Зарождались ли там когда-нибудь отношения? Мог ли паб стать местом встречи будущих супругов или даже родителей?)

На следующий день мы встретились в «Старбакс», и все были в подавленном состоянии. За несколько дней до того — сразу после возвращения в Англию — было очевидно, что нам нет друг от друга никакой пользы; а теперь мы с трудом могли себе представить, что какие-то другие люди могут составить нам компанию. Я окинул взглядом кафе: молодые мамаши с детьми, молодые мужчины и женщины с мобильными телефонами и какими-то документами, студенты-иностранцы... Я попытался представить себе, что заговариваю с кем-то из них, но это было невозможно. Они бы и слушать не захотели о людях, прыгающих с крыши многоэтажки. Никто бы не захотел, кроме людей, которые сидели со мной за одним столиком.

— Черт, я всю ночь не спал, думал о том парне, — сказал Джей-Джей. — Что с ним такое произошло?

— Наверное, он просто слишком близко все принимал к сердцу, — предположила Джесс. — Он был похож на человека, которые слишком резко на все реагирует.

— Ты очень наблюдательна, Джесс, — сказал я. — Я не успел толком его разглядеть, но он, конечно, не был похож на человека с серьезными проблемами. Правда, он потом спрыгнул с крыши. Но если у него и были проблемы, то с твоими им не сравниться.

— Об этом напишут в местной газете, — заметила Морин. — Обычно пишут. Я часто читала о самоубийцах. Особенно когда до Нового года оставалось все меньше времени. Я сравнивала их с собой.

— И? Каково это?

— Ну... — замялась Морин. — Нормально. Но некоторых я не могла понять.

— Например?

— Когда люди кончали с собой из-за денег.

— Я должна целой куче людей, — гордо заявила Джесс.

— Может, тебе стоит задуматься о самоубийстве, — предложил я.

— Там немного, — объяснила Джесс. — Двадцать фунтов там, двадцать фунтов сям.

— Все равно. Долг платежом красен. А если ты не можешь раздать долги... Возможно, стоит выйти из затруднительной ситуации, сохранив хотя бы честь.

— Эй, послушайте, — одернул нас Джей-Джей, — давайте не будем отвлекаться.

— От чего? Не в этом ли вся проблема? Что не от чего отвлекаться?

— Давайте не отвлекаться от того парня.

— Мы о нем ничего не знаем.

— Нет, но... Не знаю. Мне кажется, это важно. Он сделал то, что собирались сделать мы.

— А мы вправду собирались?

— Я собиралась, — сказала Джесс.

— Но не сделала.

— Ты на меня уселся.

— Но когда я тебя отпустил, ты все равно ничего не сделала.

— Ну... Мы поехали на ту вечеринку. А потом поехали отдыхать. Ну, сам знаешь... Одно, другое, третье.

— Это ведь ужасно! Надо тебе выкроить время и сделать запись в ежедневнике. А то ведь так и будешь жить дальше.

— Заткнулся бы.

— Ребята, ребята...

И опять я позволил Джесс втянуть себя в совершенно недостойную перебранку. Я решил вести себя более чинно.

— Подобно Джей-Джею, я всю ночь размышлял о случившемся.

— Козел.

— И пришел к следующему выводу: мы не собираемся всерьез покончить с собой. Мы никогда не собирались этого делать всерьез. Мы приблизились к краю чуть ближе, чем некоторые, но нам ни за что не дойти до той грани, которую переходят другие. И это нас всех в некотором смысле объединяет.

— Согласен. Нам хана, — сказал Джей-Джей.

— Я что-то не совсем поняла, — смутилась Джесс.

— Все, конец, — объяснил я. — Вот наш мир.

— В смысле?

— Это наш мир, — взмахнул я руками. Этим жестом я охватил и нас, и дождь за окном — то есть все, что весьма красноречиво свидетельствовало о нашем тогдашнем состоянии. Потом добавил: — Все, конец. Выхода нет. Даже выход для нас — не выход. Это не для нас.

— Херня какая-то, — разозлилась Джесс. — И я не буду извиняться, Морин.

— Вчера я хотел рассказать вам, о чем прочитал в одном журнале. О самоубийствах. Помните? В общем, там говорилось, что кризисный период длится девяносто дней.

— Кто такое сказал? — спросил Джей-Джей.

— Автор статьи, суицидолог.

— Это профессия такая есть?

— Почему бы и нет?

— Не важно. И что с того? — не поняла моей мысли Джесс.

— У нас прошло сорок шесть дней из девяноста.

— А что случается после этого?

— Ничего особенного не случается, — ответил я. — Просто... Все меняется. Сама организация всего того, что делало жизнь невыносимой, меняется. Она словно смещается. Это такая астрология, только применительно к настоящей жизни.

— Но ведь у тебя ничего не изменится, — возразила Джесс. — Ты все равно останешься телеведущим, которого выгнали с телевидения, который попал в тюрьму за секс с пятнадцатилетней девицей. Этого никто не забудет.

— Да. Ладно. Если тебе будет легче, я готов признать, что в моем случае теория про девяносто дней не работает.

— Да и Морин она тоже не поможет, — не успокаивалась Джесс. — И Джей-Джею. Я, правда, могу измениться. Я вообще изменчивая.

— В общем, я просто предлагаю снова перенести дату нашего расставания. Понимаете... Да, я о вас немного знаю. Но сегодня утром понял, что не готов сейчас остаться в одиночестве. Забавно, конечно, ведь никто из вас мне особенно сильно не нравится. Но, похоже, вы... Похоже, вы — это то, что мне сейчас нужно. Это как если вам нужно есть больше овощей или пить больше воды. Что-то из этой серии.

Все заерзали, и я воспринял это как проявление солидарности, пусть и без особого энтузиазма.

— Спасибо тебе, — сказал Джей-Джей. — Очень трогательно. Когда кончаются эти девяносто дней?

— Тридцать первого марта.

— Вот так совпадение, — удивилась Джесс. — Ровно три месяца.

— И что?

— Ну, как-то это несерьезно. Ненаучно, что ли.

— А если бы речь шла о восьмидесяти восьми днях?

— Ну да. Это было бы более научно.

— Нет, я все понял, — прервал нас Джей-Джей. — Три месяца — это правильный срок. Каждое время года длится три месяца.

— Весьма похоже на правду, — согласился я. — Особенно если учесть, что всего четыре времени года, а в году ровно двенадцать месяцев.

— Так что мы вместе перезимуем. Это круто. Ведь именно зимой накатывают все грустные мысли, — объяснил Джей-Джей.

— Похоже на то, — снова согласился я.

— Но нам нужно что-то делать, — задумался Джей-Джей. — Не можем же мы просто сидеть и ждать, пока закончатся эти три месяца.

— Типичный американец, — сказала Джесс. — А что ты хочешь сделать? Забросать бомбами какую-нибудь несчастную маленькую страну?

— Конечно. Бомбардировки немного меня отвлекут.

— Так чем мы будем заниматься? — спросил я у него.

— Вот уж не знаю. Зато я знаю, что если мы оставшиеся полтора месяца будем только ныть, то мы тем самым не будем себе помогать.

— Джесс права, — признал я. — Типичный американец. «Не будем себе помогать». Помоги себе сам! Все в твоих силах, стоит только захотеть, так? Можешь и президентом стать.

— Да что вы все, с ума посходили? Я не предлагаю всем стать президентами. Можно хотя бы официантом поработать.

— Чудесно! — воскликнула Джесс. — Давайте откажемся от мыслей о самоубийстве потому, что кто-то дал нам пятьдесят пенсов чаевых.

— Нет, в этой гребаной стране ни хрена ты не получишь. Прости, Морин.

— Но ты всегда можешь вернуться туда, откуда приехал, — заметила Джесс. — Это бы многое изменило. К тому же дома у вас есть и повыше, разве нет?

— Ладно, — сказал я. — Осталось сорок шесть дней.

В той статье было еще кое-что. Там было интервью с человеком, выжившим после того, как он попытался покончить с собой, спрыгнув с моста «Золотые ворота» в Сан-Франциско. Он рассказал, что как только он прыгнул, то сразу понял: в его жизни нет ничего такого, с чем он не мог бы справиться — за исключением того, что он уже спрыгнул с моста. Не знаю, почему я не рассказал об этом остальным; вам может показаться, что это была бы весьма уместная история. Но я хотел какое-то время не рассказывать об этом. Мне казалось, что настанет еще более подходящей для нее момент, когда наша история закончится. Если она вообще закончится.

Морин

На следующей неделе об этом написали в местной газете. Я вырезала статью, сохранила ее и теперь время от времени перечитываю ее, пытаясь понять того бедного человека. Никак не могу выбросить его из головы. Его звали Дэвид Фоули, он покончил с собой из-за проблем с женой и детьми. Она встретила кого-то другого и переехала к тому мужчине вместе с детьми. Как я узнала из статьи, он жил всего в двух кварталах от меня, и мне это показалось очень странным совпадением, но потом я догадалась, что люди, о которых пишут в местной газете, всегда живут где-то рядом, если только речь не идет о каком-нибудь высоком госте, приехавшем открывать школу или еще что-нибудь. Например, в школу Мэтти однажды приезжала знаменитая актриса Гленда Джексон.

Мартин был прав. Увидев, как спрыгнул Дэвид Фоули, я поняла, что не готова была сделать то же самое в Новый год. Я была готова что-то делать ради этого, поскольку у меня появлялись хотя бы какие-то дела, и я с каким-то странным нетерпением ждала Нового года. Встретив на крыше людей, я с удовольствием разговорилась с ними, вместо того чтобы прыгать. Думаю, они бы не стали мешать мне прыгать, если бы знали, почему я оказалась на крыше. Они бы не держали меня. Но, несмотря на это, я бы все равно спустилась по лестнице и пошла на ту вечеринку. Бедняга Дэвид не захотел с нами разговаривать, и я это запомнила. Он пришел туда, чтобы спрыгнуть, а не потрепаться. Я тоже шла туда прыгать, но закончилось все болтовней.

Если подумать, то мы с Дэвидом — противоположности. Он покончил с собой, потому что у него отняли детей, а я хотела это сделать, потому что мой сын по-прежнему был со мной. Наверное, в мире такое происходит сплошь и рядом. Должно быть, многие сводят счеты с жизнью, потому что их браку конец, а другие — потому что не знают, как иначе освободиться от этого бремени. Я часто думала, со всеми ли так — у каждого ли несчастья есть два полюса. Единственное исключение, по-моему, долги. Никто никогда не кончал с собой от избытка денег. Пожалуй, среди нефтяных шейхов самоубийства не так распространены. А если такое и случается, то об этом никто не говорит. В общем, было что-то в моей мысли про зеркальные отражения. У меня было нечто, а у Дэвида не было, и он спрыгнул, а я — нет. Когда речь идет о самоубийстве, ни о каком соревновании речь идти не может, если вы понимаете, о чем я. Страховочного троса-то нет.

Я молилась за упокой души Дэвида, хотя и понимала, что ему от этого легче не станет — он совершил страшный грех, и мои молитвы все равно не будут услышаны. Когда Мэтти заснул, я оставила его на пять минут, чтобы прогуляться до дома Дэвида. Не знаю, зачем я это сделала и что хотела там увидеть, но смотреть там, конечно, было не на что. Он жил на обычной улице, где в больших домах живут по нескольку семей. Так я узнала, что он жил не в собственном доме, а в квартире. А потом мне надо было разворачиваться и возвращаться домой.

В тот вечер я смотрела по телевизору передачу про одного шотландского детектива, у которого не ладятся отношения с бывшей женой, и снова подумала о Дэвиде — он, наверное, тоже не мог наладить отношения с бывшей женой. Сомневаюсь, что передача была именно об этом, но она была не настолько длинной, чтобы подробно описать отношения шотландского детектива и его бывшей жены, а к тому же большую часть времени он проводил в поисках человека, убившего какую-то женщину и подкинувшего труп к дому ее бывшего мужа, чтобы все подозрения пали на него. (Здесь речь идет уже о другом бывшем муже.) Передача длилась около часа, и на споры детектива с бывшей женой и детьми отвели минут десять, а остальные пятьдесят минут ушли на поиски человека, подкинувшего труп в мусорный контейнер. То есть, пожалуй, минут сорок, если учесть рекламу. Я все это подсчитала, поскольку его препирательства с женой были мне интереснее, а такие эпизоды появлялись не особенно часто.

Как мне показалось, десять минут в час — это нормально. Этого было вполне достаточно в той передаче, ведь он — детектив, так что и ему, и зрителям было важно, чтобы дольше всего рассказывалось о том, как он раскрывает убийства. Но и в жизни, по-моему, думать о своих проблемах десять минут в час — это нормально. Вот у Дэвида Фоули не было работы, была весьма высокая вероятность, что он шестьдесят минут в час думал о бывшей жене и детях, а если так делать, то и выбора-то никакого не остается, кроме как забраться на крышу Топперс-хаус.

Я-то знаю. Ругаться мне не с кем, но очень часто я думала о Мэтти по шестьдесят минут в час. Больше не о чем было думать. Из-за остальных у меня появилась другая пища для размышлений — теперь я могла думать о происходящем с ними. Но чаще всего я была наедине с сыном, а это ничего хорошего не сулило.

В общем, тем вечером у меня было много разных мыслей. Засыпая, я думала о Дэвиде, о шотландском детективе, о нашем решении спуститься и отправиться на поиски Чеза, и в какой-то момент я потеряла власть над всеми этими мыслями, а проснувшись утром, решила разыскать жену Мартина и его детей, поговорить с ними и разузнать, есть ли шансы сохранить семью, — эта идея показалась мне весьма удачной. Ведь если бы у меня получилось, у Мартина стало бы намного меньше поводов для мучений, и у него был бы кто-то, а мне это поможет отвлечься — в общем, всем хорошо.

Но детектив из меня вышел никудышный. Вспомнив, что жену Мартина зовут Синди, я заглянула в телефонную книгу, но никакой Синди Шарп там не оказалось. На этом идеи у меня кончились. Поэтому я и попросила Джесс мне помочь — сомневаюсь, что Джей-Джей одобрил бы мой план, — и она нашла нужную информацию в компьютере буквально минут за пять. Но она захотела поехать со мной, и я ей разрешила. Да, я все знаю. Но вы сами попробуйте запретить ей сделать то, что она хочет.

Джесс

Сев за папин компьютера зашла на google.com и набрала в строке поиска «Синди Шарп». Так обнаружилось интервью, которое Синди дала какому-то женскому журналу, когда Мартин попал в тюрьму. «Синди Шарп впервые рассказывает о том, как ей разбили сердце» и все такое. Там даже была фотография Синди с дочками. Она была похожа на Пенни, только не такая молодая и не такая стройная — она все-таки два раза рожала. А какова вероятность, что та пятнадцатилетняя девица была похожа на Пенни, только еще более стройная и с большой грудью или еще что-нибудь? Ведь Мартин и ему подобные мужчины — козлы, разве нет? Они, сволочи, думают, будто женщины — это ноутбуки: мол, старый уже совсем ни к черту, да и вообще сейчас можно найти и потоньше и чтобы умел побольше.

Из интервью я узнала, что она живет километрах в шестидесяти от Лондона, в местечке под названием Торли-Хит. И если она хотела помешать таким людям, как я, постучаться к ней в дверь и посоветовать вернуться к мужу, то интервью было большой ошибкой, поскольку ее дом был там описан в точности — напротив магазина на углу, через дом от школы. Журналистка хотела таким образом подчеркнуть, насколько идеальна жизнь Синди. Если не считать того, что ее мужа посадили в тюрьму за секс с несовершеннолетней.

Джей-Джею мы решили не говорить. Мы точно знали, что он не даст нам ничего сделать, придумав какое-нибудь дурацкий повод. Он вполне мог сказать: «Это не ваше дело», или «Дуры, вы лишите его последнего шанса». Но у нас с Морин была серьезная причина разыскать Синди. Мы думали так: возможно, Синди ненавидит Мартина за разгульный образ жизни. Но теперь он хотел покончить с собой и вряд ли бы продолжил так себя вести, по крайней мере первое время. В общем, если она не примет его обратно, то, получается, она ненавидит его настолько сильно, что желает его смерти. А это сильная ненависть. Пусть он никогда и не заявлял о своем желании вернуться к ней, но ему нужно было побыть в спокойной домашней обстановке, в таком местечке, как Торли-Хит. Лучше ничего не делать там, где нечего делать, чем в Лондоне, где можно в любой момент попасть в беду, — ему стоило побыть подальше от пятнадцатилетних девочек, ночных клубов и высотных домов. Так нам казалось.

В общем, мы поехали. Морин сделала жуткие бутерброды с фаршированными чем-то яйцами вкрутую — я не могла это есть. Сначала мы ехали на метро, потом на электричке до городка Ньюбери, откуда уже на автобусе добирались до Торли-Хит. Я боялась, что нам с Морин не о чем будет разговаривать и станет страшно скучно, а в итоге я сделаю какую-нибудь глупость — просто из-за скуки. Но вышло все иначе, и это главным образом моя заслуга — мне это стольких трудов стоило. Я решила изобразить из себя журналиста и всю дорогу расспрашивать Морин о ее жизни, какой бы скучной и депрессивной ни была бы история ее жизни. Единственная загвоздка состояла в том, что ее рассказ и вправду оказался очень скучным и депрессивным, так что на время ее рассказов я отключалась, пытаясь придумать следующий вопрос. Пару раз она удивленно на меня смотрела, поскольку я, похоже, тогда задавала вопросы, на которые она только что ответила. Например, отключившись в очередной раз, я успела осознать только последние слова: ...встретила Фрэнка. Ну, я и спросила: а когда ты встретила Фрэнка? Но, похоже, последней ее фразой было: именно тогда я и встретила Фрэнка. В общем, если я захочу стать журналистом, то мне над этим еще надо будет поработать. Но, с другой стороны, разве я стану брать интервью у людей, которые ничего не сделали в своей жизни и растят сына-инвалида? Мне будет легче сосредоточиться — ведь мои собеседники будут рассказывать о своих новых фильмах и всем остальном, что мне на самом деле интересно.

Как бы то ни было, главное — это что мы проделали огромный путь, приехали хрен знает куда, а я ничего не спросила у нее про любимые позы в сексе и все в таком духе. Тогда я и поняла, насколько сильно изменилась с Нового года. Я выросла как личность. И мне подумалось, что наша история идет к завершению и что у этой истории будет счастливый конец. Ведь я выросла как личность, а еще мы помогали друг другу справиться с трудностями. Мы не просто сидели и ныли. Ведь именно в такие моменты истории заканчиваются, разве нет? Когда люди осознают свои ошибки, а проблемы решаются? Я сто раз видела это в кино. Сегодня мы поможем Мартину, потом что-нибудь придумаем для Джей-Джея, затем настанет моя очередь, а после меня — очередь Морин. Спустя девяносто дней мы все встретимся на крыше, улыбнемся и обнимемся, зная, что наши трудности уже позади.

Автобус остановился прямо у того магазина, о котором шла речь в статье. Выйдя из автобуса, мы стали высматривать нужный нам дом на противоположной стороне улицы. Это был невысокий дом с лужайкой, обнесенный невысокой оградой, за которой мы увидели двух девочек. Закутанные в шарфы, они играли с собакой. Я тогда спросила у Морин: а ты знаешь, как зовут детей Мартина? А он такая: да, их зовут Полли и Мейзи. Это было похоже на правду. Я вполне могла себе представить, что Мартин с Синди могут дать своим дочерям такие старомодные имена, чтобы можно было притвориться, будто какой-нибудь мистер Дарси — их сосед. Я окликнула: эй, Полли! Мейзи! Они посмотрели на нас и подошли к ограде. На этом моя работа детектива была окончена.

Мы постучали в дверь, и появившаяся на пороге Синди посмотрела на меня так, будто знает, но не помнит откуда. Я ей объяснила: меня зовут Джесс. Я из топперсхаусовской четверки и, понимаете, имею некоторое отношение к вашему мужу и всему, о чем писали в газетах. Кстати говоря, там писали неправду. (Это я ей сказала про неправду, а не вам. Жаль, что я не дружу с правописанием. Теперь я понимаю, зачем оно нужно.)

А она меня тут же поправила: бывшему мужу. В общем, не самое удачное начало разговора.

Но я не растерялась: об этом-то и речь.

А она такая: о чем?

О том, что он не обязательно должен быть вашем бывшим мужем.

А она такая: вы ошибаетесь.

Мы даже не успели в дом войти.

Тогда заговорила Морин: вы позволите нам пройти и поговорить с вами? Меня зовут Морин. Мартин тоже мой друг. Мы сюда приехали из Лондона на поезде.

И на автобусе, добавила я. Она должна была понять, что мы приехали специально.

Синди сказал: да, простите. Заходите, конечно.

Мне по барабану, на чем вы приехали, проваливайте домой — так, я думала, она скажет. А она извинялась за невежливое обращение с гостями. Мебель была подобрана не очень удачно, а еще от нее немного пахло псиной. Она провела нас в гостиную, в которой сидел тот странный человек, греясь у камина. Он был симпатичный, моложе ее, так что я сразу подумала: ничего себе, только посмотрите на его ноги. Он слушал плеер, сняв тапки и вытянув ноги под столом, а ведь вы так себя не ведете, когда просто заходите в гости, ведь так?

Синди подошла к нему, похлопала по плечу и сказала: у нас гости. А он такой: ой, простите. Я слушал «Гарри Поттера» в исполнении Стивена Фрая. Девочкам очень нравится, так что я тоже решил послушать. Вы не слышали, как Стивен Фрай читает «Гарри Поттера»? Ну, я ему такая: ты посмотри на меня — разве я похожа на девятилетнюю девочку? Он не знал, что ответить. Он снял наушники и выключил плеер.

Синди мне тогда сказала: девочки сейчас играют с собакой Пола. Ну, я такая: и что с того? Но я этого не сказала.

Синди объяснила ему, что мы — друзья Мартина, а он спросил, оставить ли ему нас одних. Она тут же ответила: нет. Конечно нет. Что бы они ни собирались мне сказать, ты должен это знать. Тогда я объяснила: мы пришли сказать Синди, что она может вернуть Мартина, так что тебе, возможно, не захочется этого слышать. И на это он не нашел, что ответить.

Морин поглядела на меня и потом сказала: мы беспокоимся за него. А Синди ей ответила: что ж, меня это не сильно удивляет. Тут Морин рассказала ей про того парня, который спрыгнул из-за того, что лишился жены и детей. Но Синди ей тогда: а вы знаете, что это Мартин нас бросил, а не мы его? Я тогда: конечно, потому мы и приехали. Ведь если бы ты его бросила, вся наша поездка была бы пустой тратой времени. Понимаете, мы приехали сказать, что он в каком-то смысле передумал. Морин добавила: думаю, он понимает, что совершил ошибку. А Синди ответила ей: я и не сомневалась, что в итоге он это поймет, а еще я знала, что к тому времени, как он это поймет, будет слишком поздно. Я возразила: но ведь никогда не поздно учиться на своих ошибках. А она такая: если только для него. Я сказала ей, что, по-моему, она должна дать ему еще один шанс, а она так улыбнулась и сказала, что не согласна с этим, после чего я сказала, что не согласна с тем, что она не согласна, и на это она ответила, что нам стоит согласиться с несогласием друг друга. Тогда я спросила напрямую: значит, ты хочешь его смерти?

Она задумалась, и мне показалось, будто я попала в точку. Но потом она сказала: в свое время, когда все было совсем плохо, я тоже думала о самоубийстве. Но из-за девочек выбора у меня никакого не было. А это самое главное. У него, например, есть выбор. У него нет семьи. Он терпеть не мог быть частью семьи. Тогда я и решила, что это его личное дело. Он сам делал выбор — трахаться на стороне или нет, так что пусть теперь сам решает, жить ему или умирать. Вполне справедливо, вы не находите?

Ну, я ей сразу: а я знаю, почему ты так говоришь. Но я зря это сказала, поскольку эта фраза ничем мне не помогла.

Синди тогда сказала: он рассказывал вам, что я не разрешаю ему видеться с девочками?

Морин ответила за нас обеих: да, он так говорил. А Синди продолжила: так вот, это неправда. Я просто не разрешила ему видеться с ними в этом доме. Он может забирать их на выходные в Лондон, но он этого не делает. Или обещает забрать их, но потом придумывает какую-нибудь отговорку. Он не хочет быть отцом, от которого требуется слишком много усилий. Он хочет возвращаться домой с работы и читать им сказки время от времени, но только не каждый день, а еще водить их на рождественские представления. А все остальное ему не нужно. А потом она добавила: даже не знаю, зачем я все это вам рассказываю. Я тогда ее спросила: получается, он сволочь? А она рассмеялась в ответ и потом сказала: он наделал много ошибок. И продолжает их делать.

Потом встрял тот парень, Пол: если бы он был компьютером, то все это можно было бы назвать системной ошибкой. Ну, я тогда не выдержала: а тебе-то какое дело? А Синди мне сказала: послушайте, я все это время очень терпимо себя вела. Двое незнакомых людей стучатся в мою дверь и предлагают мне вернуться к бывшему мужу — человеку, который чуть не загубил всю мою жизнь, — а я пускаю их в дом и даже выслушиваю. Но Пол здесь живет, он — член семьи, он стал прекрасным отцом для девочек. Так что ему есть до этого дело.

Тогда Пол встал и сказал: пожалуй, я отнесу плеер наверх. Он чуть не споткнулся об мою ногу, и Синди подлетела к нему: осторожней, дорогой. Только тогда я догадалась, что он слепой. Слепой! Твою мать! Поэтому у него есть собака. Поэтому Синди сказала мне, что у него есть собака (я тогда говорила что-то из серии: посмотри на меня — разве я похожа?.. Господи, господи ты боже мой). Получается, мы проделали весь этот путь, чтобы попробовать убедить Синди бросить слепого человека и вернуться к человеку, который трахает пятнадцатилетних девиц и ужасно к ней относится. Хотя это ведь не должно все менять, правда? Они же все время твердят, чтобы к ним относились так же, как и ко всем остальным. Так что лучше опустим про его слепоту. Мы проделали весь этот путь, чтобы попробовать убедить Синди бросить нормального парня, с которым ей вполне неплохо, и детей, и вернуться к одному засранцу. Сомнительная перспектива.

Я могу честно сказать вам, что поразило меня больше всего. Единственным доказательством того, что Мартин имел некое отношение к Синди, было наше с Морин появление в ее доме. И еще дети, но их можно было бы считать доказательством только после теста ДНК. В общем, я лишь хочу сказать, что, если судить только по Синди, можно было предположить, будто никакого Мартина вообще не существовало. Все изменилось. У Синди была теперь совершенно другая жизнь. По дороге домой я размышляла, насколько сильно изменилась я, но поняла, что пока что смогла лишь доехать до Торли-Хит, не расспрашивая Морин о ее сексуальной жизни. А поглядев на Синди, я поняла, что это не особенно много. Синди избавилась от Мартина, переехала и встретила другого мужчину. Ее прошлое было в прошлом, но вот наше прошлое... не знаю... наше прошлое все равно повсюду. Каждое утро, просыпаясь, мы обнаруживали, что оно никуда не делось. Это как если бы Синди жила в каком-нибудь современном городе вроде Токио, а мы жили в каком-нибудь старом городе вроде Рима. Правда, это не совсем удачное сравнение. Ведь в Риме, наверное, тоже круто жить — красивая одежда, мороженое, красивые мальчики — прямо как в Токио. А там, где жили мы, круто не было. Так что она, скорее, жила в роскошной квартире на крыше небоскреба, а мы — в каморке в низеньком домишке, который давно нужно было снести. В стенах нашего дома были дырки, в которые люди могли просовывать головы и корчить рожи. И мы с Морин пытались убедить ее переехать из роскошной квартиры на крыше небоскреба в нашу дыру. Теперь я понимаю, что это было сомнительное предложение.

Когда мы уже уходили, Синди сказала: я бы иначе себя вела, если бы он сам приехал и попросил. Я не поняла: что попросил? А она ответила: если я могу ему помочь, то я помогу. Но я не знаю, какая помощь ему нужна.

Когда она это сказала, я поняла, что мы с Морин занялись совсем не тем — тот день можно было провести с куда большей пользой.

Джей-Джей

Все бы хорошо, но американец, разглагольствующий про «помоги себе сам», понятия не имел, как помочь самому себе. И если честно, чем больше я думал о теории про девяносто дней, тем меньше понимал, как она может сработать в моем случае. Насколько я понимал, я оказался в заднице далеко не на девяносто дней. Я должен был окончательно бросить музыку, но, черт, это же не то же, что бросить курить. Я понимал, что без музыки мне каждый день будет все хуже и хуже, тяжелее и тяжелее. Первый день работы в «Бургер Кинге» пройдет не так уж плохо, ведь я скажу самому себе... Да хрен его знает, что я там себе скажу, но что-нибудь придумаю. На пятый день я почувствую себя ничтожеством, а через тридцать лет приготовления бургеров... Черт! Даже не пытайтесь заговорить со мной в тот день. Я буду совсем не в духе. И мне будет шестьдесят один год.

А помучившись какое-то время этими мыслями, я встану и скажу самому себе: «Все, хрен с ним. Я покончу с собой». А потом я вспомню того парня с крыши, который это действительно сделал, и сяду обратно. И мне будет еще хуже, чем до того, как я вставал. Вся это самопомощь — бред сивой кобылы. Мне надо было выпить.

Когда мы встретились в следующий раз, Джесс рассказала нам, что они с Морин ездили за город навещать Синди.

— Мою бывшую жену зовут Синди, — заметил Мартин. Он потягивал свой «Латте» и читал «Дейли телеграф», не особенно прислушиваясь к словам Джесс.

— Да; это всего лишь совпадение, — сказала Джесс.

Мартин продолжал потягивать кофе.

— Ясен пень, просто совпадение, — не угомонилась Джесс.

Мартин отложил газету и посмотрел на нее:

— Что?

— Мы ездили к твоей Синди, тупица.

Мартин продолжал смотреть на нее:

— Вы не знакомы с моей Синди. Бывшей моей Синди. Моей бывшей.

— Ты вообще меня слушаешь? Мы с Морин съездили к ней в... не помню куда.

— Торли-Хит, — подсказала Морин.

— Она же там живет! — закричал он.

Джесс только вздохнула в ответ.

— Вы ездили навещать Синди?

Джесс взяла его газету и принялась со скучающим видом ее листать, будто пародируя поведение Мартина несколькими минутами ранее. Мартин выхватил у нее газету:

— Какого черта вы туда поехали?

— Мы подумали, это может тебе помочь.

— Как?

— Мы хотели спросить, готова ли она принять тебя обратно. Но она не готова. Теперь она живет с этим слепым чудаком. В общем, у нее все в порядке. Правда, Морин?

Морин хватило ума опустить глаза и безмолвно разглядывать свои туфли.

Мартин не сводил взгляда с Джесс.

— Ты с ума сошла? Кто тебе позволил это делать?

— Кто позволил? Я сама себе позволила. У нас свободная страна.

— А что бы ты сделала, если бы она разрыдалась и сказала: «Я хочу, чтобы он вернулся»?

— Я бы помогла тебе собрать вещи. И ты бы как миленький поехал.

— Но... — Мартин попытался что-то сказать, потом передумал, выдохнув: — Господи.

— Но это не важно, такого все равно не будет. Она считает тебя еще тем ублюдком.

— Если бы ты хоть раз меня послушала, то не пришлось бы никуда ехать. Ты думала, будто она примет меня обратно? Думала, будто я вернусь?

— Попробовать стоило, — пожала плечами Джесс.

— Морин, не надо глядеть в пол. Там ничего интересного нет. Лучше посмотри на меня. Ты ездила с ней?

— Это вообще была ее идея, — сказала Джесс.

— Тогда ты еще большая дура, чем она.

— Нам всем нужна помощь, — ответила Морин. — Не все мы знаем, чего хотим. Вы помогли мне, и я хочу помочь вам. Мне показалось, что лучшего способа не найти.

— Как у вас могло получиться, если столько раз до вас не получалось?

Морин ничего не ответила. Зато я не промолчал.

— А кому из нас не хочется, чтобы получилось то, что не получалось раньше? Теперь, когда мы узнали, какая у нас альтернатива. А она простая: большое и толстое сраное ничего.

— А что бы ты хотел вернуть, Джей-Джей? — спросила Джесс.

— Да все. Группу, Лиззи.

— Глупости. Группа-то вообще ни на что не годилась. То есть, — осеклась она, увидев мое лицо, — не то чтобы совсем, но... сам понимаешь.

Я кивнул. Я все прекрасно понимал.

— А Лиззи тебя бросила.

И это я тоже понимал. Я им не сказал — это бы прозвучало по-дурацки, — но если бы мог повернуть время вспять, то бы снова прожил последние несколько недель группы, последние недели с Лиззи. Да, тогда все уже шло вразнос, но я все равно занимался музыкой, я все равно был с ней — получается, и переживать не из-за чего. Да, все умирало. Но я не был мертв.

Не знаю почему, но если сказать вслух о своих сокровенных желаниях — пусть они и не исполнятся никогда, — то становилось легче. Придумав Космического Тони для Морин, я ограничил его власть, поскольку так мог узнать, что ей нужно из выполнимого. Как оказалось, ей нужно было отдохнуть, и мы могли ей в этом помочь, так что Космический Тони оказался весьма полезным знакомым. Но если ограничений нет, то задумываешься совсем о другом, о самых серьезных своих проблемах. Мы очень долго не признавались ни себе, ни другим, чего хотим на самом деле, поскольку понимали: у нас этого не будет. А еще это прозвучало бы или неприлично, или некрасиво, или по-детски, или банально. А может, мы просто изо всех сил пытаемся сделать вид, будто все нормально, и признаться в обратном не можем, поскольку тогда это будет похоже на сцену из плохого кино; Давайте рассказывайте о своих желаниях. Можете не вслух, если хотите. «Я хотела бы, чтобы мы никогда не встретились», «Я хотел бы, чтобы она была жива», «Я хотел бы, чтобы у нас не было детей», «Я хотел бы иметь кучу денег», «Я хотел бы, чтобы албанцы убирались обратно в свою гребаную Албанию». Чего бы вам ни хотелось, просто скажите это самим себе. Правда освободит вас. Или так, или за эту правду вы получите в нос. В любой жизни достаточно лжи, а ложь разъедает душу, так что остановитесь хотя бы на минуту.

— Я хочу вернуть группу, — повторил я. — И девушку. Я хочу вернуть и группу, и девушку.

Джесс удивленно посмотрела на меня:

— Ты же только что это сказал.

— Я говорю это недостаточно часто. Я хочу вернуть свою группу и свою девушку. Я ХОЧУ ВЕРНУТЬ СВОЮ ГРУППУ И СВОЮ ДЕВУШКУ. А чего ты хочешь, Мартин?

— Я хочу еще капуччино, — поднялся Мартин. — Кому-нибудь принести кофе?

— Ну что ты как маленький. Чего ты хочешь?

— А мне станет лучше, если я расскажу?

— Не знаю. Расскажи, и увидим.

Пожав плечами, Мартин сел обратно.

— У тебя есть три желания, — предупредил его я.

— Ладно. Я хотел бы, чтобы мой брак не развалился.

— Ну, тут уж не судьба, — сказала Джесс. — Надо было держать член в штанах.

Мартин никак на нее не отреагировал.

— Я, естественно, хотел бы, чтобы той ночи с несовершеннолетней девочкой не было.

— Ну...

— Заткнись, Джесс, — не дал я ей договорить.

— А с третьим даже не знаю. Наверное, я хотел бы не быть таким засранцем.

— Вот и все. И совсем не страшно, правда?

Я на самом деле шутил, но никто не засмеялся.

— А почему ты не пожелал, чтобы та ночь все же была, но тебе ничего за это не было? — спросила Джесс. — Будь я на твоем месте, именно этого я бы и пожелала. И я все равно думаю, ты врешь. Тебе еще хотелось бы выглядеть хорошо.

— Но это ведь не решит проблему. Я все равно останусь засранцем. Меня все равно поймают на чем-нибудь другом.

— А почему тогда не пожелать, чтобы тебя вообще никогда не ловили? Почему бы тебе не пожелать, чтобы... Как там про елку было?

— Ты о чем?

— Ну, выражение такое есть.

— И на елку влезть, и задницу не ободрать?

Во взгляде Джесс читалось недоумение.

— Да, наверное. Только как можно ободрать задницу, залезая на елку?

— Ну, это просто выражение такое. К тому же если будешь слезать с елки, то точно обдерешь.

— Это же идиотизм. Почему тогда не сказать «и с елки слезть».

— Но ведь сначала на нее нужно залезть.

— А на кой хрен вообще лезть на елку?

— Мы немного отвлеклись от темы, — заметил я. — Смысл в том, чтобы пожелать чего-то, что сделает нас счастливее. И я понимаю, почему Мартин хочет... стать другим человеком.

— А я хотела бы, чтобы Джен вернулась, — сказала Джесс.

— Да, понятно. А что еще?

— Ничего. Больше мне ничего не нужно.

Мартин фыркнул:

— А тебе разве не хочется, чтобы ты не была такой засранкой.

— Если бы Джен вернулась, я бы изменилась.

— Или, может, не такой психованной?

— Я не психованная. Я просто... запуталась.

Повисло задумчивое молчание. Было очевидно, что согласились с этим далеко не все.

— То есть два оставшихся желания ты использовать не хочешь? — уточнил я.

— Нет, почему. Я хочу... Ну... Нескончаемый запас марихуаны. И... И еще было бы неплохо уметь играть на пианино.

— Господи, — вздохнул Мартин. — Это твоя главная проблема? Ты просто не умеешь играть на пианино?

— Не запутайся я так сильно, у меня было бы время играть на пианино.

На этом мы решили остановиться.

— А ты, Морин?

— Я уже говорила тебе. Ты тогда ответил, что Космический Тони может только складывать обстоятельства определенным образом.

— Скажи всем остальным.

— Я бы хотела, чтобы нашелся способ помочь Мэтти стать нормальным.

— Ты ведь можешь кое-что получше придумать, тебе не кажется? — спросила Джесс.

Мы напряглись.

— Что?

— Понимаешь, я просто думала, что ты скажешь. Ведь ты могла пожелать, чтобы он родился нормальным. И тебе не пришлось все эти годы подтирать ему задницу.

Морин задумалась.

— А кем бы я тогда была?

— Чего?

— Я не знаю, кем бы я тогда была.

— Ты все равно была бы Морин, тупая старая калоша.

— Она не об этом, — оборвал ее я. — Она совсем о другом. Мы — это все, что с нами произошло. И если отнять все, что с нами произошло, то... сама понимаешь.

— Нет. Ни хрена не понимаю, — ответила Джесс.

— Если бы не произошла история с Джен и... и все остальное.

— Типа как с Чезом?

— Именно. События подобной величины. Какой бы ты тогда была?

— Какой-то другой.

— Именно.

— Это было бы охрененно.

На этом мы закончили играть в желания.

Мартин

Предполагалось, что это будет красивый жест. Такая попытка привести все к логическому завершению, словно какое-то логическое завершение вообще возможно. Но такова молодежь сегодня, разве нет? Они смотрят слишком много фильмов со счастливым концом. Все должно иметь завершение, и в финале только улыбка, слеза и взмах руки. Все всё поняли, нашли свою любовь, осознали свои ошибки, познали радости единобрачия, или отцовства, или заботы о родителях, или жизни как таковой. В мое время в конце фильма герои получали пулю в лоб, успев лишь узнать, что жизнь пуста, скучна, жестока и коротка.

Со времени того разговора в «Старбакс» прошло две-три недели. Каким-то образом Джесс удалось удержать нас — впечатляющее достижение для человека, чья манера общаться схожа с манерой спортивных комментаторов на радио: описывать все в малейших деталях, используя при этом максимум слов.

Примерно неделю спустя она вдруг начала проявлять интерес к Лиззи, бывшей девушке Джей-Джея.

— А где живет Лиззи? — спросила она у Джей-Джея.

— Около вокзала Кингз-Кросс. И заранее отвечу на твой вопрос: нет, она не шлюха.

— Она что, шлюха? Ладно, шучу.

— Понятно. Совершенно замечательная шутка.

— А где там можно жить, если ты не вокзальная проститутка?

Джей-Джей закатил глаза:

— Да не скажу я тебе, где она живет. Я что, идиот, по-твоему?

— Не собираюсь я говорить с ней. Делать мне больше нечего, кроме как болтать со всякими потаскухами.

— А с чего ты взяла, что она потаскуха? — спросил я ее. — Мы ведь все пребываем в святой уверенности, что она спала только с одним мужчиной.

— Как это называется? Ну, про хрен моржовый. Прости, Морин.

— Метафорически, — подсказал я.

Когда кто-то говорит «про хрен моржовый», а ты тут же понимаешь, что имеется в виду слово «метафорически», начинаешь задумываться, а не слишком ли хорошо ты знаешь собеседника.

— Точно. Она метафорическая потаскуха. Она бросила Джей-Джея и, возможно, нашла себе другого мужчину.

— Ну, не знаю, — сказал Джей-Джей. — Сомневаюсь, что бросившим меня женщинам необходимо принимать обет вечного безбрачия.

Потом разговор зашел о достойных карах для наших бывших — не будет ли смерть слишком легким для них наказанием, — и о Лиззи все позабыли, как забывали обо многих других разговорах, затеянных Джесс. Но если бы мы только решили порыться в захламленном черт знает чем сознании Джесс, то нашли бы все эти темы — оттуда они никуда не делись.

В тот великий день я обедал с Тео, хотя тогда понятия не имел, что этот день станет великим. Обед с Тео сам по себе был знаменательным событием. Я не говорил с ним с тех пор, как вышел из тюрьмы.

Он захотел встретиться со мной, поскольку получил, как он выразился, «серьезное предложение» от одного крупного издательства. Речь шла об автобиографии.

— Сколько?

— О деньгах речи пока нет.

— Позволь спросить, а в каком тогда смысле оно является серьезным?

— Ну, это значит, все всерьез.

— В смысле?

— Предложение не шуточное, а серьезное.

— Так что значит «серьезное», если говорить всерьез. Нет, ну серьезно.

— С тобой становится очень сложно общаться, Мартин. Надеюсь, ты не против, что я так говорю. Ты не самый легкий мой клиент, который переживает не лучшие времена. И я очень много работал над этим проектом.

Я на мгновение отвлекся, увидев у себя под ногами соломинку. Мы сидели в ресторане «Ферма», и вся еда там была с фермы. Прекрасно, не правда ли? Мясо! Картошка! Зеленый салат! Концептуально! На мой взгляд, им была необходима соломинка, поскольку без нее вся задумка выглядела бы немного блекло, словно от недостатка фантазии. Я бы с радостью описал официанток как добродушных розовощеких пампушек в фартуках, но они, конечно же, были угрюмые, бледные, худые и одеты в черное.

— А что тебе пришлось для этого сделать, Тео? Особенно если кто-то и вправду позвонил тебе с предложением, чтобы я написал автобиографию, причем предложил это удивительно серьезным образом.

— Ну, это я им позвонил и предложил такой вариант.

— Понятно. И они заинтересовались?

— Они перезвонили.

— И сказали, что у них есть серьезное предложение.

Тео снисходительно улыбнулся:

— Но ты ведь не особенно разбираешься в издательском бизнесе?

— Не особенно. Если не считать того, что ты объяснил мне сегодня — что люди в этом бизнесе звонят с серьезными предложениями. В общем-то, именно поэтому мы здесь и сидим.

— Мы не должны никуда нестись, пока можем двигаться спокойно.

Тео начинал меня раздражать.

— Ладно, расскажи мне сначала про то, как мы будем спокойно двигаться.

— Нет, ты не понял... Даже когда мы будем двигаться спокойно, мы все равно будем бежать. Понимаешь, все намного сложнее, это вопрос тактический.

— Какой вопрос? О моем желании разобраться, почему двигаться спокойно — это бежать?

— Поспешишь — людей насмешишь.

— Господи, Тео.

— Вот сейчас ты спешишь. Спокойнее нужно.

Больше я о предложении не услышал ни слова и потому никак не мог понять, в чем вообще был смысл нашей встречи.

Джесс созвала нас на экстренное собрание в четыре часа в «Старбакс» на Аппер-стрит. Это огромное вечно пустующее помещение, уставленное столиками и диванами, так что ощущение там такое, будто оказался у себя в гостиной — если, конечно, у вас в гостиной нет окон, и пьете вы исключительно из бумажных стаканчиков, которые потом не выбрасываете.

— А почему не на первом этаже «Старбакс», — спросил я, когда она позвонила.

— Потому что мне нужно обсудить личное.

— Что именно тебе нужно обсудить?

— Мою сексуальную жизнь.

— О господи. А остальные-то там будут?

— А ты думаешь, в моей сексуальной жизни есть нечто, что я могу рассказать только тебе?

— Надеюсь, нет.

— А что? В моих сексуальных фантазиях только ты.

— Увидимся в кафе.

До нужной улицы я добирался на автобусе, поскольку деньги в конце концов кончились. Деньги за появление на ток-шоу кончились, равно как и министерские, а работы у меня не было. Джесс мне как-то объясняла, что самый дешевый вид транспорта — это такси, поскольку на такси можно бесплатно доехать куда угодно, и только потом требуются деньги. Но я все же не хотел, чтобы моя бедность отразилась на водителях такси. К тому же, скорее всего, мы с водителем всю дорогу будем говорить о несправедливости вынесенного мне приговора, о естественности моих желаний, о том, что она сама была не права, появившись в ночном клубе в таком наряде, и так далее. Я предпочитал такси-малолитражки, поскольку там водители настолько же безразличны к жителям Лондона, как и к его географии. А в автобусе меня узнали дважды, причем один раз мне даже хотели зачитать один пассаж из Библии о прегрешениях и спасении.

Подходя к «Старбакс», я заметил молодую пару, зашедшую в кафе и сразу нырнувшую вниз. Я невольно порадовался: если Джесс и собирается поделиться с нами тайнами своей личной жизни, то хотя бы не будет кричать на все кафе; но потом, стоя в очереди за «Латте», я осознал, что появление той пары еще ничего не означает, поскольку Джесс смущение незнакомо как факт.

Сначала я увидел Мэтти — он сидел в своем инвалидном кресле внизу прямо у лестницы. Рядом с ним стояли двое медбратьев, которые, как я предположил, на руках спустили его по лестнице. Один из них разговаривал с Морин. Пока я силился понять, что привело Мэтти в «Старбакс», ко мне подбежали две маленькие девочки с криками «Папа! Папа!», но даже я не сразу понял, что это мои дочери. Сдерживая слезы, я взял их на руки и оглядел кафе. Пенни там тоже была, она мне улыбалась, а Синди сидела за столиком в дальнем углу и не улыбалась. Джей-Джей обнимал пару, которая зашла передо мной, а Джесс стояла с отцом и какой-то женщиной — как я предположил, с мамой, поскольку она явно была похожа на жену министра-лейбориста. Она была высокая, дорого одета, а на лице у нее была отвратительная улыбка, которая явно не имела никакого отношения к ее настоящим эмоциям. Из-под рукава у нее на руке был виден красный браслет — как у Мадонны, когда она увлеклась каббалой, — так что она была набожной, несмотря на все ее попытки показать обратное. Учитывая таланты Джесс в создании мелодраматического эффекта, я бы не удивился, разгляди я среди присутствующих ее сестру, но ее там не было — специально проверил. На Джесс была юбка и жакет, а вот макияж при ближайшем рассмотрении был ужасен.

Я опустил девочек и повел их к маме. По дороге помахал рукой Пенни, просто чтобы она не чувствовала себя неуютно.

— Привет.

Я наклонился, чтобы поцеловать Синди в щеку, но она отвернулась.

— Что же тогда привело тебя сюда? — спросил я.

— Этой сумасшедшей девице показалось, будто тебе это может помочь.

— Понятно. А она объяснила как?

В ответ Синди фыркнула. У меня возникло ощущение, что она так и будет фыркать на любую мою фразу, что фырканье будет ее любимым средством общения, так что я сел на корточки, чтобы поговорить с детьми.

Джесс захлопала в ладоши и вышла в центр зала.

— Я прочитала об этом в интернете, — сказала она. — Это называется «Вмешательство». В Америке очень популярно.

— Очень, — подтвердил Джей-Джей. — Мы только этим и занимаемся.

— Понимаете, если кому-то... то есть если у кого-то есть проблемы с наркотиками, алкоголем или еще чем-нибудь, то его друзья, родственники и знакомые собираются и говорят ему: мол, бросай ты всю эту херню. Прости, Морин. Простите, мама, папа. Простите, девочки. У нас все по-другому. У них, в Америке, есть специальные... черт, забыла, как называются. Я была на сайте такого человека, и его звали Стив.

Порывшись в карманах, она выудила оттуда бумажку.

— Куратор. Предполагается участие специального куратора, а у нас его нет. Я честно не знала, кого пригласить на эту роль. К тому же наше «вмешательство» по-другому работает. Потому что мы просим вас вмешаться. Мы приходим к вам, а не вы к нам. Мы говорим вам, что нуждаемся в вашей помощи.

Медбратья, пришедшие с Мэтти, явно занервничали на этой фразе, и Джесс это заметила.

— Не в вашей, ребята, — успокоила она их. — Вам не нужно ничего делать. Честно говоря, вы здесь только для того, чтобы представительство Морин выглядело повнушительнее, поскольку у нее, в общем, никого нет. И я подумала, что вы с Мэтти — это лучше, чем ничего. Нехорошо бы получилось, Морин, если бы тебе пришлось глядеть на все эти воссоединения со стороны.

Надо было отдать Джесс должное. Коль скоро она ухватилась за какую-то тему, то уже ни за что от нее не уйдет. Морин попыталась изобразить благодарную улыбку.

— В общем, так. Просто, чтобы вы поняли, кто есть кто. В углу Джей-Джея сидит его бывшая девушка Лиззи и его друг Эд, с которым они играли в какой-то паршивой группе. Эд специально прилетел сюда из Америки. Со мной пришли мои родители, а их редко можно застать в одном помещении. К Мартину пришла его бывшая жена, дочери и бывшая девушка. А может, и не бывшая — как знать? Итогом вечера может стать возвращение и жены, и девушки.

Все засмеялись, потом посмотрели на Синди и осеклись, поняв, что такая реакция будет иметь неприятные последствия.

— А с Морин здесь ее сын Мэтти и двое медбратьев из приюта. А моя мысль заключается в следующем. Сначала мы поговорим с теми, кто пришел с нами, — немного разомнемся. А потом мы поговорим с другими. В общем, у нас будет нечто среднее между американским «вмешательством» и школьным вечером, когда собираются родители, поскольку друзья и родственники как бы сидят в углу и просто ждут, пока к ним подойдут.

— Зачем? — не понял я. — Зачем все это вообще нужно?

— Не знаю. Все равно. Просто весело проведем время. А еще мы кое-что новое узнаем, разве нет? Друг о друге. И о самих себе.

А потом она опять начала что-то про счастливые финалы. Я, правда, кое-что знал о других, но все это были факты. Я мог сказать Эду, как называлась его группа, мог сказать Крайтонам, как зовут их пропавшую дочь; только я сомневался, что им от этого станет лучше.

Да и вообще, что можно узнать, что можно выучить, не считая расписания и имени испанского премьер-министра? Я, пожалуй, узнал, что нельзя спать с пятнадцатилетними девочками, но узнал довольно давно — за много лет до того, как переспал с пятнадцатилетней девочкой. Вся беда была в том, что, по ее словам, ей было шестнадцать. А был ли у меня в голове запрет на секс с шестнадцатилетними девочками или просто с симпатичными молодыми девушками? Нет. А практически все люди, у которых я брал интервью, утверждали, что когда они что-то делали — излечивались от рака, забирались на гору, играли серийного убийцу в кино, — то узнавали что-то новое о самих себе. Я всегда кивал в ответ, задумчиво улыбаясь, хотя на самом деле мне очень хотелось спросить: «А о чем, собственно, вы узнали, излечившись от рака? Что вам не нравится болеть? Что вы не хотите умирать? Что от парика у вас зуд? Давайте же, скажите конкретно». По-моему, они так говорят, пытаясь убедить самих себя, что все события в их жизни имеют определенную ценность, а не являются бессмысленной тратой времени.

За последние несколько месяцев я успел побывать в тюрьме, потерять остатки самоуважения, стать чужим для собственных детей и всерьез задуматься о самоубийстве. По-моему, в психологическом плане это может сравниться с раком, ведь так? И, естественно, съемки в кино не идут с этим ни в какое сравнение. Так как же так получилось, что я ни черта не узнал о себе? Да и что я должен был узнать? Да, оказалось, что для меня важна высокая самооценка, и было неприятно остаться без нее. А еще я осознал, что тюрьма и бедность — это не мое. Но, в общем, я и так мог бы догадаться, не проходя через это. Можете обвинить меня в излишне буквальном понимании жизни, но, по-моему, люди могут больше узнать о самих себе, если не заболеют раком. У них останется больше времени и больше сил.

— Ну, — сказал Джесс. — Кто к кому пойдет?

В этот момент оказалось, что среди нас затесались какие-то французские тинейджеры — они купили кофе и теперь пробирались к свободному столику рядом с Мэтти.

— Эй, — окликнула их Джесс. — Вы куда собрались? Давайте все наверх.

Они непонимающе уставились на нее.

— Давайте-давайте. Нам что, весь день ждать. Хоп-хоп-хоп. Schnell. Plus vitement.

Она погнала их в сторону лестницы, потом вверх по лестнице, на первый этаж, а они безропотно ей подчинились. Джесс была для них еще одной непонятной и агрессивной жительницей непонятной и агрессивной страны. Я сел за столик бывшей жены и снова помахал Пенни. Это был такой универсальный для забитого людьми помещения жест, в котором было все: от «Я только стаканчик пропущу» до «Я тебе еще позвоню», и, возможно, даже что-то от «Можно счет?». Пенни кивнула, словно она все поняла. А затем я изобразил еще один жест, столь же неуместный — потер ладони, словно предвкушая, сколько всего интересного и полезного я сейчас о себе узнаю.

Морин

Я думала, мне не придется особенно много говорить. То есть Мэтти мне было нечего говорить. И медбратьям, казалось мне, я просто не найду, что сказать. Я спросила, не хотят ли они чая, но чая они не хотели; тогда я спросила, не тяжело ли им было спускаться с Мэтти по лестнице, и они ответили, что не особенно, поскольку их двое. А я тогда сказала им, что не смогла бы этого сделать, будь здесь даже десять таких, как я, и они рассмеялись, после чего мы просто стояли и смотрели друг на друга. Потом один из них — невысокий такой, похожий на игрушечного робота Мэтти, у которого была квадратная голова и квадратное туловище, только он был не из Австралии — спросил, по какому поводу все собрались. Я даже не задумывалась, что они не будут ничего знать.

— Я пытался догадаться, но у меня никак не получается.

— Понятно, — сказала я. — Да, наверное, странно вот так ничего не понимать.

— Ну так скажите нам. Стив предполагает, что у вас проблемы с деньгами.

— У некоторых они действительно есть. Но не у меня.

Мне и вправду никогда не приходилось беспокоиться насчет денег. Я получаю пособие, живу в доме матери, к тому же она оставила мне небольшое наследство. А если никогда никуда не выходишь и ничего не делаешь, на жизнь много денег не уходит.

— Но ведь у вас есть какие-то проблемы? — предположил робот-австралиец.

— Да, у нас у всех свои проблемы, — признала я. — Но они очень разные.

— Да, про того парня я знаю, — сказал второй парень, Стивен. — Его выгнали с телевидения.

— Да, у него проблем хватает, — согласилась я.

— А откуда вы его знаете? Сомневаюсь, что вы ходите в одни и те же ночные клубы.

В итоге я все им рассказала. Я не собиралась. Все как-то само собой произошло. А когда я начала им рассказывать, то уже было не важно, как много они узнают. И только добравшись до конца истории, я поняла, что не следовало им всего этого говорить, пусть они и нормально отреагировали — даже посочувствовали мне.

— Вы ведь не станете об этом рассказывать своим начальникам, правда? — спросила я.

— А почему мы должны об этом рассказывать?

— Если они узнают, что я собиралась оставить у них Мэтти навсегда, они могут отказаться брать его в следующий раз. Они могут подумать, что каждый раз, когда просила приглядеть за ним, я собиралась спрыгнуть с крыши.

Мы договорились. Они рассказали мне про другой приют неподалеку от моего дома — частное учреждение, в котором условия даже лучше, чем в их приюте, и я пообещала позвонить туда, если соберусь покончить с собой.

— Дело не в том, что мы не хотим знать, — объяснил австралиец Шон. — И не в том, что мы не хотим потом ухаживать за Мэтти. Просто иначе каждый раз, когда вы будете нам звонить, нам будет казаться, что у вас все плохо.

Не знаю почему, но мне от этого разговора стало легче на душе. Двое незнакомых мужчин попросили меня не звонить им, когда мне захочется совершить самоубийство, а мне захотелось их обнять. Понимаете, я не хочу, чтобы меня жалели. Я хотела, чтобы мне помогли, пусть даже помощь будет заключаться в том, что они не будут мне помогать, — надеюсь, я не слишком путано объяснила. Что самое забавное, именно это и пыталась сделать Джесс, организовав эту встречу. Но она не думала, что мне это что-то даст, а ребят она попросила взять лишь потому, что иначе было не привести Мэтти, но этим людям хватило пяти минут, чтобы хоть в чем-то мне стало полегче.

Сначала мы со Стивеном и Шоном наблюдали за остальными, смотрели, как у них дела. У Джей-Джея было все замечательно, поскольку он еще не подрался со своими друзьями. Мартин и его бывшая жена молча наблюдали за тем, как их девочки что-то рисуют. Джесс ругалась с родителями. Это могло бы быть и добрым знаком, если бы предметом спора было что-то действительно важное, но время от времени Джесс выкрикивала что-то настолько громко, что ее слышали все, и было непохоже, чтобы спор шел о чем-то действительно важном. Например, она как-то закричала: «Да не трогала я эти чертовы сережки». Все услышали эту фразу, а мы с Мартином и Джей-Джеем переглянулись. Никто из нас не знал, о каких сережках речь, так что мы не решались как-то оценивать этот выкрик, но мы сильно сомневались, что сережки были причиной всех проблем Джесс.

Мне стало жалко Пенни, сидевшую в одиночестве, и я подошла к ней, чтобы пригласить к нашему столику.

— Вам, думаю, и так есть о чем поговорить, — сказала она.

— Нет, мы уже все обсудили, — объяснила я.

— Похоже, у тебя самый симпатичный парень из всех здесь присутствующих.

Она имела в виду Стивена — высокого медбрата. Когда я взглянула на него издали, то поняла, почему она так сказала. У него были длинные светлые волосы, голубые глаза, а еще его улыбка озаряла все кафе. Жаль, сразу не заметила, но я уже о таких вещах не особенно задумываюсь.

— Так подойди и поговори к ним. Ему будет приятно, — уверила я ее.

Я не была уверена, что ему действительно будет приятно, но если нечего делать, кроме как стоять за мальчиком в инвалидном кресле, то, наверное, приятно встретить симпатичную девушку, которая ведет шоу на телевидении. Я не могу брать на себя никакой ответственности, поскольку ничего особенного не сделала — я лишь пригласила Пенни к нам присоединиться. Но все же забавно — столько всего произошло лишь из-за того, что Пенни захотелось поговорить со Стивеном.

Джесс

Похоже, все неплохо проводили время, исключая меня. Я паршиво проводила время. А это было нечестно, потому что я потратила кучу времени на организацию этого вечера. Я нашла в интернете электронный адрес менеджера группы Джей-Джея. А он дал мне телефонный номер Эда, и мне пришлось встать часа в три ночи, чтобы застать его после работы. Когда я рассказала ему, что происходит с Джей-Джеем, он согласился приехать, а еще он позвонил Лиззи, которая тоже согласилась принять участие. Затащить туда Синди с детьми было непросто, так что я целую неделю убила, а что получила взамен? Ни хрена. С чего мне взбрело в голову, будто от разговора с моим гребаным папашей и моей гребаной мамашей будет хоть какой-то толк, мать его за ногу. Я, блин, каждый день с ними говорю, но ничего не меняется. На что я надеялась? И что могло изменить характер наших разговоров? То, что там был Мэтти, Пенни и все остальные? То, что все происходило в «Старбакс»? Наверное, я надеялась, что они прислушаются ко мне, особенно после моих слов про то, как нам нужна их помощь. Но когда мама опять заговорила про сережки, я поняла, что могу спокойно отправляться на улицу и просить первого встречного меня удочерить.

Мы никогда не закроем тему про сережки. Даже на последнем издыхании они их мне припомнят. Похоже, это ее любимое ругательство. Когда злюсь на нее, я часто произношу всякие грубые слова, а когда она злится на меня, она часто произносит слово «сережки». Хотя это все равно были не ее сережки. Это были сережки Джен, и я их не трогала — уже сто раз ей говорила. Дело в том, что первые несколько недель — самое ужасное время — мы просто сидели у телефона и ждали сообщения, что полиция нашла ее тело, и тогда сережки лежали на ее прикроватном столике. Мама утверждает, что она каждый вечер приходила к ней в комнату, сидела на кровати и с фотографической точностью помнит, что было на столике, а там были сережки, пустая чашка из-под кофе и какая-то книжка в мягкой обложке. А потом, когда мы стали потихоньку возвращаться к нормальной жизни с работой и учебой, сережки исчезли. И конечно, их взяла я, ведь я постоянно все таскаю из дома. Да, я действительно так делаю. Но таскаю обычно деньги, и у них. А сережки принадлежали Джен, а не им. К тому же она купила их на блошином рынке фунтов за пять.

Я не знаю, права ли я, и не собираюсь особенно себя жалеть. Но ведь у родителей должны быть любимчики, правда? Как может быть иначе? Как, например, мистер и миссис Миног могли не отдавать предпочтение Кайли? Джен никогда ничего у них не воровала, много читала, хорошо училась в школе, обсуждала с папой перестановки в правительстве и всякие другие политические штуки, ее никогда не рвало прямо перед министром финансов и так далее. Возьмите даже тот эпизод, когда меня вырвало. Просто фалафель попался плохой, понимаете? Я смылась из школы, потом мы выкурили пару косяков, я выпила пару банок «Баккарди Бризер» — в общем, ничего криминального. А потом съела фалафель. Поворачивая ключ, я уже чувствовала, как он просится наружу, так что именно он во всем виноват. А до туалета я бы ни за что не успела добежать. Папа сидел на кухне с этим гавриком-финансистом. Я, конечно, пыталась добежать до раковины, но не успела — фалафель и «Баккарди Бризер» были повсюду. Вырвало бы меня, не съешь я этот фалафель? Нет. Поверил ли он, что все дело было в фалафеле? Нет. Поверили бы они Джен? Да, и только потому, что она не пила и не курила траву. Я не понимаю. Так всегда — фалафели и сережки. Все умеют говорить, но никто не знает, что сказать.

Когда тему с сережками проехали, мама спросила: что тебе нужно? Ну, я такая: ты вообще меня слушаешь? А она мне: и что именно я должна была услышать? Ну, я ей объяснила: в своей речи, или как там ее еще назвать, я сказала, что нам нужна ваша помощь. А она такая: и как это понимать? Что еще мы должны делать, кроме того, что и так делаем?

А у меня не было ответа. Они меня кормят, одевают, дают денег на карманные расходы, за их счет я получаю образование. Когда я говорю, они меня слушают. Просто мне показалось, будто если я попрошу их мне помочь, то они помогут. Я не понимала, что мне нечего им сказать, а им нечего сказать мне, и они ничего не могут поделать.

И тот момент — когда мама спросила, чем они могут мне помочь — по ощущениям был очень похож на другой момент, когда тот парень спрыгнул с крыши. То есть это было не настолько страшно и ужасно, к тому же никто не погиб, да и вообще мы были внутри помещения и так далее. Просто есть такие мысли, которые сидят где-то глубоко в голове, — мысли на черный день. Например, вы думаете: если я не смогу так дальше жить, я сброшусь с крыши. Однажды, если у меня все будет совсем плохо, я просто сдамся и попрошу папу с мамой выгнать меня. В общем, оказалось, что коробочка для мыслей на черный день оказалась пуста, но самое смешное было то, что там никогда ничего не было.

Тогда я повела себя так, как обычно веду себя в таких ситуациях: сказала маме идти на хер, и папе я сказала идти на хер, после чего смылась оттуда, хотя, по идее, должна была поговорить с друзьями и родственниками кого-нибудь из остальных. Поднявшись по лестнице, я поняла, как глупо получается, но возвращаться было уже поздно, так что вышла на улицу, пошла до метро и села на первую попавшуюся электричку. Догнать меня никто не пытался.

Джей-Джей

В ту минуту, когда я увидел Эда с Лиззи, во мне сам собой вспыхнул огонек надежды. Такая мысль пронеслась: «Ура! Они пришли спасти меня!» Вечером мы отыграем небольшой концерт, после которого мы с Лиззи отправимся в уютную двухкомнатную квартирку, которую она сняла специально для нас! Именно этим она и занималась! Искала квартиру, а потом обустраивала ее! И... А что это за немолодой человек с Джесс? Может, это глава какой-нибудь звукозаписывающей компании? Может, Эд уже подписал контракт с ним? Нет, не подписал. А тот человек с Джесс — ее папа. Потом я узнал, что Лиззи живет с мужчиной, у которого есть свой дом в районе Хэмпстед и собственная фирма, занимающаяся графическим дизайном.

Чувство реальности вернулось ко мне довольно быстро. Ни на их лицах, ни в их голосах не было особой радости, и я понял, что у них нет для меня новостей, что они не принесли мне великую весть о моем светлом будущем. Я чувствовал их любовь и заботу, чуть не прослезился, честно говоря; я долго не выпускал их из объятий, чтобы они не заметили, как я расклеился. Но они пришли в «Старбакс» потому, что им сказали прийти в «Старбакс», но они понятия не имели зачем.

— Что стряслось, дружище? — спросил Эд. — Слышал, у тебя все не очень.

— Ну, так, — ответил я. — Все образуется.

Я хотел было добавить еще про диккенсовского Микобера из «Дэвида Копперфилда», но передумал — мне не хотелось, чтобы Эд взъелся на меня еще до того, как мы успеем поговорить.

— Ничего у тебя здесь не образуется, — возразил он. — Тебе домой надо возвращаться.

Я не хотел влезать в разговор о той договоренности насчет девяноста дней, и поэтому сменил тему.

— Ну и видок у тебя, — сказал я.

На нем был замшевый пиджак, выглядевший очень дорого, белые вельветовые брюки, и, хотя волосы по-прежнему были длинные, вид у него был холеный. Он походил на тех придурков, которые встречаются с девицами из «Секса в большом городе».

— Мне никогда особенно не нравилось, как я выгляжу. Я так выглядел потому, что у меня не было денег. К тому же мы всегда останавливались в таких местах, где даже душа нормального не было.

Лиззи вежливо улыбнулась. Мне было тяжело быть одновременно и с Лиззи, и с Эдом — все равно что попал в больницу, и тебя пришли навестить и первая, и вторая жена.

— Я никогда не считал тебя человеком, пасующим перед трудностями, — сказал Эд.

— Эй, выбирай выражения. Ты находишься в центральном отделении Клуба Людей, Пасующих Перед Трудностями.

— Ладно. Но судя по тому, что я слышал, у остальных все довольно серьезно. А у тебя-то что? Ничего.

— Вот именно. Ничего.

— Я не это имел в виду.

— Кому-нибудь принести кофе? — спросила Лиззи.

Я не хотел, чтобы она уходила.

— Я схожу с тобой, — сказал я.

— Да все сходим, — подытожил Эд.

Мы вместе пошли за кофе. Мы с Лиззи так и продолжали молчать, а Эд продолжал говорить — ощущение было такое, будто я заново прожил пару последних лет, только эти года уместились в то недолгое время, что мы стояли в очереди.

— Для таких, как мы, рок-н-ролл — это своеобразный университет, — сказал Эд после того, как мы сделали заказ. — Мы же из рабочего класса. Нам ничего не светит, пока не сделаем собственную группу. Но через несколько лет группа начинает доставать, разъезды начинают доставать, да и отсутствие денег тоже начинает доставать. Тогда ты находишь работу. Пойми, такова жизнь.

— То есть когда все начинает доставать... Это как конец обучения в университете.

— Вот именно.

— А когда Дилана все это достанет? А Спрингстина?

— Наверное, тогда, когда они начнут останавливаться в мотелях, где горячую воду дают только в шесть вечера.

Мы действительно останавливались в таком мотеле во время последнего турне по Южной Каролине. Но я помню концерт, на котором мы зажгли; а Эд помнит душ без горячей воды.

— Как бы то ни было, я знаю Спрингстина. По крайней мере, был на его концерте. И простите, сенатор Джей-Джей, но вы — не Брюс Спрингстин.

— Спасибо, дружище.

— Блин, Джей-Джей. А что я должен был сказать? Ладно, ты — Брюс Спрингстин. Ты — один из самых успешных исполнителей за всю историю шоу-бизнеса. В одну и ту же неделю твоя фотография попала на обложки «Тайм» и «Ньюсуик». Ты, блин, каждый вечер устраиваешь концерты, собирая стадионы. Вот. Теперь тебе лучше. Господи, ну пора бы уже повзрослеть.

— А ты, наверное, так повзрослел с тех пор, как старик из жалости взял тебя на работу, чтобы ты продавал людям незаконно выходящее в эфир кабельное.

Когда Эд собирается драться, у него краснеют уши. Пожалуй, эта информация совершенно бесполезна для всех, кроме меня, — понятное дело, он не особенно сильно привязывается к людям, с которыми он подрался, так что они не успевают заметить эту закономерность, да у них самих, как правило, нет особого желания с ним общаться. Возможно, я единственный человек, точно знающий, когда нужно увернуться.

— У тебя уши краснеют, — сказал я.

— Да пошел ты.

— Ты прилетел сюда только ради того, чтобы меня послать?

— Да пошел ты.

— Перестаньте! Оба, — вмешалась Лиззи.

Я не уверен, но, по-моему, когда мы последний раз встречались все втроем, она сказала то же самое.

Парень, который делал нам кофе, настороженно смотрел на нас. Я знал его — хороший парень, студент; мы с ним даже пару раз поговорили о музыке. Ему очень нравились «Уайт Страйпс», и я пытался приучить его к Мадди Уотресу и группе «Вулф». Ему было немного страшно.

— Послушай, — сказал я Эду, — я часто здесь бываю. Если тебе хочется надрать мне задницу, то давай выйдем на улицу.

— Спасибо, — сказал парень за стойкой. — В смысле, вы могли бы и здесь, если бы больше никого не было. Вы ведь наш постоянный посетитель, а мы стараемся приглядывать за постоянными посетителями. Но сейчас... — махнул он в сторону зала.

— Нет-нет, я все понимаю, — ответил я. — Спасибо.

— Ваш кофе оставить на стойке?

— Да, конечно. Мы ненадолго. Ему обычно достаточно разок врезать, чтобы успокоиться.

— Да пошел ты.

Мы вышли на улицу. Было холодно и темно, но уши Эда горели, как два маленьких факела во тьме.

Мартин

Я не видел Пенни и не разговаривал с ней с того дня, как в газете появилась статья про нашего ангела. Я думал о ней с нежностью, но не особенно скучал — ни в социальном, ни в сексуальном смысле. Мое либидо было в отпуске (нужно, кстати, быть готовым к тому, что оно подаст заявление о досрочном уходе на пенсию и больше никогда не приступит к исполнению своих обязанностей); моя социальная жизнь замкнулась на Джей-Джее, Морин и Джесс, что, возможно, говорило о ее столь же плачевном состоянии — не в последнюю очередь потому, что этих людей мне тогда было достаточно. И все равно, заметив, что Пенни флиртует с одним из медбратьев, я невольно разозлился.

Это никакой не парадокс, просто следует понимать извращенность человеческой натуры. (По-моему, я так уже говорил, и, наверное, эта фраза выглядит не так убедительно и не свидетельствует о тонком понимании человеческой психологии. В следующий раз надо будет просто признать извращенность и непоследовательность человеческой натуры и оставить ее в покое.) Ревность и так может овладеть человеком в любой момент, а этот медбрат был к тому же молодым, высоким, загорелым блондином. Такой тип может вызвать у меня приступ невольной злости, даже если бы стоял там в одиночестве или если бы я просто столкнулся с ним в городе.

Сейчас мне кажется — я почти уверен, — что искал повод выйти из-за семейного столика. Как и предполагал, ничего особенно нового о себе за проведенное с ними время я не узнал. Ни пренебрежительное отношение Синди, ни карандашные наброски моих дочерей не оказали того благотворного влияния, на которое так надеялась Джесс.

— Спасибо, — сказал я Пенни.

— А, не за что. Мне было нечего делать, а Джесс думает, что мое появление может помочь.

— Нет, — тут же ответил я, недовольный неожиданным моральным преимуществом, которое она получила. — Не за это спасибо. Спасибо, что ты флиртуешь с каким-то мужиком прямо у меня на глазах. Иными словами, просто спасибо.

— Это Стивен, — объяснила Пенни. — Он приглядывает за Мэтти, и ему не с кем поговорить, так что я решила подойти поздороваться.

— Привет, — сказал Стивен.

Я бросил на него пристальный взгляд.

— Ты, наверное, думаешь, что ты неимоверно крут? — спросил я.

— Что, простите? — не понял он.

— Мартин! — попыталась осадить меня Пенни.

— Что слышал, — ответил я. — Самовлюбленный козел.

У меня было такое ощущение, что там, в углу, где девочки рисуют, сидит другой Мартин — добрый и чуткий Мартин — и с ужасом глядит на то, что я вытворяю. На мгновение у меня проскочила мысль, а нельзя ли как-то присоединиться к нему.

— Уходи, пока ты не выставил себя полным идиотом, — посоветовала мне Пенни.

Эта фраза много говорит о том, насколько великодушна Пенни. Она понимала, что на меня накатывает волна идиотизма, но все равно дала мне шанс уйти с ее дороги. Некоторые пристрастные наблюдатели могут посчитать, будто эта волна уже меня захлестнула и прибила к земле. Впрочем, это было не важно — я все равно не двигался с места.

— Ведь быть медбратом легко, разве нет?

— Не особенно, — ответил Стивен. — То есть в этом есть масса плюсов, но... Сверхурочные, маленькая зарплата, ночные смены. Да и пациенты попадаются разные, — пожал он плечами.

Он допустил элементарную ошибку — стал отвечать на мой вопрос, словно я задавал его просто так, безо всякой задней мысли.

— Пациенты попадаются разные, — передразнил я его. — Платят мало. Смены ночные. Ах ты, бедняжка.

— Шон, — сказал Стивен своему напарнику. — Я подожду наверху. А то этот прямо рвет и мечет.

— Нет, погоди и послушай, что я тебе скажу. Я сделал тебе милость, выслушав твою речь о том, какой ты весь из себя национальный герой. А теперь ты меня послушай.

Не думаю, чтобы он сильно возражал против того, чтобы остаться там, где он стоял, на пару минут. Я видел, что мое поведение привлекло всеобщее внимание, и надеюсь, это не прозвучит нескромно, но именно моя известность — точнее, то, что от нее осталось, — была решающим фактором для успеха всего представления. Обычно телевизионные знаменитости начинают отвратительно себя вести в ночных клубах, окруженные другими телевизионными знаменитостями, так что мое решение сорваться в трезвом состоянии на медбрата было серьезным — возможно, даже разрушающим устои. Да и Стивен не особенно мог принять это близко к сердцу — ведь не стал бы он сильно переживать, если бы я нагадил ему на ботинки. Внешние последствия внутреннего сгорания всегда немного неконтролируемы.

— Терпеть не могу людей вроде тебя, — сказал ему я. — Возишь мальчика-инвалида в кресле-каталке и хочешь за это медаль. А насколько это тяжело на самом деле?

В этот момент я — как мне сейчас ни жаль, тогда я это сделал — вцепился в подлокотники кресла Мэтти и несколько раз подергал их вверх-вниз. Мне вдруг показалась замечательной идея положить одну руку на бедро, показав таким образом, что с подобной задачей справится любой.

— Мама, посмотри на папу, — восхищенно закричала одна из моих дочерей (мне очень жаль, но я не могу сказать, какая именно из них). — Правда он смешной?

— Пожалуйста, — сказал я Пенни. — Как тебе это? Теперь я тебе опять больше нравлюсь?

Пенни смотрела на меня так, словно я на самом деле нагадил ему на ботинки. Этот взгляд был красноречивее любого ответа.

— Эй, вы все! — закричал я, хотя и так привлек всеобщее внимание, на которое только мог рассчитывать. — Разве я не крут? Разве я не крут? Думаешь, это тяжело, блондинчик? Я расскажу, что такое «тяжело», загорелый ты мой. Тяжело — это...

На этом я иссяк. Как оказалось, у меня не было под рукой примеров, объясняющих, насколько тяжела была моя профессиональная жизнь. А тяготы последних лет стали следствием того, что я переспал с несовершеннолетней, и, следовательно, не могли вызвать особого сочувствия.

— Тяжело — это когда...

Мне нужно было хоть что-нибудь, чтобы закончить предложение. Сойдет все что угодно, даже то, о чем я знаю только понаслышке. Рождение ребенка? Участие в Чемпионате мира по шахматам? Но в голову мне ничего не пришло.

— Ты закончил, дружище? — спросил Стивен.

Я кивнул в ответ, пытаясь при этом показать, будто мне все это слишком противно и я слишком зол, чтобы продолжать. А затем я сделал то единственное, что только мог сделать, — последовав примеру Джесс и Джей-Джея, я ушел оттуда.

Морин

Джесс всегда отовсюду уходила, так что я не была особенно против ее ухода. Но потом ушел Джей-Джей, а затем Мартин... В общем, если честно, я стала понемногу раздражаться. По-моему, вести себя так было совсем некрасиво. Особенно отличился Мартин, дергавший коляску Мэтти и спрашивающий у остальных, не кажется ли он им привлекательным мужчиной. А с какой стати он должен казаться привлекательным? Он ведь выглядел совсем непривлекательно. Он выглядел как последний псих. Надо отдать должное Джей-Джею — он взял гостей с собой, а не оставил их в кафе, как это сделали Джесс и Мартин. Правда, потом я узнала, что он вышел с ними на улицу, чтобы затеять драку, и мне сложно было решить, было ли такое поведение некрасивым или нет. С одной стороны, он был с ними, но с другой — он был с ними потому, что хотел подраться. По-моему, так вести себя все же некрасиво, хотя это и не так некрасиво, как вели себя остальные.

Остальные — медбратья, родители Джесс и гости Мартина — какое-то время посидели там, а потом начали понимать, что никто не вернется, даже Джей-Джей со своими друзьями. Никто не знал, что делать дальше.

— Ну что, на этом все? — спросил отец Джесс. — То есть мне бы не хотелось... Я не хочу показаться невежливым. И, я знаю, Джесс стоило немалых трудов все это организовать. Но в общем... Никого ведь, по сути, не осталось. Или вы не хотите, чтобы мы уходили, Морин? Быть может, мы можем чего-то добиться вместе? Очевидно, что если... То есть, как вы думаете, на что надеялась Джесс? Быть может, мы можем осуществить ее план в ее отсутствие?

Я знала, на что надеялась Джесс. Она надеялась, что придут папа с мамой и все исправят — ведь так должны делать мамы с папами. Я тоже об этом мечтала. Очень давно, когда Мэтти только появился. И по-моему, все об этом мечтают. По крайней мере, все, у которых жизнь пошла наперекосяк.

Тогда я сказала отцу Джесс, что, на мой взгляд, Джесс просто хотела сделать так, чтобы ее поняли, и что мне очень жаль, если этого не произошло.

— Это все те чертовы сережки, — в сердцах сказал он.

Я спросила его о сережках, и он мне все рассказал.

— Они так много для нее значили? — спросила я.

— Для Джен? Или для Джесс?

— Для Джен.

— Если честно, я не знаю, — ответил он.

— Это были ее любимые сережки, — объяснила миссис Крайтон.

У нее было странное выражение лица. Она улыбалась все время, пока мы говорили, но создавалось впечатление, будто улыбаться она научилась только сегодня вечером — ее лицо словно не было приспособлено к выражению радости. Такие черты лица скорее свидетельствуют о том, что человек постоянно злится, вспоминая про украденные сережки. А губы у нее были тонкие и все время сжаты.

— Она вернулась за ними, — сказала я.

Не знаю, почему я так сказала. Не знаю, правда это или нет. Но, как мне показалось, это стоило сказать. Это было похоже на правду.

— Кто вернулся? — спросила она.

Ее лицо выглядело теперь иначе. Ему приходилось изображать незнакомые до того эмоции, поскольку миссис Крайтон очень хотела узнать, что я отвечу. Сомневаюсь, что она часто прислушивается к словам других. Мне было приятно видеть, как на ее лице появляются новые эмоции, — отчасти и поэтому я продолжила разговаривать ней. Я словно управляла газонокосилкой, пытаясь пробиться туда, где все слишком сильно заросло травой.

— Джен. Если ей нравились эти сережки, она могла за ними вернуться. Сами знаете, как ведут себя девочки в этом возрасте.

— Господи, — ахнул мистер Крайтон. — Мне это даже в голову не приходило.

— Мне тоже. Но... это многое объясняет. Помнишь, Крис, ведь тогда же пропали еще кое-какие вещи. И деньги тоже.

Насчет денег я не была так уверена. Вполне возможно, что пропажа денег объяснялась совсем иначе.

— И тогда же мне показалось, что пара книг исчезла, помнишь? А Джесс не могла их взять.

Они оба рассмеялись, словно любили Джесс всем сердцем и только радовались, что она скорее спрыгнет с крыши многоэтажки, чем прочитает книгу.

Я прекрасно понимала, почему мое предположение о Джен, вернувшейся за сережками, так важно для них. Ведь тогда получается, что она исчезла, уехала в Техас, или в Шотландию, или даже в район Ноттинг-Хилл, но ее не убили, она не покончила с собой. Получается, они могут думать, где она, как живет, чем занимается. Они могут думать, не ли у нее ребенка, которого они никогда не видели и, возможно, никогда не увидят. То есть для самих себя они могут оставаться обычными родителями. Я делала то же самое, покупая Мэтти кассеты и плакаты — для самой себя я становилась обычной матерью. На мгновение.

Конечно, можно было все разрушить за мгновение — слишком уж много было несоответствий, да и вообще, что это меняло? Джен могла вернуться только для того, чтобы покончить с собой в любимых сережках. Возможно, она вообще не возвращалась. И как бы то ни было, она не вернулась, даже если и забежала на пять минут. Но я знаю, что нужно для того, чтобы двигаться дальше. Возможно, это звучит глупо, учитывая, по какому поводу мы собрались в том кафе. И я тоже двигалась дальше, пусть мне и пришлось для этого забраться на крышу Топперс-хаус. Иногда нужна лишь маленькая уловка. Достаточно подумать, что кто-то сам забрал свои сережки, и жить на какое-то время становится полегче.

Но я говорила с мистером и миссис Крайтон, а не с Джесс. Джесс ничего не знала про эту теорию, хотя именно жизнь Джесс нуждалась в изменениях. Именно она была со мной на крыше. У ее родителей была работа, друзья и все остальное, и, пожалуй, им не так важно было услышать про сережки. Пожалуй, я только зря потратила время, рассказывая им про них.

Вероятно, можно было и так сказать, но это было бы неправдой. Им нужно было это услышать — я видела это по их лицам. Я знаю только одного человека, которому нет прока от таких историй, — Мэтти. (А может, и ему это нужно. Я не знаю, что у него в голове. Мне советуют разговаривать с ним, и я разговариваю. Откуда мне знать, есть ли ему какой-то прок от моих рассказов?)

Ведь можно умирать, не убивая себя. Можно умирать постепенно. Мать Джесс дала своему лицу умереть, но в тот вечер оно вернулось к жизни.

Джесс

Сев на первую же электричку, я доехала до станции «Лондон Бридж», вышла и отправилась гулять. Если бы вы увидели, как я стояла, прислонившись к стене, и смотрела на воду, вы бы сразу сказали: а, она задумалась. Но это было не так. То есть у меня в голове были какие-то слова, но слова в голове — это еще не мысли. Ведь если у вас карман набит монетами, это еще не значит, что вы богаты. А слова в моей голове вертелись такие: сволочь, ублюдок, сука, блядь, козел, мудак и все в таком духе. Эти слова так быстро проносились у меня в голове, что я даже не успевала собрать их в предложение. А это же не особенно похоже на мысль?

Поглядев какое-то время на воду, я пошла в магазин у моста купить табака, папиросной бумаги и спичек. Потом вернулась обратно и, присев на землю, начала делать самокрутки — на самом деле просто чтобы чем-то себя занять. Честно говоря, не знаю, почему я не курю много. Наверное, забываю. А если уж такой человек, как я, забывает покурить, то какие шансы остаются у курения? Вы только посмотрите на меня. Вы бы поспорили на любые деньги, что я курю, как хрен знает кто, а я курю мало. Решение: в этом году курить больше. Наверное, это лучше, чем прыгать с крыши.

В общем, так я и сидела, делая самокрутки, как вдруг увидела того преподавателя из колледжа. Он уже немолодой, один из тех, кто как начал валять дурака в шестидесятых, так и продолжает этим заниматься до сих пор. Он ведет курс по типографскому делу, я даже пару раз была у него на лекциях, но потом мне надоело. Но против этого Колина я ничего не имею. Я терпеть не могу длинные, собранные в хвост волосы с сединой и выцветшие пиджаки из какой-то грубой ткани, но он не такой. К тому же он никогда не пытался стать нам другом, а это значит, что у него есть свои друзья. А так можно было сказать далеко не про всех наших преподавателей.

Если рассказывать все в точности, как было, то мне, наверное, стоит объяснить, что он первым меня увидел, поскольку, когда я подняла глаза, он уже шел в мою сторону. А если совсем честно, стоит еще добавить, что мои размышления — то есть мои мысленные ругательства — были, возможно, не совсем про себя. По идее, все должно было быть про себя, но некоторые слова вырывались наружу — просто потому, что их было слишком много. Они как бы сами собой выплескивались наружу, словно ругательства текли из крана в ведро (равно как и в мою голову), а я не стала закрывать кран, даже когда ведро переполнилось.

Именно так я это видела. А он видел меня сидящей на набережной с самокруткой и матерящейся почем зря — не самое приятное зрелище, вы не находите? В общем, он подошел ко мне, потом опустился на корточки и спокойно начал со мной разговаривать. Он сказал: Джесс? Ты помнишь меня?

Последний раз я его видела месяца два назад и, конечно, прекрасно помнила. Но ответила ему: нет. А потом засмеялась — я ведь пошутила. Но оказалось, он не воспринял это как шутку, потому что потом тихо так сказал: меня зовут Колин Уиринг, я преподаю у тебя в художественном колледже. Ну, я такая: да-да. А он мне: нет, на самом деле. Тогда я поняла, что он подумал, будто мое «да-да» — это как «ну-ну», но это было совсем другое «да-да». Я просто пыталась таким образом показать ему, что я пошутила тогда, но сделала только хуже. Теперь можно было подумать, будто он притворяется моим преподавателем Колином Уирингом, им не являясь, но на это способен разве что безумец. В общем, весь разговор пошел наперекосяк. Это все равно что взять в супермаркете тележку с разболтанным колесом: думаешь, спокойно дойдешь куда нужно, но ее все время заносит не туда.

Он спросил: а почему ты тут сидишь? Я объяснила ему, что поругалась со своей гребаной мамашей по поводу сережек, а он такой: и теперь ты не можешь вернуться домой. Я ответила, что могла бы, если бы только хотела. Достаточно проехать пару остановок на метро, а потом сесть на автобус. Но я не хотела. Он не отставал: думаю, не стоит тебе тут сидеть. Тебе есть куда пойти? Тогда я догадалась, что он посчитал, будто я свихнулась, и быстро поднялась — так быстро, что он аж подпрыгнул — потом я сказала ему все, что о нем думаю, и ушла.

Но тогда мне кое-что пришло в голову. И первой моей мыслью было, что я с легкостью могу сойти с ума. Я не к тому, что мне было бы так проще жить, — ни в коем случае. Просто у меня было много общего с людьми, которые обычно сидят на набережных, крутят самокрутки и что-то бормочут себе под нос. Как мне казалось, многие из них ненавидят людей, а я ненавидела почти всех. Наверное, они достали своих друзей и родственников, а я тоже это делала. А кто поручится, что Джен не сошла к этому времени с ума? Может, это что-то генетическое. Да, папа у меня — министр образования, но, возможно, это как раз из той серии, когда что-то передается через поколение.

Я не знала, к чему приведут меня эти мысли, но я вдруг поняла, что моя беда куда серьезнее, чем я полагала. Знаю, глупо звучит — особенно если учесть, что я собиралась покончить с собой, но это было шутки ради, да и прыгнула я бы тоже шутки ради. А если у меня на этой земле было какое-то будущее? Что тогда? Скольких еще людей я должна достать, сколько еще раз должна убежать, прежде чем окажусь на берегу и буду там ругаться, но уже по-настоящему? Если честно, до этого было недалеко.

Нужно было вернуться — в «Старбакс», домой или еще куда-нибудь, — но вернуться назад. Если идешь и вдруг натыкаешься на кирпичную стену, нужно вернуться назад.

Но я нашла способ перебраться через эту стену. Или нашла в ней лазейку, в которую могла проползти, — не важно. Я встретила этого чудака с замечательной собакой. Вместо того чтобы вернуться, я пошла и переспала с ним.

Джей-Джей

Я встал на тротуар и сказал Эду, чтобы он меня ударил, если ему станет от этого легче.

— Я не хочу бить тебя первым, — ответил он.

Там еще был один тип, продавал журнал о бездомных.

— Ударь его, — посоветовал он мне.

— Заткнись, — осадил его Эд.

— Я просто пытаюсь помочь вам, — ответил бездомный.

— Ты перелетел через этот чертов Атлантический океан, потому что Джей-Джей оказался в беде, — сказала Лиззи Эду. — А теперь что? Одного разговора хватило, чтобы тебе захотелось затеять с ним драку.

— Все должно идти так, как идет, — объяснил ей Эд.

— Это что-то из серии «Мужик сказал — мужик сделал»? Мне это кажется абсолютной глупостью, уж прости.

Она стояла со скучающим видом, прислонясь к окну магазина секонд-хэнд, но я-то знал, что скуку она изображает. А еще она была зла, но не хотела этого показывать.

— Он на моей стороне, — сказал Эд. — И не важно, что там тебе кажется. Он все понимает.

— Нет, не понимаю, — возразил я. — Лиззи права. Разве ты приехал только для того, чтобы ударить меня?

— Вы же как Бутч Кэссиди и Сандэнс Кид, — сказала Лиззи. — Хотите переспать друг с другом, но не можете, потому что вы же не гомосексуалисты какие-нибудь.

Эта фраза Лиззи довела бездомного до какого-то умопомрачительного состояния. Он смеялся как сумасшедший.

— Вы вообще читали статью Паулины Каэль об этом фильме? Господи, как она его ненавидит, — сказал он.

Ни Лиззи, ни Эд ни хрена не знали о Паулине Каэль, но у меня было два-три сборника ее статей. Я держал их в туалете, потому что это весьма приятное чтиво, когда сидишь на толчке. Как бы то ни было, я не ожидал услышать ее имя от такого человека при таких обстоятельствах. Я удивленно посмотрел на него.

— О, я знаю, кто такая Паулина Каэль, — продолжил он. — Я же не родился бездомным.

— Я очень не хочу с ним спать, — заверил его Эд, — и очень хочу его ударить. Но он должен ударить первым.

— Видите, — развела руками Лиззи. — Гомосексуальные фантазии с легкой примесью садомазохизма. Поцелуй его, и закончим на этом.

— Поцелуй его, — повторил бездомный. — Или поцелуй, или ударь. Но, Господи, пусть уже хоть что-нибудь произойдет.

Уши Эда не могли покраснеть еще сильнее, и я даже подумал, не могут ли они вспыхнуть огнем, а потом почернеть. По крайней мере, это было бы что-то новенькое.

— Ты смерти моей желаешь? — спросил я у Лиззи.

— Почему бы вам не вернуться к тому, что было? — ответила она. — По крайней мере, у вас опять будут в руках микрофоны — будете компенсировать свои комплексы с помощью больших электрических пенисов.

— Так вот почему тебе не нравилось, что он был с нами в группе, — сказал Эд. — Ты ревновала.

— С чего ты взял, что мне не нравилось? — удивилась Лиззи.

— Да, ты все понял наоборот, Эд, — сказал я. — Дело не в этом. Она бросила меня именно потому, что я не был в группе. Ей не хотелось быть со мной, если только я не стану рок-звездой или не заработаю кучу денег.

— Ты что, действительно так думаешь? — спросила Лиззи.

И тут я все понял. Случилось чудовищное недопонимание, которое сейчас разрешится, и мы будем плакать и смеяться. Лиззи не собиралась порывать со мной. И Эд не собирался порывать со мной. Я вышел на улицу, чтобы мне надрали задницу, а в итоге получу все, что только хотел от жизни.

— А что, драки не будет? — расстроился бездомный.

— Нет, если только мы не набьем тебе морду, — ответил ему Эд.

— Только дайте мне дослушать до конца, — попросил бездомный. — Не уходите обратно в кафе, а то я опять так и не узнаю, чем все закончилось.

Близилась счастливая развязка — я это чувствовал. И в ней будет место для всех четверых. Одну из песен на нашем первом концерте мы посвятим бездомному парню. Черт, он же может выполнять всякие административные поручения во время гастролей. К тому же он мог бы сказать тост на свадьбе.

— Все должны возвращаться друг к другу, — сказал я, причем сказал всерьез. Это была моя финальная речь. — Будь то члены музыкальной группы или влюбленные... В этом мире и так хватает несчастий, даже без расстающихся каждые десять секунд людей.

Эд посмотрел на меня так, словно я спятил.

— Ты что, всерьез? — обеспокоенно спросила Лиззи.

Возможно, я переоценил общее настроение и момент.

Мир еще не был готов к моей великой финальной речи.

— Не, — ответил я. — Это я так... Просто была у меня такая мысль. Такая теория, точнее. Но с ней еще работать и работать.

— Да вы взгляните на его лицо, — сказал бездомный. — Он еще как всерьез.

— А как тогда быть с группами, которые появились на основе других групп? — не понял Эд. — Ну, не знаю. Если бы музыканты из «Нирваны» опять соединились. Ведь тогда группе «Фу Файтерс» пришлось бы распасться. И они бы расстроились.

— Ладно, не все группы, — уступил я.

— А как же вторые браки? Есть масса случаев, когда вторые браки оказываются весьма удачными.

— Кстати, тогда не было бы группы «Клэш». Ведь Джо Страммеру пришлось бы остаться со своей первой группой.

— А как звали твою первую девушку?

— Кэти Горецки! — подсказал Эд. — Ха!

— Ты бы до сих пор был с ней, — сказала Лиззи.

— Ну, — пожал я плечами. — Она была хорошая. Мне было бы с ней неплохо.

— Но ей ведь не пришлось ни от чего отказываться! — воскликнул Эд. — Ты даже до бюстгальтера ее не добрался!

— Думаю, к этому времени я бы уж как-нибудь это сделал. За пятнадцать-то лет.

— Черт, — сказал Эд таким тоном, к которому мы обычно прибегали, когда Морин говорила что-нибудь такое, от чего разрывалось сердце. — Я не могу тебя ударить.

Мы немного прошли по улице и зашли в паб. Эд купил мне «Гиннесса», а Лиззи купила пачку сигарет в автомате и выложила ее на стол. Так мы и сидели, а Эд с Лиззи словно ждали, пока я переведу дух.

— Я не знал, что тебе настолько плохо, — сказал Эд.

— Вообще-то, я хотел покончить с собой. Или тебе нужны были более убедительные доказательства?

— Да, я знал про твою попытку самоубийства. Но я не знал, что ты хочешь наладить отношения с Лиззи и с группой. Это же куда более унизительно, чем самоубийство.

Лиззи попыталась подавить смешок, но у нее это едва ли получилось. Я отпил своего «Гиннесса».

И вдруг, буквально на мгновение, мне стало хорошо. Отчасти дело в том, что я люблю холодный «Гиннесс», отчасти в том, что я люблю Эда и Лиззи. Или любил их, или в каком-то смысле любил их, или любил и ненавидел одновременно — не важно. И, возможно, впервые за последние несколько месяцев я честно что-то признал, хотя раньше прятал это где-то далеко-далеко, лишь бы не замечать. А признал я вот что: я пытался покончить с собой не из ненависти к своей жизни, а из любви к ней. И я думаю, что у многих такое же ощущение — наверное, и Морин, и Джесс, и Мартин это ощущают. Они любят жизнь, но она разваливается у них на глазах, поэтому я и встретил их, поэтому мы до сих пор вместе. Мы забрались на крышу, не понимая, как вернуться к нормальной жизни, а когда к ней не вернуться... Черт, это невыносимо. И желание покончить собой рождается в приступе отчаяния, а не в приступе отрицания всего и вся. Мы собирались не убить себя, а добить себя из сострадания. Не знаю, почему я вдруг это понял. Возможно, потому, что сидел в пабе с любимыми людьми и пил «Гиннесс», а, как уже говорил, я охренеть как люблю «Гиннесс», как и алкоголь вообще, — люблю его так, как должно любить одно из творений Господа нашего. И даже в той идиотской сцене на улице что-то было, поскольку иногда именно такие моменты — по-настоящему непростые, поглощающие тебя всецело — не дают забыть, что в самые плохие времена есть нечто, позволяющее тебе чувствовать себя живым. А еще есть музыка, женщины, наркотики, читавшие Паулину Каэль бездомные, гитары, английские чипсы, еще не прочитанный «Мартин Чезлвит» Диккенса, а еще... Еще много всего.

Не знаю, какой смысл был в этом внезапном всплеске мыслей и эмоций. Не то чтобы мне сразу захотелось заключить жизнь в страстные объятия и поклясться не размыкать их до последнего вздоха. В каком-то смысле мне стало даже хуже. Если перестать притворяться, будто все чертовски паршиво и выхода нет — а именно в этом я себя и убеждал все время, — то лучше не станет, даже наоборот. Уверяя себя в том, что жизнь — дерьмо, ты словно находишься под анестезией, а если перестать это делать, становится понятно, где болит и насколько сильно, и опять же лучше от этого не будет.

Символично, что я в этот момент сидел со своей бывшей возлюбленной и бывшим другом, потому что это практически то же самое. Я любил их и понимал, что буду любить всегда. Но в моей жизни не было им места, и я не знал, куда мне деть все свои чувства и эмоции. Я не знал, что делать с ними, а они не знали, что делать со мной — прямо как с жизнью, не находите?

— Я никогда не говорила, будто ухожу от тебя только потому, что ты не станешь рок-звездой, — сказала Лиззи после недолгой паузы. — Ты же и сам это знаешь.

Я отрицательно помотал головой. Я ведь не знал. Вы сами можете это подтвердить. На протяжении всего моего рассказа я ни разу — ни вольно, ни невольно — не упоминал ни про какие недопонимания. Я действительно считал, будто она бросила меня потому, что я неудачник.

— А что ты тогда сказала? Повтори еще раз. На этот раз я буду очень внимательно тебя слушать.

— Но это уже не будет ничего значить, поскольку все уже изменилось. Согласен?

— В общем и целом.

— Ладно. Я сказала, что не смогу быть с тобой, если ты бросишь музыку.

— Тогда тебе не было особого дела до музыки. Тебе она даже не очень-то нравилась.

— Ты не слушаешь меня, Джей-Джей. Ты музыкант. Это не просто описание того, чем ты занимался. Это то, что ты собой представляешь. И я не утверждаю, будто ты станешь известным музыкантом. Я даже не уверена, что ты хороший музыкант. Я понимала, что ты никому не будешь нужен, если прекратишь заниматься музыкой. Сам видишь, что произошло. Ты уходишь из группы, и через пять минут уже стоишь на крыше многоэтажки. Тебе никуда не деться от музыки. Без нее ты погибнешь. Уже чуть не погиб.

— Ну... Да. Дело действительно не в музыкальной несостоятельности.

— Господи, ну за кого ты меня принимаешь?

Но я не ей это сказал, а самому себе. Мне никогда не случалось думать о себе в таком ключе. Мне казалось, что все дело в моих неудачах, но я ошибался. Тогда мне захотелось разрыдаться, честно. Я был готов расплакаться от осознания ее правоты. Я готов был расплакаться от осознания того, что я опять займусь музыкой, а мне так ее не хватало. Я хотел разрыдаться от осознания того, что я никогда не стану известным музыкантом, и Лиззи только что обрекла меня на тридцать пять лет бедности, неприкаянности и отчаяния, которые я проведу без медицинской страховки, останавливаясь в мотелях без горячей воды и перебиваясь паршивыми гамбургерами. Просто я буду их есть, а не готовить.

Мартин

Я пришел домой, отключил телефон, задернул шторы и последующие сорок восемь часов пил, спал и смотрел все передачи об антиквариате, которые только шли по телевизору. В течение этих сорока восьми часов я находился в серьезной опасности, у меня были все шансы пойти по стопам Марии Прево — голливудской актрисы, чье тело обнаружили вскоре после смерти, но в ужасном состоянии, местами обглоданное жившей у актрисы таксой. Отсутствие таксы, равно как и любых других домашних животных, служило мне единственным утешением в те дни. Я умер бы в одиночестве, и к тому времени, как мой труп обнаружат, он уже успеет частично разложиться, но все равно будет в целости, если не считать того, что отпадет по законам природы. Так что все было нормально.

Видите ли, какая штука. Причина моих проблем находится у меня в голове, если, конечно, сущность моей личности находится у меня в голове. (Синди и некоторые другие люди станут утверждать, что и причина моих проблем, и сущность всей моей личности находятся скорее ниже живота, но все же выслушайте меня.) У меня было множество возможностей все изменить, но я все время отказывался от них, принимая чудовищно неправильные решения, хотя, когда их принимал, мне (и моей голове) они и казались правильными. И получается, если я хотел хотя бы что-то изменить в своей жизни, которая катилась черт знает куда, то начинать нужно было именно стой самой головы, которая и стала главной причиной того, что я оказался в заднице. И какие у меня были шансы?

Спустя пару недель после устроенного Джесс представления в духе Джерри Спрингера, я перечитал записи, которые сделал в те два дня. Я был не настолько пьян, чтобы забыть о том, что делал эти записи, и к тому же они валялись по всей квартире на самом виду. Но мне потребовалось две недели, чтобы набраться смелости их прочесть, а когда прочитал, то мне ничего не оставалось делать, кроме как задвинуть шторы и опять достать виски.

Суть упражнения заключалась в следующем: я должен был проанализировать, пользуясь лишь своей головой, почему так по-дурацки вел себя в тот вечер, и перечислить все возможные дальнейшие действия. Моей голове нужно отдать должное — она хотя бы оказалась в состоянии понять, что мое поведение было дурацким. Просто она не знала, что с этим делать. Это все головы так устроены или только моя?

В общем, оборотные стороны невскрытых конвертов — по большей части со счетами — содержали в себе неопровержимые, как ни печально, свидетельства того, что люди не учатся на своих ошибках. «Почему так отвратительно обошелся с медбратом?» — написал я. Под вопросом был список:

1. Засранец (я? он?)?

2. Заигрывал с Пенни?

3. Симпатичный и молодой — тем и разозлил?

4. Люди достали.

Последнее объяснение, которое, вполне возможно казалось удивительно точным, когда я это писал, теперь выглядело удивительно искренне, но все же слишком неопределенно.

На другом конверте я нацарапал: «Возможные меры» (и, кстати, заметьте: это уже был буквенный список — надо полагать, это должно было подчеркнуть научный характер работы).

а) Убить себя?

б) Попросить Морин больше не прибегать к услугам этого медбрата?

в) Не надо?

На пункте «в» я остановился. Либо впал в ступор, либо посчитал, что «не надо» — это краткое описание решения всех моих проблем. Только представьте себе: как все было бы хорошо, если бы я ничего никогда и даже тогда «не».

Ни один из этих конвертов не уверил меня в величии моих умственных способностей. Я понимал, что записи сделаны человеком, который очень хотел поделиться одним секретом с группой людей, в которую входили и его маленькие дочери. Он хотел рассказать, что все медбратья — женоподобные лицемеры (судебному психологу будет достаточно слова «засранец» в качестве доказательства). А человек, проведший часть новогодней ночи в размышлениях, прыгать ему с крыши или нет, вполне мог добавить пункт «Убить себя?» в список ближайших дел. Если бы подобные размышления входили в программу олимпийских игр, я бы выиграл больше золотых медалей, чем Карл Льюис.

Очевидно, мне нужна была вторая голова. Одна голова — хорошо, а две — лучше, и все такое. Одной из них должна была остаться моя голова — хотя бы потому, что она знает имена и телефоны, а еще какие хлопья я люблю есть на завтрак. Вторая должна была уметь наблюдать и объяснять поведение первой — в манере дикторов из передач про диких животных. Просить уже имеющуюся голову объяснить ее же мысли столь же бессмысленно, как и звонить по телефону самому себе, — в обоих случаях единственным ответом будут короткие гудки. В лучшем случае можно оставить сообщение самому себе на автоответчик, если, конечно, он у вас умеет записывать сообщения, пока вы заняты другим. Мне потребовалось пугающе много времени, чтобы понять: у других людей тоже есть головы, и какая-нибудь сможет мне объяснить смысл всего произошедшего. Наверное, поэтому, подумалось мне, люди до сих пор заводят друзей. Я, казалось, всех своих друзей растерял, оказавшись в тюрьме, но зато я знал множество людей, которые с готовностью сказали бы все, что обо мне думают. На самом деле моя способность обижать людей и отстраняться от них могла сослужить мне здесь хорошую службу. Друзья и возлюбленные могли бы представить все случившееся в хорошем свете, но, к счастью, у меня были только бывшие друзья и бывшие возлюбленные. Все люди, которых я знал, готовы были всыпать мне по полной программе.

Я знал, с кого начать. Первый же телефонный звонок был настолько плодотворным, что мне даже не было необходимости разговаривать с кем-то еще. Моя бывшая жена была великолепна — изложила все четко и ясно, — я в итоге пожалел людей, которые живут с теми, кто их любит, хотя можно не жить с теми, кто вас презирает. Если в вашей жизни есть Синди, то в ней уже нет места приятным моментам, которые нужно как-то пережить, — только неприятные, что является важной частью образовательного процесса.

— Где ты был?

— Дома. Пил.

— Ты слушал сообщения на автоответчике?

— Нет. А что?

— Я просто тебе оставила там пару мыслей насчет того вечера.

— Слушай, я ведь именно затем и звоню. Что скажешь?

— Ну, ты неуравновешенный тип. Неуравновешенный и опасный. Неуравновешенное опасное ничтожество.

Начало неплохое, но все же слишком общо.

— Знаешь, я очень ценю, что ты мне все это говоришь, и не хотел бы показаться невежливым, но все же про неуравновешенное ничтожество мне не очень интересно. Ты не могла бы развить тему про опасность?

— Может, тебе обратиться с такой просьбой к специалистам, — предложила Синди.

— В смысле, к психиатру?

Она фыркнула:

— Психиатру? Нет, я скорее имела в виду женщин, которые описают тебя с головы до ног, если только им заплатить. Разве ты не этого хочешь?

Я задумался. Мне не хотелось ничего отметать с ходу.

— Не думаю, — ответил я. — У меня никогда не возникало подобных желаний.

— Я выразилась метафорически.

— Прости, я не совсем понимаю, о чем ты.

— Ты настолько ужасно себя чувствуешь, что готов переносить любые оскорбления. Разве не в этом их проблема?

— Чья?

— Тех мужчин, которым нужно, чтобы женщины... Не важно.

Я понемногу начинал понимать, к чему она клонит. Мне действительно было приятно слышать, как меня ругают. Точнее, это было уместно.

— Ты ведь понимаешь, почему ты набросился на того бедного парня?

— Нет! Именно поэтому я тебе и позвонил.

Если бы Синди знала, как плохо бы мне было, остановись она на этом, то она вряд ли бы устояла перед искушением. Но, к счастью, Синди была слишком сосредоточена на своих мыслях, чтобы останавливаться.

— Понимаешь, он на пятнадцать лет тебя моложе и намного привлекательнее. Но дело не в этом. За тот вечер он сделал больше, чем ты за всю свою жизнь.

Да! Да!

— Ты щеголяешь на телеэкране и трахаешь школьниц, а он возит детей-инвалидов за весьма небольшие, наверное, деньги. Неудивительно, что Пенни захотелось с ним поболтать. Она будто ушла от Франкенштейна к Брэду Питту, только в моральном плане.

— Спасибо. Это прекрасно.

— Не смей вешать трубку. Я только начала.

— А... Я перезвоню позже, чтобы выслушать все остальное. Но сейчас у меня куча дел.

Видите? Бывшие жены — это бесценно. По-моему, каждому человеку нужна хотя бы одна бывшая жена.

Морин

Я немного глупо себя чувствую. Не знаю, как вам рассказать о том, чем закончился день «вмешательства», — очень уж все похоже на совпадение. Но возможно, это только мне кажется совпадением. Я уже говорила, что учусь взвешивать суть вещей, а это значит научиться что-то говорить, а чего-то не говорить, если тебя жалеют. И если я скажу, что до появления других в моей жизни ничего не происходило, то не стоит думать, будто я жалуюсь. Просто так оно и было. Если вы долго просидели в тишине и кто-то подходит сзади и говорит «Бу!», то вы подпрыгнете. Если вы все время общаетесь с карликами, то просто высокий полицейский покажется вам великаном. А если долго ничего не происходит, а потом происходит, то это кажется вам чем-то особенным, чуть ли не провидением Божьим.

А случилось вот что. Стивен с Шоном помогли мне довезти Мэтти до дома — мы едва влезли в такси. И даже это было событием. Приехав домой, я бы обязательно ему об этом рассказала, если бы его со мной не было. Но, правда, если бы его не было со мной, мне не о чем было бы рассказывать. Мне бы не понадобилась помощь Стивена и Шона, мы бы не оказались в такси. Я сама бы доехала на автобусе, если бы вообще куда-то поехала.

Когда мы уселись в такси, Стивен спросил у Шона: «Кого-нибудь еще нашел?» А Шон ответил: «Нет, и боюсь, не найду». Тогда Стивен сказал: «Получается, нас только трое? У нас никаких шансов». А Шон только пожал плечами в ответ. Потом мы просто смотрели в окно. Я понятия не имела, о чем они говорили.

А потом Шон спросил: «Вам нравятся викторины, Морин? Не хотите присоединиться к нашей команде? Не важно, если вы ничего не знаете. Мы в отчаянии».

Наверное, это не самая интересная история из всех, что вы слышали, ведь так? Судя по рассказам Джесс, Джей-Джея и Мартина, с ними такое происходит постоянно. Они встречаются с кем-нибудь в лифте или в баре, и этот кто-то говорит: «Может, пропустим по рюмке?» или даже: «Может, займемся сексом?» Возможно, они как раз думали о том, что неплохо было бы заняться сексом, и то, что им предложили заняться сексом в тот самый момент, когда они думали о том, как неплохо было бы заняться сексом, может показаться удивительным совпадением. Но у меня такое впечатление, что они думают не так, да и многие другие тоже. Это просто жизнь. Один человек случайно встречается с другим человеком, которому чего-то хочется, или который знает кого-то, кому чего-то хочется, и так что-то происходит. Иными словами, если никуда не выходить и никого не встречать, то ничего не происходит. А как иначе? Но на мгновение я потеряла дар речи. Я всегда хотела поучаствовать в викторине, а этим людям не хватало людей в команду; которая будет участвовать в викторине. По спине у меня пробежал холодок.

Вместо того чтобы поехать домой, мы отвезли Мэтти в приют. Шон со Стивеном в тот день не работали, но все работники приюта были их друзьями, так что они просто сказали своим друзьям, что Мэтти пробудет в приюте до вечера, — никто и глазом не моргнул. Мы договорились встретиться в пабе, где будет проходить викторина, и я пошла домой переодеться.

Не знаю, о чем вам рассказать сейчас. Просто случилось еще одно совпадение, и я не знаю, стоит ли рассказать о нем сразу, чтобы был такой отдельный кусок про совпадения, или уже потом, после того как я расскажу о викторине. Наверное, если я разнесу рассказы о совпадениях, вам будет проще мне поверить. С другой стороны, мне все равно, поверите вы или нет, потому что это правда. Да вообще, я никак не могу определиться: совпадения это или нет. Быть может, когда исполняются желания — это никакое не совпадение. Если вы заказываете бутерброд с сыром, и вам приносят бутерброд с сыром — это же не может быть совпадением. Точно так же если вы ищете работу и находите ее — это тоже не может быть совпадением. Это можно назвать совпадениями, если только вы думаете, что у вас нет никакой власти над собственной жизнью. Так что скажу вам прямо сейчас: четвертым членом команды был немолодой уже человек по имени Джек — владелец газетного киоска в районе Арквей. И он предложил мне работу.

Работа не бог весть какая — три раза в неделю по утрам. Да и платят немного — 4,75 фунта в час. А еще он сказал, что будет испытательный срок. Дело в том, что он уже немолод и хочет снова лечь спать часов в девять, после того как разберет газеты и уладит все срочные утренние дела. Он предложил мне работу точно так же, как Стивен с Шоном предложили мне принять участие в викторине, — нечто среднее между шуткой и жестом отчаяния. Между телевизионным и спортивным раундами он спросил меня, чем я занимаюсь, и я объяснила ему, что ничем особенным не занимаюсь, только ухаживаю за Мэтти. Тогда он спросил: «Вам работа, наверное, не нужна?» У меня по спине опять пробежал холодок, только на этот раз в обратном направлении.

В викторине мы не победили. Мы заняли четвертое место из одиннадцати, но всех и такой результат вполне устраивал. К тому же я ответила на несколько вопросов, ответа на которые они не знали. Это были вопросы про телеведущих. С моей помощью они набрали три лишних очка и, наверное, поэтому позвали меня на следующую викторину. На четвертого члена их команды особой надежды не было, поскольку у него как раз появилась девушка. Я сказала им, что более надежного человека, чем я, им не найти.

Пару месяцев назад я читала книгу про одну девушку, которая влюбилась в своего брата, которого она не видела много лет. Потом, конечно, оказалось, что он вовсе не ее брат, а просто так сказал, потому что она ему приглянулась. А еще оказалось, что он далеко не беден, а очень даже богат. А еще выяснилось, что спинной мозг его собаки идентичен спинному мозгу ее собаки, умиравшей от лейкемии, так что его собака спасла жизнь ее собаке.

Честно говоря, книга не такая хорошая, как я вам описала. Она довольно слащавая. Я не хочу, чтобы мой рассказ про работу и викторину походил на ту книгу. Если вам все же кажется, что у меня это не получается, то я вам могу сказать вот еще что. Во-первых, содержание Мэтти в приюте обходится мне больше, чем 4,75 в час, так что в деньгах я даже теряю, а в сказочных историях такого быть не может, ведь так? А во-вторых, четвертый член команды все же будет иногда появляться, так что в викторине я буду участвовать не каждую неделю.

В пабе я пила джин с тоником, за который мне даже не позволили самой заплатить. Быть может, из-за коктейля у меня поднялось настроение, но когда вечер закончился, я знала, что, когда мы снова встретимся тридцать первого марта, у меня не возникнет желания броситься с крыши, даже мысль такая не промелькнет. А то ощущение, ощущение, что пока что все нормально... Мне хотелось удержать его как можно дольше. Пока получается.

На следующее утро я пошла в церковь. Последний раз я была в церкви в Тенерифе, а в нашей церкви не появлялась очень давно, со времени, как я встретила остальных, — ни разу. Но я могла теперь туда прийти, поскольку в ближайшее время не собиралась совершать тот смертный грех, я могла вернуться и попросить у Бога прощения. Он не может помочь, если ты в отчаянии. А если задуматься, то отчаяние... Впрочем, не мое это дело — думать об отчаянии. Я пришла в пятницу утром, и потому людей там практически не было. Пришла только старушка-итальянка, которая никогда не пропускает службы, и какие-то две африканки, которых я раньше не встречала. Мужчин не было. Молодежи тоже. Я нервничала перед исповедью, но все прошло хорошо. Я честно призналась, когда в последний раз была на исповеди, призналась в своем грехе, за что на меня наложили епитимью — читать молитвы с четками в течение пятнадцати лет, — что мне показалось чрезмерно суровым, даже для моего греха, но я не жаловалась. Иногда забываешь, что Господь бесконечен в Своей милости. Он бы не был, кстати, бесконечен, если бы я спрыгнула.

Отец Энтони спросил у меня: «Можем ли мы чем-то тебе помочь? Можем ли мы облегчить твою ношу? Ты должна помнить, Морин, что в церкви у тебя есть братья и сестры».

А я ответила: «Спасибо, отец, но у меня есть друзья, которые мне помогают». Я, правда, не стала объяснять ему, что это за друзья. И не сказала, что они все готовы были совершить смертный грех.

Помните пятидесятый псалом? «Призови Меня в день скорби; Я избавлю тебя, и ты прославишь Меня». Я оказалась на Топперс-хаус, потому что призывала, призывала, призывала, но меня никто не избавил, а мои дни скорби были, как мне казалось, слишком долгими, и им не было видно конца. Но в итоге Он услышал меня, Он послал мне Мартина, Джей-Джея и Джесс, а потом Он послал мне Стивена, Шона и викторину, а потом Он послал мне Джека и работу в газетном киоске. Иными словами, Он доказал мне, что слышал мои мольбы. И как я только могла продолжать сомневаться в Нем, когда вокруг было столько доказательств. Так что лучше я буду прославлять Его изо всех своих сил.

Джесс

В общем, у того парня с собакой не было имени. То есть когда-то, наверное, было, но он им больше не пользовался, потому как был против имен. Он утверждал, что имена не дают нам быть теми, кем мы хотим быть, и как только он сказал это, я, в общем, поняла, что он имеет в виду. Скажем, вас зовут Тони или Джоанна. Вы были Тони или Джоанной вчера, и будете Тони или Джоанной завтра. В общем, вам крышка. Люди всегда могут сказать: ах, как это похоже на Джоанну. Но этот чудак мог побыть сотней разных людей за один-единственный день. Он сказал, чтобы я называла его любым именем, которое только будет приходить мне в голову. Поначалу я называла его Собакой, потому что у него была собака, а потом он стал Безсобаки, потому что мы зашли в паб, и он оставил собаку на улице. За первый час нашего знакомства он успел побывать двумя совершенно разными людьми, поскольку Собака и Безсобаки — это своего рода противоположности. Парень с собакой отличается от парня без собаки. И нельзя сказать: этот Безсобаки опять спокойно смотрел, как его собака гадит в чужом дворе. Ведь бессмыслица получается, правда? Как у человека Безсобаки могла быть собака, которая гадит в чьем-то дворе. А он считает, что мы все можем побывать Собаками и Безсобаками за один и тот же день. Папа, например, мог бы превращаться в Непапу, когда он на работе, потому что пока он на работе, он не папа. Я знаю, что понять это непросто, но если призадуматься, то вы увидите в этом смысл.

В тот же самый день он был Цветком, потому что он сорвал мне цветок, когда мы гуляли по небольшому парку у Саутуоркского моста. Потом он стал Пепельницей, потому что у меня было ощущение, будто я целуюсь с пепельницей, а ведь Пепельница — это совсем не Цветок. Теперь понимаете, о чем речь? Люди меняются по миллиону раз на дню, и он понимает это намного лучше, чем вся западная культура. Потом я дала ему еще одно имя, но не очень приличное, так что пусть оно останется нашим с ним секретом. Называя то имя неприличным, я лишь хочу сказать, что, вырванное из контекста, оно вам покажется неприличным. Оно неприлично, только если вы без должного уважения относитесь к мужской физиологии, а по-моему, это куда неприличнее с вашей стороны.

В общем, эта теория... На самом деле по общепринятой точке зрения — когда у всех только одно имя — есть единственное преимущество: всегда знаешь, как обратиться именно к тому человеку, который тебе нужен. Но это лишь одно маленькое преимущество при множестве серьезных недостатков, в том числе и самый страшный недостаток: имена — это чистой воды фашизм, поскольку нас лишают возможности самовыразиться в качестве людей и сливают всех в общую серую массу. Но так как я много о нем говорю, я лучше буду называть его только одним именем. Безсобаки — вполне сойдет для этой цели, потому что оно оригинальное и намного лучше, чем имя Собака, — ведь вы тогда можете подумать, будто я говорю о какой-нибудь гребаной собаке, а это не так.

В общем, Безсобаки привел меня к себе домой после бара. Честно говоря, я не думала, что у него есть дом. Он был похож на человека, которому не сидится на месте, но я встретила его в удачный момент. Правда, у него был не совсем обычный дом. Он жил в магазинчике за станцией «Ротерхит». Это был не магазин, переделанный в жилое помещением просто магазин, только там ничего не продавалось. Раньше это был обычный магазинчик, в котором торговали всякой всячиной, там были полки, прилавки и огромная витрина, которую он занавешивал простыней. У Безсобаки даже была спальня, которая раньше, наверное, служила кладовой. На самом деле в магазинах вполне удобно, если только смириться с мелочами. Можно складывать вещи на полки, ставить телевизор на прилавок, где раньше стояла касса, достаточно бросить матрац на пол — и у тебя есть кровать. В магазинах есть туалеты, и вода, хотя ни душа, ни ванной там нет.

Оказавшись там, мы тут же занялись сексом — просто чтобы больше не думать об этом. Раньше я занималась сексом только с Чезом, и ничего хорошего из этого не вышло, но с Безсобаки все было хорошо. Оказалось, от многих вещей есть толк — с Чезом я этого не знала, потому что у него все не очень-то получалось, да и у меня не очень-то получалось, так что в итоге получалось непонятно что. Но на этот раз и у Безсобаки все получилось, и у меня тоже, и стало намного понятнее, почему людям хочется заниматься этим снова и снова. Все говорят про важность первого раза, но ведь самый важный — именно второй раз. Или, по крайней мере, второй человек.

Вы посмотрите, как глупо я себя вела в первый раз: я буянила, плакала, сходила сума. И если бы я и во второй раз так себя повела, ничем хорошим это бы не закончилось. Но мне было все равно, увижу я Безсобаки еще раз или нет. А ведь это уже прогресс, правда? Ведь примерно так нужно себя вести, если собираешься преуспеть в жизни.

После этого мы включили маленький черно-белый телевизор и просто лежали, смотря все подряд. А потом мы разговорились, и в итоге я выложила ему все: и про Джен, и про Топперс-хаус, и про остальных. На его лице не было ни удивления, ни сочувствия — вообще ничего такого. Он просто кивнул, а потом сказал: а я часто пытаюсь повеситься. Ну, я ему такая: наверное, у тебя это не особенно получается. Он мне ответил: да не в этом смысл. Я призналась ему, что не понимаю. И тогда он объяснил мне, что он таким образом предлагает богу жизни и богу смерти сделать свой выбор. Это языческие боги, которые не имеют отношения к церкви. В общем, если ты нужен богу жизни, то ты остаешься жить, а если богу смерти — умираешь. Поэтому он заявил, что в Новый год меня выбрал бог жизни. Я тогда сказала, что если бы кое-кто не уселся на меня, то меня бы уже не было. А он объяснил мне, что с помощью этих людей со мной говорил бог жизни. Это было вполне похоже на правду. Иначе зачем им со мной возиться, если только они не являются орудием какой-то невидимой силы. А потом он сказал, что всякие безмозглые люди вроде Джорджа Буша, Тони Блэра и еще судей с конкурсов красоты, никогда не отдавали себя на милость богов жизни и смерти, так что у них не было возможности доказать свое право жить, и поэтому мы не обязаны подчиняться их законам или даже признавать их решения. Мы не обязаны бомбить страны, когда те люди принимают такое решение, а если какая-нибудь очередная уродина станет победительницей конкурса красоты, мы не обязаны считать ее красивой. Мы просто можем сказать: она не стала победительницей. И все его слова были такими правильными и точными, что мне даже стало жаль последних недель, потому что пусть Джей-Джей, Мартин и Морин более или менее хорошо ко мне относились, их все же особенно умными не назовешь, ведь правда? И у них не было ответов на все вопросы, а у Безсобаки они были. Но, с другой стороны, если бы не они, я бы никогда не встретила его, поскольку не стала бы организовывать тот вечер в «Старбакс», и неоткуда было бы убегать.

Наверное, это опять бог жизни — он опять говорит со мной.

Когда я пришла домой, мама с папой сказали, что хотят поговорить. Поначалу я их не слушала, но они были очень милы, а мама сделала мне чашку чая и усадила за стол на кухне. А потом она объяснила, что хочет извиниться за всю эту историю с сережками, и еще она сказала, что знает, кто взял сережки. Я тут же спросила: и кто? А она мне: Джен. Я просто уперлась в нее взглядом, ничего не понимая. И тогда она добавила: да-да, именно Джен. Я все равно не понимала: и как это могло произойти? Она принялась мне рассказывать, как Морин указала ей на совершенно очевидное. Это были любимые сережки Джен, и когда исчезают только они, а все остальное остается на месте, это не может быть совпадением. Поначалу я не могла сообразить, что это меняет, — Джен-то все равно не было. Но увидев, насколько сильно это все меняет для мамы, я перестала задаваться этим вопросом. Главное, что она была добра со мной.

И тогда я стала еще сильнее благодарна Безсобаки. Именно он научил меня мыслить так глубоко и ясно, видеть истинную суть вещей. Хотя мама и не понимала истинной сути вещей — не знала, что члены жюри на конкурсах красоты не могут подтвердить свое право на жизнь, — она видела что-то другое, но так ей было легче, и она переставала вести себя как последняя сука.

А теперь, благодаря Безсобаки, я была достаточно мудра, чтобы принять это, а не объяснять, насколько это глупо и бессмысленно.

Мартин

Вам, возможно, интересно, кто же назовет своего ребенка именем Пачино? Только родители Пачино, Гарри и Марша Кокс, — вот кто.

— А откуда у тебя такое имя? — спросил я у Пачино, встретив его в первый раз.

Он только растерянно посмотрел на меня. Правда, такая реакция была у него на любой вопрос. Он был полноват, с кривыми зубами, а еще он страдал косоглазием, так что немного ума было бы ему весьма кстати. Он как никто другой нуждался хотя бы в какой-нибудь компенсации.

— Чаво?

— Почему тебя так назвали?

— Почему меня так назвали?

То, что имена могут даваться людям не просто так, явно было для него новостью.

— Есть один знаменитый киноактер, которого зовут Пачино.

Он задумался.

— Правда?

— А ты разве о нем не слышал?

— Не-а.

— Как ты думаешь, тебя в его честь назвали.

— Не знаю.

— А ты у родителей не спрашивал?

— Не, я не спрашиваю про имена.

— Понятно.

— А тебя почему так?

— Почему меня так назвали?

— Ну.

— Почему меня назвали Мартином?

— Ну.

Я был в замешательстве. Если не брать в расчет очевидное — такое имя мне придумали родители, равно как его родители придумали ему имя Пачино (хотя и это могло оказаться для него новостью), — то я мог ему рассказать, что мое имя пришло из Франции, а его имя пришло из Италии. Но мне было бы тогда очень сложно объяснить ему, почему у него смешное имя, а у меня — нет.

— Вот видишь, это сложный вопрос. И если я не могу на него ответить, это еще не значит, что я тупой.

— Нет-нет. Конечно же нет.

— Потому что тогда ты тоже тупой.

Этот вариант ответа я не мог отмести сразу и безоговорочно. По целому ряду причин именно тупым я себя и ощущал.

Пачино — это восьмилетний мальчик, который учится в школе по соседству, и я помогаю ему с чтением книг. После разговора с Синди я увидел в местной газете объявление, в котором говорилось, что школе необходимы добровольцы, и я на него откликнулся: Пачино был первой остановкой на обратном пути к самоуважению. Я согласен, путь неблизкий, но я все же надеялся, что Пачино попадется мне не сразу. Если бы самоуважение находилось в Сиднее, а начинал свой путь я со станции «Холлоуэй-роуд», то я бы посчитал, что Пачино будет такой остановкой, где мой самолет должен будет дозаправиться. Я понимал, что одного его будет недостаточно, но я думал, что час, проведенный с тупым непривлекательным ребенком, можно приравнять к нескольким тысячам километров. Во время первого занятия мы спотыкались на простейших словах, так что было очевидно: такими темпами мне еще придется проехать двадцать с лишним остановок на метро, прежде чем я доберусь до аэропорта.

Начали мы с одной ужасной книжки про футбол, которую он хотел прочитать, — история одноногой девочки, которая, несмотря на свое увечье и сексистские настроения в команде, смогла стать капитаном школьной футбольной команды. Но надо отдать Пачино должное: почуяв, куда ветер дует, он изменил свое отношение к книге.

— Она, наверное, теперь забьет решающий гол в важном матче? — не без отвращения предположил он.

— Боюсь, что весьма вероятно.

— Но у нее же только одна нога.

— Ну да.

— К тому же она девчонка.

— Да, девчонка.

— Что же это за школа?

— Хороший вопрос.

— Так отвечай.

— Тебе интересно название школы?

— Ага. Хочу сходить туда с друзьями и поглумиться над ними. Где еще найдешь одноногую девчонку, играющую в футбол?

— Я сомневаюсь, что это настоящая школа.

— Так это все выдумки?

— Да.

— На хрен мне тогда с этим заморачиваться.

— Хорошо. Выбери другую книгу.

Он порылся на библиотечных полках, но не нашел ничего интересного.

— А что тебе интересно?

— Да ничего.

— Вообще ничего?

— Ну, я фрукты люблю. Мама говорит, я чемпион по поеданию фруктов.

— Понятно. Хоть есть в чем поупражняться.

До конца нашего занятия оставалось сорок пять минут.

И что мне было делать? Как получается, что человек начинает любить себя достаточно, чтобы продолжать жить. И почему занятие с Пачино мне не помогло. Отчасти это была его вина. Он не хотел учиться. Да и не о таком ученике я думал. Я надеялся, мне достанется очень умный ученик, которому помешали обстоятельства, которому достаточно одного дополнительного занятия в неделю, чтобы стать звездой рабочего класса. Я хотел, чтобы мои часовые занятия раз в неделю означали переход от одного будущего, в котором будет только героин, к другому, в котором будет место только изучению английской литературы в Оксфорде. Именно такого ученика я хотел, а мне подсунули ребенка, у которого вся жизнь сводилась к поеданию фруктов. Да и зачем ему уметь читать? На мужских туалетах обычно есть таблички с картинками, а мама всегда может объяснить, если какие-то слова встретятся в кино или на телевидении.

Возможно, все дело было именно в очевидной бессмысленности моего занятия. Вероятно, понимая это, можно любить себя больше, чем если помогать кому-то по-настоящему. Возможно, мне даже будет лучше, чем тому блондину-медбрату, и тогда я смогу снова над ним поиздеваться, но на этот раз с осознанием своей правоты. Ведь если чего-то стоишь, всегда можно поторговаться. Можно провести не один год, набивая себе цену, а потом спустить все за один вечер. За несколько месяцев я лишился всего, что заработал за сорок с лишним лет. А поскольку занятия с Пачино больше чем в десять пенсов я не оценил, должно пройти еще очень много времени, прежде чем я снова смогу погулять на славу.

Зато теперь я могу закончить то предложение: «Тяжело — это когда учишь Пачино читать». Или даже: «Тяжело — это когда пытаешься заново собрать себя по кусочкам, но инструкции нет, а еще ты не знаешь, где все самые важные детали».

Джей-Джей

Лиззи с Эдом купили мне гитару, губную гармошку и специальную подставку для нее на шею; а когда я провожал Эда в аэропорт, он сказал, что хочет купить мне билет домой.

— Я не могу сейчас вернуться домой.

Я просто хотел его проводить и попрощаться, но на метро мы ехали так долго, что в итоге говорили далеко не о том, какие журналы он купит в дорогу.

— Здесь тебе ничего не светит. Возвращайся, собери группу.

— У меня уже есть группа.

— Какая?

— Ну, мои ребята.

— Ты считаешь их своей группой? Тех неудачников и гребаных... извращенцев, которые были в «Старбакс»?

— В группе неудачников и извращенцев я был раньше.

— Не было в группе никаких извращенцев.

— А как же Доллар Билл?

Доллар Билл был нашим первым басистом. Он был постарше нас, и нам пришлось попросить его из группы после истории с сыном местного школьного сторожа.

— По крайней мере, этот мудак хотя бы играть умел. А твои новые друзья что умеют?

— У нас не такая группа.

— Да у вас никакая группа. И что теперь, это у вас навсегда? Будешь с ними до конца своих дней?

— Нет, до тех пор, пока их жизнь не наладится.

— Наладится? Девица — ненормальная. Ведущему ни за что не смыть с себя позор. А у женщины есть ребенок, который дышать-то ни хрена не может. И когда у них что-то наладится? Проще надеяться, что все станет хуже. Тогда они спрыгнут с той гребаной крыши, и ты сможешь вернуться домой. У тебя только один выход.

— А у тебя?

— Я-то тут при чем?

— В чем ты видишь выход для себя?

— О чем ты?

— Я хочу понять, какой выход есть у всех остальных людей. Объясни мне, в чем разница. Пусть Мартин, Морин и Джесс в глубокой заднице, но ты... У тебя есть работа, ты продаешь подписку на кабельный канал. И что дальше?

— У меня есть свое будущее.

— Так скажи мне, что это за будущее.

— Да пошел ты.

— Я просто пытаюсь объяснить.

— Да, я понял. Мое будущее мало чем отличается от будущего твоих друзей. Спасибо. Не возражаешь, если я застрелюсь по приезде домой? Или ты хочешь, чтобы я это сделал прямо сейчас?

— Ну я же не это имел в виду.

Но, пожалуй, именно это я и имел в виду. Когда оказываешься в таком месте, где оказался я на Новый год то думаешь, будто все остальные — за миллионы миль отсюда, за океаном. Но это не так. Нет никакого моря. Большинство из них совсем рядом — достаточно протянуть руку. Я не имею в виду, что счастье всегда близко, и нужно только уметь его увидеть, — бред это. Я не утверждаю, что иногда от желания покончить с собой до желания жить дальше рукой подать; я утверждаю, что иногда от желания жить дальше до желания покончить с собой рукой подать. Быть может, не стоит мне себя этим утешать.

Девяносто дней подходили к концу, и, пожалуй, тот суицидолог знал, что говорил. Все изменилось. Не особенно быстро, не особенно сильно, но изменилось. Возможно, мы даже не прикладывали к этом особых усилий. А в моем случае все изменилось не в лучшую сторону. Я мог честно признаться, что тридцать первого марта мое положение и мои перспективы были еще более незавидными, чем в Новый год.

— Ты действительно собираешься все это терпеть? — спросил Эд, когда мы добрались до аэропорта.

— Что терпеть?

— Ну, не знаю. Такую жизнь.

— А почему бы и нет.

— Серьезно? Черт. Ведь ты, по идее, должен быть единственным, кто не станет такое терпеть. Мы бы все поняли, если бы ты спрыгнул. Никто бы не подумал: мол, зря он это сделал — взял и выбросил все на ветер. Ведь что бы ты выбросил на ветер? Да ничего. Терять-то тебе нечего.

— Спасибо, дружище.

— Да пожалуйста. Просто я объясняю, как мне это видится.

Он улыбался, и я тоже улыбался — просто мы разговаривали так, как всегда это делали, если с нами происходило что-то не очень хорошее. Просто на этот раз это звучало чуть более зло, чем обычно. Раньше он мог говорить, что бросившей меня девушке он все равно нравился больше, а я мог назвать дерьмовой песню, над которой он корпел несколько месяцев, но теперь ставки были слишком высоки. Но, наверное, он был прав как никогда. Я бы ничего не потерял — нечего было терять.

Быть уличным музыкантом не так уж плохо. Ладно, плохо, но не ужасно. То есть ужасно, конечно, но не... Я потом вернусь к этому предложению и закончу его. Сейчас мне не придумать определение, которое было бы одновременно и жизнеутверждающим, и честным. В первый день мне было просто охрененно, потому что я так долго не держал в руках гитару, второй день тоже прошел неплохо, я потихоньку разыгрался — вспоминал слова и аккорды, а еще ко мне понемногу стала возвращаться уверенность в себе. А потом я вошел во вкус, да и в любом случае это было лучше, чем развозить пиццу.

И ведь на этом действительно можно немного заработать. Сыграв одну лишь песню «Р.Е.М.» для группы испанских ребятишек у музея мадам Тюссо, я заработал фунтов десять, а на следующий день заработал немногим меньше, сыграв для группы шведов (или не шведов — не знаю) у галереи Тейт. Если бы я мог прибить того парня, то играть на улице было бы одним удовольствием. Он утверждает, что его зовут Джерри Ли Тротуар, а делает он вот что: садится рядом с тобой и начинает играть ту же самую песню, что и ты, но с разницей в пару тактов. Понимаете, я начинаю играть песню, и он начинает играть ту же песню, и я останавливаюсь, потому что звучит это ужасно, но он тоже останавливается, и все смеются — охренеть, как смешно, ха-ха-ха. Тогда ты уходишь в другое место, но он идет за тобой. И ему совершенно не важно, какую песню ты играешь, что, надо признать, впечатляет. Я надеялся избавиться от него, сыграв песню «Воздушная линия» группы «Риплэйсментс», которую я вспомнил специально ради него и которую знали от силы человек девятнадцать во всем мире, но и с ней он справился. Ну а монеты, конечно, кидали ему — он же тут гений, а не я. Однажды на Лестер-сквер я сорвался на него, и народ стал меня освистывать, потому что его все любили.

Но, наверное, у всех есть коллеги на работе, с которыми они не особенно ладят. А если вам не хватает ходячих метафор для бессмысленности и тщетности ваших занятий — я понимаю, что далеко не всем этого не хватает, — то стоит признать, что мало кто подходит на эту роль лучше, чем Джерри Ли Тротуар.

Морин

Мы встретились в пабе напротив Топперс-хаус, чтобы отпраздновать Девяностый День. Мы собирались немного выпить, подняться на крышу, немного подумать обо всем, а потом наведаться в индийский ресторанчик на Холлоуэй-роуд. Насчет индийского ресторанчика я сомневалась, но остальные сказали, что это все обсуждаемо.

Правда, я не хотела идти на крышу.

— Почему? — спросила Джесс.

— Потому что люди кончают там с собой, — объяснила я.

— Ясен пень, — сказала Джесс.

— А, так тебе понравилось то, что мы видели на День святого Валентина? — поинтересовался Мартин.

— Нет, мне не понравилось. Я о другом, сам понимаешь.

— Нет, не понимаю, — ответил Мартин.

— Это же часть жизни.

— Так всегда говорят о всяких неприятных вещах. «Ах, в этом фильме показывают, как кому-то выкалывают глаза штопором. Но это же часть жизни». А еще люди какают, и это тоже часть жизни. Этого никто не хочет видеть, ведь так? И этого не показывают в кино. Давай вечерком посмотрим, как люди сидят на горшке.

— Все равно не получится, — возразила Джесс. — Люди же запирают дверь в туалет.

— А если б не запирали, ты бы наблюдала за ними.

— Если бы не запирали, это было бы частью жизни в большей степени, разве нет? И тогда бы я наблюдала.

Мартин застонал, закатив глаза. Может показаться, что он намного умнее Джесс, но он ни разу, кажется, не переспорил ее, да и в этот раз у него не получилось.

— Но люди запираются для того, чтобы им не мешали, — сказал Джей-Джей. — А еще, возможно, они не хотят, чтобы им мешали, задумываясь о самоубийстве.

— То есть ты хочешь сказать, что мы должны спокойно стоять в стороне? — спросила Джесс. — Я не думаю, что это правильно. Возможно, сегодня мы сможем остановить кого-нибудь.

— А как это соотносится с теориями твоего друга? — спросил Мартин. — Насколько я понимаю, ты теперь считаешь, что попытка самоубийства — это лотерея.

Незадолго до того мы говорили о человеке без имени, которого зовут Безсобаки и который сказал Джесс, что в мыслях о самоубийстве ничего плохого нет, и все должны через это проходить.

— Я никогда ничего подобного не говорила.

— Прости. Я перефразировал твои слова. Мне казалось, мы не имеем права вмешиваться.

— Нет-нет. Мы можем вмешиваться. Вмешательство — это часть задуманного, понимаешь? Просто нужно задуматься об этом, а потом будь что будет. Если мы кого-то остановим, то послужим рупором богам.

— Будь я богом, — заметил Мартин, — я бы точно сделал тебя своим рупором.

— Это издевка?

— Это комплимент.

Джесс была польщена.

— Поищем кого-нибудь? — предложила она.

— А как ты собираешься кого-то искать? — не понял Джей-Джей.

— Во-первых, здесь кто-нибудь должен быть.

Мы оглядели паб. На часах было только начало восьмого, и народу было немного. В углу сидели два парня в костюмах, которые смотрели на экран мобильного телефона и смеялись. За столиком у барной стойки сидели три женщины, которые разглядывали фотографии и смеялись. За соседним столиком сидела молодая пара — они просто смеялись. А за стойкой сидел мужчина средних лет и читал газету.

— Слишком много смеются, — заметила Джесс.

— Человек, считающий пришедшее на мобильный сообщение смешным, не покончит с собой, — ответил Джей-Джей. — Мозгов не хватит.

— Я видела смешные сообщения, — возразила Джесс.

— Ну, — протянул Мартин, — я не уверен, что этот аргумент опровергает теорию Джей-Джея.

— Заткнись ты, — огрызнулась Джесс. — А что с тем человеком за стойкой? Он один. Читает газету. Пожалуй, лучше нам не найти.

Джей-Джей с Мартином переглянулись и одновременно рассмеялись.

— Лучше нам не найти? — переспросил Мартин. — То есть, по-твоему, мы должны отговорить кого-нибудь из присутствующих от самоубийства независимо от того, собираются ли они покончить с собой или нет?

— Ну, те смеющиеся идиоты на крышу не полезут. А в нем чувствуется... глубина, что ли.

— Он читает газету «Сан». Проглядывает полосу о скачках, — сказал Мартин. — Скоро придет его друг, и они надерутся пивом.

— Сноб ты.

— Скажите пожалуйста! А кто здесь думает, будто для мыслей о самоубийстве необходима некая духовная глубина?

— Все мы так думаем, — ответил Джей-Джей. — Разве нет?

Мы еще посидели в том баре, заказав выпить по два раза. Мартин пил виски с водой, Джей-Джей пил «Гиннесс», Джесс пила «Ред Булл» с водкой, а я — белое вино. Три месяца назад я бы, наверное, немного захмелела, но теперь пью намного больше, так что, когда мы вышли на улицу, мне просто было тепло и хорошо. За неделю до того часы перевели на час вперед, и хотя внизу казалось, что на улице темно, на крыше возникло такое ощущение, будто в городе еще осталось немного света. Мы прислонились к стене — рядом с тем местом, где Мартин перерезал проволоку, — и просто глядели в сторону Темзы.

— Ну, — нарушила молчание Джесс. — Кто-нибудь собирается прыгать?

Ответа она не дождалась, потому что этот вопрос больше не стоял перед нами — мы только улыбнулись в ответ.

— Наверное, это хорошо? Хорошо, что мы живы, — сказал Джей-Джей.

— Ясен пень, — ответила Джесс.

— Вообще-то, это был риторический вопрос, — заметил Джей-Джей.

Джесс выругалась и спросила его, что это значит.

— Понимаете, мне действительно интересно, — сказал Джей-Джей. — Я действительно хочу узнать, так ли... Не знаю, как это сказать.

— Действительно ли лучше, что мы живы, а не наоборот? — спросил Мартин.

— Да. Наверное.

— Для твоих детей это лучше, — сказала Джесс.

— Пожалуй, — согласился Мартин. — Если не считать того, что я с ними не вижусь.

— Для Мэтти лучше, — подхватил Джей-Джей.

Я ничего не ответила, и все тогда поняли, что для Мэтти это не лучше.

— Все равно нас всех кто-то любит, — сказал Мартин. — И эти люди предпочли бы, чтобы мы остались в живых. В общем и целом.

— Думаешь? — засомневалась Джесс.

— Ты хочешь спросить, считаю ли я, что твои родители хотели бы видеть тебя живой? Да, Джесс, твои родители хотели бы видеть тебя живой.

Джесс скривила лицо, явно сомневаясь в утверждении Мартина.

— И как мы только раньше об этом не задумались? — сказал Джей-Джей. — Еще на Новый год. Я о своих родителях даже не вспомнил.

— Наверное, потому что тогда все было хуже, — ответил Мартин. — Семья ведь как... даже не знаю. Как сила земного притяжения. Иногда сильнее, иногда слабее.

— Да, для тебя. Именно поэтому с утра мы готовы взлететь, а к вечеру уже не можем и шага ступить.

— Или как приливы и отливы. Ведь сложно что-то заметить, пока... Ну, в общем, вы поняли.

— А если бы кто-нибудь поднялся сюда сегодня, что бы вы сказали этому человеку? — спросил Джей-Джей.

— Я бы ему рассказала про девяносто дней, — ответила Джесс. — Это ведь действительно так.

— Да, — согласился Джей-Джей. — Действительно. Никто из нас не собирается расставаться с жизнью сегодня. Но... Если бы он спросил нас почему, если бы попросил рассказать, что же такого великого с нами произошло, раз мы не хотим кончать с собой... что бы вы ему сказали?

— Я бы рассказала ему про свою работу в газетном киоске, — ответила я. — И про викторину.

Все почему-то опустили глаза. Потом Джесс захотела было что-то сказать, но поймала взгляд Джей-Джея, после чего передумала это делать.

— Что ж, у тебя все неплохо, — сказал Джей-Джей после небольшой паузы. — А я вот стал ср... уличным музыкантом. Прости, Морин.

— А я безуспешно пытаюсь научить читать самого недалекого ребенка в мире, — сказал Мартин.

— Да не убивайся ты так, — сказал Джесс. — Ты вообще много что безуспешно пытаешься сделать.

— Ах да. Зато ты, Джесс... У тебя, б..., вообще все получается.

— Прости, Морин, — подсказал Джей-Джей.

— Да, Морин, прости.

— Девяносто дней назад я не знала Безсобаки, — возразила Джесс.

— Ах, точно. Безсобаки, — ухмыльнулся Мартин. — Серьезнейшее достижение, чья ценность неоспорима и не идет ни в какое сравнение с остальными. Исключая, конечно, приглашение Морин на викторину.

Я не стала напоминать ему про работу. Знаю, это не бог весть что, а могло показаться, будто я только о ней и думаю.

— Давайте расскажем нашему другу, который собирается покончить с собой, о Безсобаки. «Кстати, Джесс тут встретила одного человека, который отрицает имена и считает, что нам всем надо почаще пытаться свести счеты с жизнью». Вот он развеселится.

— Да ни хр... он так не считает. Ты просто издеваешься. Да и зачем ты вообще поднял эту тему, Джей-Джей? Мы собирались хорошо провести вечер, а теперь всем паршиво.

— Да, — ответил Джей-Джей. — Простите. Мне просто было интересно. Интересно, почему мы до сих пор живы.

— Спасибо, — ответил ему Мартин. — Спасибо тебе огромное.

Вдалеке виднелись огни знаменитого лондонского колеса обозрения.

— Но нам ведь не обязательно что-то решать прямо сейчас, правда? — сказал Джей-Джей.

— Конечно нет, — уверил его Мартин.

— Может, тогда еще полгода подумаем? Посмотрим, как пойдет.

— А эта штука вообще крутится? — задумался Мартин. — Никак не могу понять.

Мы долго смотрели на колесо обозрения, пытаясь понять. Мартин был прав. Оно казалось неподвижным, но на самом деле оно, наверное, вертелось.