Февраль

Это сбудется, сбудется, сбудется,
Потому что дорога не кончена.

Глава 1.
(приятного прочтения и погружения в начало чего-то большего :3; идею написать что-то подобное я вынашивала целый год)

Темноту то и дело прорезали яркие вспышки света, оставляя после себя размытые бензиновые пятна. Джисон только недавно сменил иллюминацию, и теперь вывеска магазина каждые две секунды озарялась неоновыми бликами. Сознание растворялось в музыке, очищающей голову от мыслей быстрее, чем любой транквилизатор, и дарующей воодушевленное спокойствие легче, чем любой наркотик. Хан лежал на кожаном диване, укрывшийся любимым пледом, за шесть лет полностью пропахшим благородными запахами кофе, древесины и душком сигарет, который, не смущаясь добавил от себя владелец. Похрипывающая мелодия заполняла все пространство вокруг, не оставляя места для тревог, страхов и слов, что обычно так старательно выклевывали мозг.

Знаете, что общего у дорогих духов и музыки? Они состоят из нот. В духах обычно различают три основные ноты аромата. Верхние - первое впечатление. Весьма яркое ощущение, но появляется оно так же быстро, как и исчезает. Средние ноты (часто их называют сердцем аромата), вступают в силу уже после. Хоть они и не так очевидны, звучат эти ноты намного дольше, позволяя вкусу духов полностью раскрыться для владельца. Нижние же ноты создают финальное впечатление об аромате и остаются на коже еще продолжительное время. Они выполняют роль прощального письма и заставляют задуматься о тайнах, что скрывали в себе откровенный посыл. Жаль, различить его в хаосе изобилия удается лишь в самый последний момент.

Хана забавляла мысль, что мелодию жизни можно было так же раскладывать на уровни звучания. Вот, например, это место. Громкая песня некогда популярной группы поначалу занимала все сознание, проникая в мысли потоками заученных когда-то строк. У фаната или человека с ней знакомого она бы вызвала ностальгию, обмотавшуюся шерстяным шарфом вокруг сердца. Одновременно тепло и так до мурашек колко. Для меломана или случайного прохожего эта песня стала бы спасением, смешавшимся со вздохом облегчения от городского шума. Ну и, конечно, для особых пессимистов и антагонистов жизни музыка стала бы очередным поводом скривить губы, в попытке создать наиболее правдоподобную гримасу отчаяния. Наверное, от осознания посредственности бытия. И ведь любой из этих сюжетов лишь подтверждал теорию духов. Верхние ноты не оставляли равнодушных.

Однако эффект от первого впечатления длился бы не так долго. Если случайный незнакомец подождал бы еще немного, поверхностная завеса перед ним бы спала. Словно айсберг, с каждым уровнем погружения музыка открывала бы все больше своих тайн. И вот уже слушатель мог созерцать ее сердце, где размеренное тиканье часов отмеряло пульс и почти в такт ему под иглой тонарма шуршала, покашливая, виниловая пластинка. В какой-то момент к ним захотели бы присоединиться и капли дождя за окном. Конечно, они бы сбивались, торопились в слепой гонке за падение, упуская возможность проникнуться красотой последнего мгновения. Но разве это испортило бы совершенство? Наоборот, добавило в ритмичный поток необходимую каждому бешеную непредсказуемость. Разве не за это мы сами любим жизнь?

Последним аккордом этого произвольного этюда стало бы то самое откровение. Осознание, что твое дыхание - уже давно стало частью этой мелодии.

Конечно, духи и музыка имели в себе одно большое общее, но стоило признать, оно никогда бы не сделало их родственными душами. Чтобы иметь что-то на столько ценное, нужно для начала обзавестись собственной душой, а ее у духов не было. Ее вынули еще давно, во времена, когда люди придумали первые цифры и преобразовали их в безликие ценники. Потому Хан и не любил духи за их примитивность и пошлость. А в глубине души ему было даже жаль. Он был убежден, что там, где присутствуют ноты, обязательно есть и душа. А это крайне печально, когда душа становится игрушкой в чьих-то жадных руках. Благо, музыка, хоть и с какими-то потерями, смогла отстоять свою свободу. Наверное, поэтому только в ней ноты способны сплетаться в целые вселенные.

Настенные часы пробили трижды. Хан вздрогнул от неожиданно ворвавшегося в его идиллию диссонанса. Какое-то время он еще пытался вернуться к прежней гармонии, но мысли уже воспользовались образовавшейся брешью и ворвались в голову назойливым роем. Хан поморщился и нехотя открыл глаза. Момент упущен. Джисон тупо уставился в потолок, рассматривая у карниза мелькающие гирлянды. Однако надолго его не хватило: от заплясавших перед глазами светлячков голова пошла кругом, и Хан зажмурился. Эфемерное время убегало от парня слишком быстро, часто оставляя того в дураках. Конечно, то же самое время помогало ему с этим свыкнуться, но паленый запах жареного, подгоняющий сзади, мотивировал более чем прекрасно. Понимая, что у него недостаточно ресурсов для подъема, Хан решил бросить последние силы на перекатывание набок, поздно осознавая, что диван под ним у́же, чем он предполагал. Грохот от падения разнесся по всему магазину, становясь финальной точкой мелодичной композиции.

У Хана была хорошая реакция, хоть и работала она очень выборочно. С его неуклюжестью за двадцать три года можно было убиться уже пару десятков раз. Этот случай мог прекрасно дополнить коллекцию, но вовремя выставленные перед собой руки спасли Джисона от тотального позора. Потирая ушибленные колени, парень встал под собственное кряхтение. Невольно покосившись на камеры наблюдения, Джисон чертыхнулся сквозь зубы. Дай бог в этот момент Чан был слишком занят, чтобы наблюдать за парнем по прямому эфиру. Успокоив себя тем, что на телефон еще не пришли смеющиеся смайлики и голосовое с хохотом Криса, Хан сосредоточился на своем плане. Ему надо было убраться, заблокировать кассу, закрыть магазин, а после встретить Феликса. Такое количество дел ему по силам!

Начать Джисон решил с уборки. Оглядев магазин, парень внутренне порадовался - сегодня ему предстояло меньше работы, чем он предполагал. За это он и любил воскресные дни: укороченный рабочий день, парочка посетителей и повышенная ставка делали его жизнь чуточку лучше. На самом деле, Хан любил свою работу со всеми ее радостями и неприятностями. Первые обычно перевешивали последние, так что Хан не жаловался. Он работал в этом месте уже почти год, и, хоть поначалу было скучновато, со временем парень привык к будничной рутине. Теперь же все здесь стало ему дорого. Более того, освоившись в магазине и растворившись в его теплой атмосфере, Хан стал кем-то вроде домового, полностью слившегося со стенами Саунда. Он искренне заботился о магазине и его обитателях: следил за порядком, выпроваживая шумных и грубых посетителей, сражался с пылью, посягнувшей уничтожить блеск на лакированных покрытиях, а иногда даже разговаривал с музыкальными инструментами, висевшими в качестве экспонатов для продажи, стараясь уделять каждому свое внимание. Ведь у всего в этом мире есть душа? Хану очень хотелось в это верить. Во всяком случае, от таких разговоров его собственная душа наполнялась теплом и Джисон был благодарен.

«The Sound» был одним из тех магазинов, переступая порог которых оказываешься в другом мире. Даже сейчас, через замыленную от дождя и времени витрину, Джисон разглядывал улицу словно сквозь стекло аквариума. За окнами призраками мелькали силуэты в капюшонах, натянутых так сильно, что из всего человека был виден только кончик носа. Почему-то Хан про себя называл их «кукушата». Машины, добавляющие хоть какие-то краски в общую серость, проносились мимо по лужам, раскрашивая в черно-серую крапинку особенно неосторожных кукушат. Кафе напротив тоже не отличалось жизнерадостностью: некогда оживленные беседы на летних верандах сменились тупым перестукиванием капель по скользким одиноким столикам. Сквозь щелочку в двери сквозило холодом, сыростью и людским отчаянием. Одним словом, вид за окном представлялся Хану невероятно унылым и жалким, а осень в такой атмосфере хрипловатым и простуженным голосом сама предлагала закурить.

Другое дело «The Sound». Он был оазисом чистого спокойствия, образом чего-то настоящего и искреннего, что встретит после тяжелого дня, напоит теплым травяным чаем, насытит веселыми историями и эмоциями, а после разделит твои. Словно живое существо, магазин жил своей жизнью, посвящая в свои таинства не каждого. Еще тогда, с первых своих шагов, Хан понял, что это место станет ему домом, где ему всегда будут рады. Быть может, магазин почувствовал в юнце родную душу - музыку, что циркулировала по венам вместо крови. А может «The Sound» просто устал молчать.

Магазин имел в себе историю десятилетий. Он был построен еще в начале 80-х годов, в самый расцвет рока в стране. На стараниях энтузиастов и сарафанного радио «The Sound» стал довольно известным в городе. Здесь с порога кричали «Панки, хой», дрались за редкие кассеты, слушали пластинки любимых групп, а после прокуренными голосами орали хиты. Здесь в жарких спорах о музыке рождались отчаянные теории и складывались проникновенные истории дружбы, ненависти и любви. Магазин расцветал, впитывая в свои стены эмоции и события, но все изменилось с приходом девяностых. Страна вздрогнула и застонала под натиском разбоя и анархии. Изменилась музыка, изменились и люди. С падением сдерживающих стен цензуры музыка вырвала свою свободу, получив новый толчок развития. Она еще никогда не была так востребована и обожаема публикой, которая с остервенелым голодом охотилась за ее новыми, провокационными образами. Однако этот же ажиотаж и погубил магазин. «The Sound» был слишком известен, чтобы не привлечь к себе внимания бандитских группировок. Будучи охотниками не за музыкой, а за наживой, они постепенно разоряли магазин, своей алчностью и жестокостью уродуя его душу. Стены посерели от сигаретного дыма, музыкальные инструменты встретили свою смерть под тяжелой рукой вандалов, кассеты и диски потерялись в карманах воров. Не дожив пару лет до своего двадцатилетия, «The Sound» исчез с радаров.

Однако музыка имеет в себе силу, сравнимую с судьбой. Спустя восемь лет в магазин вернулся мужчина, проводивший свою молодость в этих стенах, подаривших ему любимую женщину и его будущую семью. Он выкупил помещение, находившееся в аварийном состоянии, привел его в порядок, а после вновь вернул ему способность дышать - в стенах старого здания вновь зазвучала музыка. Неизвестно, под влияние волшебных стен или же благодаря генетике, по венам сына владельца магазина тоже растеклась музыка. С детства поглощенный ею, казалось, вместо первых звуков и слов он произнес ноты. Так «The Sound» воплотил частичку себя в новом хозяине. Нельзя сказать, что Бан Кристофер Чан относился к магазину с той же любовью, что и его отец, однако он отдавал ему свою дань уважения, прилежно выполняя роль администратора. Именно Чан привел Джисона в этот мир, сочтя его лучшим кандидатом на роль хранителя.

Вот так многолетняя история Саунда сжалась в одно пространство и одно полотно из разноцветных нитей жизни. Хан не упустил возможность добавить в эту композицию свою вышивку крестиком. Постепенно обживаясь в новом месте, он привносил в него нечто свое, что считал необходимым для полноты картины. Так на стенах появились постеры музыкальных групп и яркие плакаты в стиле «инди кид», на чеках и брошюрах разместились приклеенные жабы и аниме персонажи, витрины украсили гирлянды и вывески с неоновой подсветкой, а ароматические свечи добавили в композицию запахов свою терпкую ноту. Поначалу Чан был недоволен подобными преображениями, делая особенный акцент на несовместимости открытого огня и неуклюжести Джисона. Однако Крис не мог не признать, что теперь находиться в магазине стало в разы приятнее, что так же оставило свой отпечаток на увеличившийся выручке. В какой-то момент Чан просто смирился и махнул рукой, на свой риск позволяя Джисону хозяйничать. И парень сполна оправдал это доверие. Хан вдохнул в «The Sound» глоток свежего воздуха, за короткое время превратив классический магазин музыкальных принадлежностей в уютное гнездышко, сплетенное из музыки, комфорта и тихой торжественности.

Едва касаясь пальцами клавиш синтезатора, Хан задумчиво покачал головой. Сколько бы он не пытался научиться играть на клавишных, у него все равно выходило из рук вон плохо. Конечно, «Собачий вальс» и мелодию из «Гравити Фолз» он сыграл бы даже закрытыми глазами, но подобное он считал лишь баловством, оскорбляющим звание настоящего музыканта. Синтезатор, к слову, симпатизировал ему больше всех: всего лишь выучить несколько десятков кнопок, и ты уже битмейкер. Временами, когда магазин был пуст от посетителей, парень забавлялся с электроникой, мешая в одном аккомпанементе сразу несколько кардинально противоположных стилей. Добавляя в вальс ударные мультипэды, а в диско нежную скрипку, он наслаждался полученной какофонией, а после переключался на эксперименты с многоголосием. Но такими пытками он мучил синтезатор не долго. Все-таки у Хана есть честь и доброе сердце.

Нередко от посетителей оставался беспорядок. Часто люди смешивали различные категории дисков и кассет, брали вещи с одного места и перекладывали на другое, иногда даже оставляли мусор на прилавках, от чего Хан приходил в бешенство. Музыкальные инструменты требовали к себе особой стерильности, а потому если Джисон ловил кого-то с поличным, сразу же выпроваживал вон без возможности позвонить адвокату. И сейчас на синтезаторе лежали брошенные кем-то нотные книжки. «Легкие пьесы для фортепиано, звучащие сложно» - гласили большие буквы названия. Хан понимающе кивнул и поджал губы, сдерживая улыбку, но все же следующий экземпляр, лежащий под первым, позабавил его еще больше - «Бетховен: лучшее». В сочетании этих двух книг ситуация складывалась весьма комично. Однако, горе-музыканту стоило бы посочувствовать...

По пути к стеллажу с музыкальными сборниками парень пролистал несколько страниц «Бетховена» и в его глазах тут же замельтешили полчища черных точек и линий, громоздящихся друг на друге, словно на листе А4 им критически не хватало места. Видимо после такого зрелища несчастный музыкант сполна прочувствовал отчаяние и решил не бросаться на крест сразу. Но, судя по оставленным книжкам, он скорей всего разочаровался в смысле своего бытия и решил стать исключительным репером, где музыкальное образование не так необходимо, как свобода слова, грязи и выражения. Мысленно извинившись перед Людвигом за предоставленные неудобства, Хан отвесил ему поклон, предварительно сняв с себя воображаемую шляпу, а затем, поставив сборник на место, с чувством выполненного долга направился к соседним стеллажам.

Отдел с дисками, кассетами и виниловыми пластинками был его самым любимым местом и самым дорогим детищем. Здесь не было и десяти сантиметров, к которым Хан не приложил бы руку. Под креативным взглядом творца бывший закуток чулана адаптировался под отдельную комнатку, небольшой размер которой не помешал Хану вместить сюда сотни вселенных. Здесь можно было найти редкие американские виниловые пластинки 80-х годов, скрученные бобины некогда подпольных музыкантов, получивших свое право на голос после упразднения цензуры, кассеты и диски с легендами рока и поп-культуры: «Король и Шут», «Агата Кристи», «Кино», «Би-2» и другие исполнители серьезными, серыми глазами смотрели на него с обложек альбомов. Под их тяжелыми взглядами Хан чувствовал необъяснимый груз ответственности, налагающий на него известные лишь высшим силам обязательства. Хотелось дать какое-то обещание, заверить в исполнении своего долга и людского обета, как в песне «Прекрасное далеко». Однако время, когда Джисон хотел стать чище и добрее, уже давно прошло. На смену старым установкам пришло новое - «бей или будешь побитым», - и этот девиз неоднократно оправдывал себя в жизни. С тех пор прекрасное далеко представлялось Джисону только в интерпретации Пирокинезиса.

Деревянные стеллажи, наполненные многочисленными пластинками и дисками, были единственным местом, где Хан одобрял некоторый творческий беспорядок. Иногда в тяжелом роке можно было отыскать пластинку с регги, а в игривом джазе нередко находился меланхоличный блюз. Такая спонтанность вносила в обыденность свою романтику, порой позволяя музыкантам делать для себя забавные открытия. Да и перекладывал Джисон лишь те диски, которые ему особо симпатизировали, чтобы после, когда за ними придут, как честный и знающий свое дело консультант помогать клиенту в поисках. Это была разработанная им лично стратегия, позволяющая сразу вычислять людей с хорошим вкусом. С некоторыми постоянными покупателями у Хана даже сложилась традиция: по обыкновению приходя за новыми дисками, они велись на подстрекательства парня и наугад тянули из ящиков судьбоносные диски. Признаться честно, будучи азартным музыкантом, Джисон и сам любил так делать. Конечно, познать всю музыку не хватило бы и вечности, однако парень знал, что ее можно было понять, и он стремился разгадать ее шифр, разглядеть в ней душу и наконец узнать секрет ее свободы и величия.

Так простая забава приобрела в глазах Джисона ритуальное значение. Он верил, что диски попадались ему не случайно, словно сам «The Sound» подбрасывал ему подсказки для решения заданных им же загадок. Вот и сейчас, пробегая пальцами по стопкам разноцветных упаковок, Хан отчего-то нервничал. Зацепившись за потрепанный корешок, он с учащенным сердцем вытянул свой знак судьбы. «Innuendo» - четырнадцатый альбом всемирно известной рок-группы «Queen». Перед глазами Хана на сваленных в кучу планетах возвышался безумный клоун, усам которого мог позавидовать сам Дали. Клоун жонглировал десятком мячей, с широкой улыбкой осознавая, что больше половины из них разобьется. Джисон не помнил кто и при каких обстоятельствах рассказывал ему историю данной картины, но он точно знал, что она символизировала хаос, а прототипом клоуна был известный психолог Ницше. Парень сощурился, вглядываясь в круглые глаза антагониста. Вот так, по мнению «Queen», выглядел всадник апокалипсиса, подаривший миру нигилизм, эгоизм и атеизм. Выделяющиеся буквы названия должны были заставить публику еще больше содрогаться: «Innuedo» - недосказанность, намёк. Альбом, исходя из которого «шоу должно продолжаться», неожиданно стал последним в истории группы.

Джисон быстро заморгал, сбрасывая чарующий морок ритуала. Отодвинув стопки дисков от самого края ящика, Хан зарыл альбом как можно глубже, так что от «Innuedo» не осталось и намека на существование. Обычно Джисон решал свои проблемы именно так. Друзья даже порой шутили, что в случае крайней опасности Хан просто сел бы на пол и закрыл глаза, будучи полностью уверенным, что если он не видит убийцу, то и убийца его не замечает.

Сулила ли судьба новые шрамы или давала надежду - Джисону предстояло еще выяснить. Как никак, у жизни всегда были планы, отличные от его собственных, в этом они себе не изменяли. Раздумывая над тем, какое значение ему больше по душе, парень подошел к любимому стенду с самыми ценными в его коллекции экспонатами. В отличие от остальных дисков, набитых в ящиках плотнее, чем люди в утренние часы метро, эти сокровища имели особые привилегии. Яркие альбомы с кричащими названиями заполняли всю стену, которую вовсе не было видно за обилием красок. Хану нравилось торчать здесь часами, изучая миры пластиковых упаковок. Вот с одной из картинок, лежа на траве, ему улыбалась девушка. Ее рыжие волосы потерялись в зелени, а голубые глаза отражали лучи солнца, через пленку упаковки согревая своим теплом. Джисон прикрыл глаза, переносясь в воспоминаниях в беззаботное лето, где он любил и был любим. Язык защипало от внезапно появившегося привкуса любимого шипучего мороженого. Однако оставаться надолго в этом блаженстве он позволить себе не мог. Как известно, красота привлекала много внимания, и порой оно было чревато. По соседству с девушкой из-за угла выглядывал мужчина в строгом костюме. Он косо поглядывал на нее, хмуря свой лоб. Хан не знал его намерений, но почему-то догадывался, что нельзя оставлять красавицу одну. Благо, пока все было хорошо - Хан часто приходил сюда и под его строгим надзором никто не смел нарушать порядки этого места. Хотя находились и те, кому в безудержном веселье было плевать на окружающий их мир. На кроваво-красном фоне в ритме собственной страсти кружились яркие пары. Хан неплохо разбирался в танцах, и, судя по всему, разумом танцоров завладело танго. Глаза их блестели от бьющих через край эмоций, прослеживающихся в бешеных амплитудах движений. Чтобы это безумие не прекращалось как можно дольше, мелодию им задавали сразу три саксофониста с дисков времен 80-х и 90-х.

Джисон ненароком залюбовался картиной: нет ничего более завораживающего, чем человек, отдающий делу всего себя. Кажется, его эмоции разделял и одинокий старик, с блаженной улыбкой смотрящий куда-то вдаль. Энергия молодости навеяла ему воспоминания о его собственной жизни, промелькнувшей, как это бывает, быстрее ритма танго или квикстепа. Старик как будто жалел о чем-то, но Хан не смел вмешиваться в этот внутренний диалог. Он знал, что ничем не смог бы помочь человеку, решившемуся лишь спустя десятки лет задать себе тот самый вопрос, во власти которого было перевернуть жизнь. В этом и проявлялась божественность музыки, способной добираться до самых отдаленных уголков человеческой души. И каждому она по заслугам даровала свое. Для кого-то она стала откровением, для кого-то - жестоким бичом, ударяющий своей правдой без всякого сочувствия, а для кого-то - надеждой. Для Хан Джисона музыка стала жизнью.

Проведав старых друзей с обложек альбомов и напоследок подмигнув рыжеволосой девушке, парень тяжело вздохнул. Когда-то им всем Хан подарил жизнь. Он ездил по блошиным рынкам и ярмаркам, на последние сбережения выкупал у несостоятельных торговцев диски, восстанавливал поврежденные пластинки, годами собирая свою уникальную коллекцию. И они этого не забыли, открыв для спасителя двери в свои уникальные миры. Не раз эти порталы спасали Джисона от загнивающей реальности. Он прятался в них, вместе с тем открывая в музыке новые грани. Она же в ответ впитывалась в его кровь и кости, в конце концов прочно поселившись в его сознании.

Подходя к главному залу магазина, Хан обернулся. Когда он только пришел сюда - серость этих стен съедала любого, кто осмелился бы надолго остаться в богом забытом помещении. Сейчас же, рассматривая витражи разноцветных упаковок, Джисон сам себе не верил, какие изменения ему удалось сотворить. Разношерстные стили, исполнители и дизайны обложек пестрили своими надписями и историями, создавая своеобразную мозаику эпох. Это казалось даже безумием, сочетать в себе пластинки с записями фортепианной классики и психоделические произведения современной поп-культуры. Но этот налет сумасшествия смотрелся в общей атмосфере как нельзя кстати, ощущаясь на языке шипящей соленой карамелью.

Напоследок оставалось лишь закрыть кассу и выключить всю электронику в помещении. Проходя мимо вывешенных гитар, Джисон не удержался и мазнул взглядом по этим прекрасным созданиям. Электрогитара - его кумир и наркотик, от которого каждый раз даже в кромешной тьме красными огоньками загорались глаза. Можете назвать Хана помешанным, но в его мире музыкальные инструменты были не просто вещами. Не могло быть просто вещью то, у чего был голос, способный рассказать поражающие воображение истории, стоило лишь захотеть их услышать. Особенный интерес вызывали у брюнета старые, антикварные гитары легендарных марок. В Саунде их было представлено всего три штуки. Первая - полуакустическая бас-гитара «Хофнер», своим корпусом напоминавшая скрипку. Любимая гитара бас-гитариста «The Beatles» Пола Маккартни. Вторая легенда - «Gibson Les Paul», выпускавшаяся еще с середины двадцатого века. На ней играли такие знаменитые гитаристы, как Майк Блумфилд, Кит Ричардс, Эрик Клэптон, Питер Грин и Джимми Пейдж, если вам о чем-нибудь это говорит. Третья культовая электрогитара принадлежала марке «Fender Telecaster», ставшей инструментом для многих известных рок-музыкантов. И, конечно, от всех них Хан был просто в восторге. В первый же рабочий день, когда он только заметил эти культовые символы десятилетий, он умолял Чана дать к ним прикоснуться, пребывая в воодушевлении фанатика перед своей святыней. Тогда, поворчав для приличия, Крис сдался щенячьему взгляду, и снял со стенда тот самый «Хофнер», прикосновение к которому приходило ведением во снах Хана еще месяц.

Некогда величественные слуги музыки, эти гитары погружали целые стадионы в эйфорию, заставляя людей сходить с ума под бешеный рев колонок. Они прожили достойную жизнь, и сейчас, одухотворенные богатой историей, заслуживали уйти на покой. Отчасти этот завет был исполнен: все они висели в гробу, за толстым стеклом под слоем благородной пыли. Только вместо красивой благодарственной речи и дат их великих свершений черными чернилами были скупо выцарапаны числа с обилием ноликов.

Пройдя к кассе, парень оглядел стол. Удивительно, сегодня здесь даже не валялись чеки, обычно оставляемые покупателями везде, кроме мусорки. Это воскресенье парадоксально выдавалось спокойным. Джисону даже не пришлось пересчитывать кассу, так как расплачивались сегодня только по кредиткам. Довольный таким раскладом дел, Джисон потянулся, что-то неразборчиво промычав. Наверное, то была благодарность всем богам за этот небольшой подарок судьбы. Кто-то мог бы посчитать это обыденностью, но люди, когда-либо работавшие в обслуживающем персонале, поняли бы эти мгновения счастья, когда не приходилось делать вещи, которые ты вынужденно повторял по сто раз на дню.

Закончив с обходом магазина, Джисон накинул на плечи пальто и, напевая себе под нос незамысловатую мелодию, какие обычно пристают к памяти покруче карамелек к зубам, двинулся в сторону выхода, не забыв при этом выключить иллюминацию и грамофон. В этот раз он уходил со своего поста раньше положенного срока, но дождливый день как будто недвусмысленно намекал, что появления новых посетителей ждать не стоило, потому совесть Хана была чиста. Распахнув дверь, парень сделал глубокий вдох. Легкие, привыкшие к запаху теплого магазина, засаднило промозглой сыростью, а на языке тут же появился привкус мокрого асфальта. Привыкая к новой реальности, Джисон с секунду постоял на пороге. Право, если бы он не любил дожди и Феликса, он остался бы ночевать в магазине. Чем не шикарный вечер - до утра беседовать с гитарами и героями песенных альбомов, рассказывающих истории о любви, предательстве и дружбе. Хан отметил про себя забавный парадокс: пролетали века, а темы для лирики все так же оставались неизменны. Неужели человеческие пороки и желания так просто читаемы?..

Со скрипом двери и звоном колокольчика, какой обычно вешали над входом, дабы посетитель не прокрался незамеченным, «The Sоund» попрощался со своим хранителем, напоследок пожелав тому доброй дороги.

Шлепая разноцветными кроссовками по лужам, Хан думал о том, какая все-таки интересная это штука, жизнь. Каждое событие в ней отражалось кругами, какие по обыкновению оставляли после себя падающие в воду капли. Рябь в ней проходила по всей поверхности, порой зацепляя другие круги, образуя этой чередой случайностей все новые волны, - и это только в том случае, если события не шли сплошным потоком. А ведь если пошел бы ливень, от стеклянной глади не осталось бы и следа. Хан задумчиво посмотрел под ноги на взъерошенный силуэт с круглыми глазами. Он то исчезал в ребристых волнах, то на мгновение снова появлялся, только уже более потрепанный и размытый. Хан показал уродцу язык и тут же отвел взгляд, оставляя странного близнеца в плену мутной лужи.

От магазина до места встречи было небольшое расстояние, которое Хан мог бы спокойно преодолеть за десять минут на автобусе, что обычно и делал. Но, как уже было отмечено, день сегодня был нетипичный, а потому и Джисон впервые за две недели решил изменить своей рутине и отправился гулять пешком.

Под влиянием дождя улицы окрасились в серый цвет, максимально стереотипно воплощая в себе образ бетонных джунглей. Вместе с дорожной пылью людей тоже куда-то смыло. Навстречу парню попалась всего тройка кукушат, с кислыми лицами плетущихся явно не по своим делам. Вот этого школьника строгая мать отправила в магазин за продуктами. Этот кукушонок точно шел забирать свой заказ из доставки. Наверняка откладывал его до тех пор, пока не подошел крайний срок хранения... Мимо Хана, чуть не задев того плечом, прошел еще один кукушонок, грязно чертыхнувшись сквозь зубы. Джисон готов был поспорить на деньги, что этого бедолагу вызвали на нелюбимую работу в выходной.

На самом деле, Хан обожал дождь именно за пустынные улицы. В дожде можно было различить музыку, несравнимую с какофонией городских будней, от которых голова иногда шла кругом. Пускай с виду Джисон и казался экстравертом, готовым день и ночь отпускать шутки, танцевать в центре зала и забивать новые контакты в телефон быстрее, чем бармен разливал всем гостям напитки, - на деле заряда Хана хватало лишь на пару человек. И тех временами он терпел с трудом. Парень часто ловил себя на мысли, что думал лишь о том, как бы поскорее оказаться дома, закутаться в одеяло, чтобы было невозможно отличить от гусеницы в коконе, и просто наслаждаться тишиной. И пускай платой за эту тишину стала бы его промокшая насквозь одежда.

Когда пальто уже прилично намокло и потяжелело, дождь неожиданно стих. Хан внутренне порадовался тому, что его шансы не схватить простуду значительно повысились. Однако, радость была недолгая: заметив одиноко идущего парня, дождь пожалел его и решил составить ему компанию, проводив Джисона до самых дверей местного продуктового ларька.

- Давно не виделись, работяга, - сонный продавец, завидев постоянного покупателя, тут же ухватился за возможность стряхнуть с себя скуку и завести диалог. - Снова с клиентами беда? Ты чего как в воду опущенный.

Явно довольный своим остроумием, парень ехидно улыбнулся. Секундный ядовитый прищур на лице Хана тут же сменился добродушной улыбкой. К сожалению шутника, он знал Джисона слишком плохо, чтобы разгадать значение подобных деталей мимики и напрячься. Хан с максимально доброжелательным видом протянул для приветствия руку, которую, не сомневаясь ни секунды, тут же пожал продавец.

- Да ничего страшного, с меня как с гуся вода, - продавец поздно все понял: ручьи с руки Хана в секунду пропитали рукав его собственной хлопковой кофты. - Мне два гудмикса и одну пачку сигарет, пожалуйста.

Продавец поморщился, вытирая намокшую ладонь о ткань своих джинсов. Джисон же, как ни в чем не бывало, с неподдельным интересом рассматривал прилавок, где тонкие колбасы соседствовали с тульскими пряниками и чайными наборами...
Суровое место.

- И что это за тяжелая романтика?

Вводя в терминал получившуюся сумму, продавец с сомнением оглядел набор. Джисон же, ни секунды не смущаясь, проворно сгреб все с прилавка в карманы, закинув лишь сигареты поглубже в пальто. Оплатив покупку и кинув на прощание что-то по типу: «Я бы сказал, неумолимая классика», - Хан вышел из магазина, закашлявшись от холодного воздуха, за считанные секунды успевшего пробраться сквозь мокрую одежду под кожу. «Черт, а ведь по ценникам сумма выходила меньше, вот же юный прохвост», - последнее, что подумал Хан, прежде чем вновь погрузиться в прострацию.

Очнулся Джисон лишь перед перекрестком - последним препятствием на пути к его цели. В горле что-то неприятно защекотало, а в груди неестественного заползали мурашки, сигнализируя о критически низком уровне никотина в крови. Хан нахмурился, внутренне ругая себя за опрометчивость. Сначала вышел из дома без сигарет, потом неожиданно узнал, что закончились запасы никотиновых пластырей, оставленных ему Чаном, а в финале истории купил пачку, за минуту вымокшую насквозь вместе с его толстовкой. В попытке унять распаляющееся раздражение, Хан закусил ворот пальто и тупо уставился под ноги. По брусчатке размытыми полосками стекали красные пятна светофора. Парень медленно наклонил голову влево, наблюдая за тем, как красочные зайчики лениво стекали по кирпичикам. Размытые пятна напоминали блики закатного солнце, чьи краски растворялись на горизонте, окрашивая воду в розоватые оттенки. Однажды маленький Джисон спросил свою маму, почему закатное небо такое розовое. Тогда она поведала своему сыну легенду о Солнце и Горизонте, которые когда-то очень давно полюбили друг друга. Они хотели проводить вместе каждую секунду их жизни, но Солнце понимало, что ему дана сила, способная поддерживать жизнь на Земле. Солнце любило Горизонт, но и отказаться от людей оно не могло. Тогда Солнце решило разделить небосвод со своей тенью - Луной. Она стала заменой светила, пока то проводило часы с Горизонтом. С тех пор так и повелось - Солнце днем благословляло земли людей своим теплом, а к вечеру уходило, чтобы дарить его Горизонту. Момент их встречи был назван закатом. Небо же каждый раз окрашивалось розовым в смущении от встречи двух влюбленных, которые каждый вечер таяли друг в друге и каждое утро расставались вновь.

- Хей, Джисон!

Хан резко поднял голову, стряхивая с глаз дымку прошлого. На уже давно зеленом светофоре близился к концу отсчет секунд, а на той стороне дороги с широчайшей улыбкой ему отчаянно махал беловолосый парень. Наплевав на безопасность, Джисон со всех ног бросился ему навстречу.

Если стороне света и добра вдруг понадобился бы амбассадор, Ли Феликс несомненно в ту же секунду занял бы этот пост по праву. Это был самый добрый и солнечный человек из всех людей, которых когда-либо знал Хан. Временами он даже сомневался, существовал ли Феликс. А если и существовал, то почему был послан именно ему? Джисон был самым заядлым грешником, и это свое хобби он ни разу не скрывал. Так за какое доброе дело ему был выдан этот светловолосый и улыбчивый паренек?

С разбегу влетев в объятия, пахнущие мелиссой и печеньем, Джисон довольно выдохнул. Он и не знал, что успел так соскучиться за две недели отсутствия Ликса. У парня была стажировка в соседнем городе, куда его направили улучшить свои навыки танца. Вот уже три года Феликс стажировался в компании, именующей себя «Imago». Она занималась тем, что выпускала юных артистов на сцену, и, как добавлял уже сам Хан, зарабатывала на их труде и слезах бешеные деньги. Джисон являлся противником подобной индустрии, считая ее инструментом для уничтожения талантов, где людей ломали под необходимые образы, а после продавали безвольными куклами на потеху публике. Но Феликс был иного мнения, видя мир под только ему известному углом. Он был талантливым музыкантом, всем своим сердцем желавшим выступать на сцене и дарить людям свои песни, в которых каждый мог бы найти для души что-то своё.

- Боже, ты почему такой мокрый? Ты что через пруд вплавь сокращал? - на лице Феликса проступило волнение, он сжал рукав пальто друга, и оттуда полилась вода. - Черт, Джисон! Быстро пошли ко мне, тебе срочно нужно переодеться и отогреться.

- Просто ты вышел и тучки солнца испугались, - Джисон дорисовал в воздухе лучи, идущие от головы Ликса. - Если так хочешь меня согреть, верни на лицо улыбку. Я итак не видел ее почти месяц, так что не будь таким строгим.

Джисон сделал грустное выражение лица, а Феликс тяжело вздохнул, понимая, что разговаривать о чем-то серьезном с этим ребенком во взрослой шкуре просто бесполезно. Показательно закатив глаза, Ликс кивнув, признавая поражение под довольную ухмылку друга.

- Отогреваться у тебя будем. Я еще голодный, как собака, надеюсь, ты там себе уже заказал доставку... - в ту же секунду боковое зрение засекло движение, и Хан пригнулся, вовремя уклоняясь от затрещины. - Ладно, ладно, не буду я тебя объедать.

Джисон со смехом повернулся к другу, но улыбка быстро стерлась с его лица.

- У тебя снова травма?

Феликс с усилием тер плечо левой руки, которая еще недавно выступала в роли смертоносного оружия. Хан видел, как младший Ли пытался скрыть свою боль, но это плохо ему удавалось. Морщась от неприятных ощущений, Феликс нервно засмеялся.

- Нет, просто мышцы болят от тренировок. Нас там немного гоняли...

- Немного?

Феликс потупил взгляд и ускорил шаг.

- Да, немного.

- Ликс? - Хан зацепился за здоровое плечо друга и мягко развернул его к себе, не без боли в душе отмечая, что и от этого движения брови Феликса дрогнули. - Давай не будем играть в «верю - не верю». Ты ведь знаешь, я прекрасно вижу, когда ты врешь. Ты же не умеешь врать.

Ликс секунды две смотрел в пол, а затем, с легким раздражением скинув с себя руку, резким шагом двинулся дальше.

- Тренировки были каждый день.

- По сколько часов?

И снова напряженное молчание.

- По девять.

- По девять чего?

- По девять часов, Хан, не минут же.

- Ты... - Джисон судорожно вздохнул, на секунду теряя дар речи.

- И только не надо говорить мне про то, как это опасно и плохо. Не надо доказывать мне, что это ненормально. Прошу тебя, не надо пытаться убедить меня в том, что мой выбор - ошибка.

На последних словах голос Феликса дрогнул. Он тяжело сглотнул и уже тише, но так же четко продолжил.

- Прошу. Я знаю. Я все знаю сам. И с последствиями тоже разбираться мне. Если это возможно, не переживай за меня. Пока я могу говорить, что я в порядке - я в порядке.

Они шли молча. Дождь уже закончился, но Джисону хотелось, чтобы сейчас грянул ливень. Нещадно сильный, до рези от капель по коже. Чтобы смыть с себя это отвратительное и гнетущее чувство, за столько лет проевшее себе в душе гнездо - беспомощность. Он был зол. Очень зол на себя, на Феликса, на жизнь, что своими нитями спутывала судьбы и часто связывала по рукам и ногам своих жертв, без жалости бросая их в пламя ненависти к себе. Феликс уже наперед знал все фразы и ругательства, которые так и стремились сорваться с языка Хана. Все так, это был далеко не первый их разговор о злополучной стажировке.

Поначалу, когда Феликс только прошел набор, все складывалось очень даже неплохо. Размеренный рабочий график с уроками вокала, ораторского искусства, танцами - от такого обилия интересных занятий Ликс сходил с ума от счастья. Часами слушая его воодушевленные рассказы о своих приключениях, о новом опыте и друзьях, Хан все больше верил в правильность пути, выбранного другом. Парню казалось, что Феликсу удастся добиться в жизни того, что не получилось сделать у самого Хана - найти свое дело, своих людей и свое место, где будет хорошо: где не будет ни оков, ни подачек. Джисон верил, что парню удастся преодолеть то, обо что когда-то разбился он сам. Джисон не смог, но Феликс сможет. Если он не был достоен, то достойнее Ликса на свете людей не было... Знал бы Хан, как сильно тогда ошибался. Со временем Ликс все меньше рассказывал о своих занятиях и все чаще пропадал в офисе. Джисону стоило бы напрячься, все разузнать, поговорить, но он был слеп. Как глупо было наступать на те же грабли, и Хану было плевать на цену, которую он заплатил в свой прошлый раз. Его пугала только мысль, что Феликсу придется заплатить столько же, а может даже больше. Джисон упустил момент, когда Феликс начал возвращаться с тренировок с синяками и повязками, когда под его глазами залегли темные круги, а улыбка сменилась вечной серьезностью от заучивания бесконечных текстов. Джисон понял, что дело дрянь, лишь когда было слишком поздно. Хан снова прикусил язык.

Они шли по залитой огнями фонарей улице, под гнетом собственной жалкости и вины перед друг другом.

- Я тебя понял, - процедив эти слова себе в ворот пальто, Джисон медленно вздохнул.

Феликс, с зажженной надеждой в глазах, метнул в его сторону наполненный сожаление взгляд. Он почти сошел с ума в этой молчаливой пропасти, неожиданно разверзнувшейся под ногами. Он боялся продолжить разговор, не зная с каких слов начать, как заверить, что у него все под контролем и эти несущественные травмы - простая ошибка его неосторожности и слабости. Ему хотелось доказать, что он мог стать сильнее, мог добиться своих целей собственным трудом. И сейчас слова Джисона он воспринял как шанс на прощение, получить которое не заслуживал.

- Я правда в порядке.

Он вдруг закопошился в своей сумке и вынул оттуда слегка потрепанный пряник-лошадку с розовой гривой. С виноватой улыбкой Феликс протянул его Джисону.

- Вот, смотри. Тебе привез. Забавный, да? Не мог же я вернуться к тебе с пустыми руками.

Глаза Джисона предательски защипало. С бешеным графиком тренировок, с пренебрежительным отношением начальства, Феликс все же нашел время сбегать другу за сувениром. Хан боялся предположить в какой час ночи он отправился за этим подарком? Джисон и правда не заслуживал Феликса.

- Ты дурак, Ликс. Огромный дурак, - взамен протянутой лошадки в руке Феликса тут же оказались два шоколадных батончика гудмикс.

***

История знакомства Джисона и Феликса походила на сюжет какой-то дорамы, где главный герой спасал другого из лап кровожадных злодеев. В реальности же ситуация была куда страшнее. В тот вечер Хан, как обычно в одиночестве, прогуливался по парку. Маленькая стрелка часов только перевалила за двенадцать, а улицы города уже наполнились вязкой тишиной ночи. Джисон неспешно брел по аллее, рассматривая причудливые серые тени, бегающие по ногам и стремящиеся забраться повыше по штанинам рваных джинсов. Нарастающий шум из отдаленной части парка поначалу не особо привлекал его внимание. Он привык, что здесь часто ошивались подростковые банды, любящие шугать случайных прохожих и действовать людям на нервы своей громкой музыкой. Однако в этот раз в этом шуме было и что-то нетипичное, заставляющее парня прислушаться. Не было привычной грубой музыки, так вдохновляющей подростков на преступные свершения. Не было и криков, лишь прерывистая перебранка и до жути отвратительный мужской смех. Хан напрягся. Он ускорил шаг, направляясь в сторону усиливающегося шума. Когда в отдаленной беседкой раздались крики и послышались звуки борьбы, Хан побежал.

Прорвавшись сквозь колючие ветки, он огляделся. Пространство вокруг представляло собой маленькую площадку, окруженную густыми кустами и освещенную одним тусклым фонарем. В углу этой площадки располагалась одинокая беседка, внутри которой сражались двое парней, а еще трое стояли рядом, загораживая единственный возможный выход из западни. Пошатываясь, они свистели и выкрикивали грязные ругательства каждый раз, как их лидер пропускал удар. В какой-то момент, заметив, что он начал проигрывать, парни недовольно загалдели. Один из них потянулся в сторону дерущихся, дабы перевесить ход игры в свою пользу. В этот момент с хука с правой в балаган влетел благородный борец за справедливость - двадцатилетний Хан Джисон. Он не знал, за кого воюет, но внутренний голос подсказывал ему, что не могло быть хороших людей среди тех, кто нападал на одного стаей. Эффект неожиданности от эпичной материализации из кустов и боевой опыт в многочисленных драках в школе, а после и в сменивших ее барах, сыграли свою роль. В то время как незнакомец разделался с одним нападающим и приступил ко второму, Хан успел нанести критический урон челюсти одного противника и незначительный урон колену другого. Уличные бои без правил научили его биться грязно, но эффективно, и Хан был искренне горд, что пропустил он ударов в три раза меньше, чем успел нанести.

Подвывающий крик лидера стал переломным моментом баталии. Под натиском двух вполне неплохих бойцов стая поджала хвосты и скрылась с виду, растворившись в тех же кустах-порталах. Одному из особо рьяных противников Джисон заломил руки. Хан надеялся, что незнакомец оценил его благотворительный жест, ведь стоя этот тип получил бы от него гораздо больше урона, чем лежа, но его доброта была нагло проигнорирована. Сначала парнишка изрыгал из себя проклятия и зачем-то хвастался Джисону своим отцом. Возможно, то были угозы, но Хан не особо что разобрал в спутанных алкоголем словах. В какой-то момент ему и вовсе надоело вдыхать винные пары. Тихий хруст и раздавшийся следом крик стали очевидным сигналом того, что бой окончен. Хан с честью праведного мушкетера позволил проигравшему скрыться с его глаз. Наконец, потирая ушибленные ребра, Джисон повернулся к незнакомцу, чьим неожиданным союзником успел стать.

В паре шагов от него, тяжело хрипя, стоял парень примерно его возраста. Его белые волосы спутались и налипли на мокрое от пота лицо. Руки немного дрожали, но он твердо стоял на ногах. Его некогда красивый образ сейчас был осквернен грязными руками человека, лежавшего без сознания позади него. Мятная футболка была растянута от шеи до груди и порвана в районе ключиц, где из царапин тонкими каплями шла кровь. Его стройный ноги, изначально до колен закрытые шортами, покрывали ссадины и синяки, а одна штанина и вовсе была разорвана практически до бедра. На оголившейся коже проступили следы от ногтей. Хана медленно пробрало липким холодом. Отвращение к людям захлестнуло его волной, чуть не вырвавшейся изо рта проклятиями и тошнотой, подкатывающей к горлу. Хан не хотел верить мыслям, что словно пазл постепенно складывались в его голове. Жуткое предположение колоколом зазвенело в ушах. Людская жестокость под соусом алкоголя была способна стирать любые рамки, одним плевком уничтожая прославляемую веками «человечность».

С осознанием ситуации к парню пришел запоздалый страх. Он ведь мог не успеть. Не услышать или не заметить. Просто не обратить внимания и пойти ловить глупых лунных зайчиков дальше. Под ребрами что-то скрутило.

- Ты как, в порядке?

Из лап сковывающего ужаса Хана вывел мягкий голос. В порядке? Это он то в порядке? Это сейчас парень, чуть не ставший игрушкой в лапах пьяной швали, спрашивал, в порядке ли он? Джисон истерично хохотнул и мотнул головой. Почему-то мог не хотел принимать то за правду. На секунду Хану даже показалось, что с парнем что-то не так. Наверное, его сознание помутилось, и он попросту перестал воспринимать происходящее как реальность. Джисон знал, в психологии есть прецедент, когда человек, переживший сильный стресс, отключал свое сознание и все оставшиеся события воспринимал через призму простого сна или иллюзии. Хан внимательнее всмотрелся в силуэт. Парень выглядел уставшим, но его глаза горели ясностью. В них пылали ненависть и огонь недавней борьбы. Возможно даже, борьбы на смерть.

- Я то что, ты сам как? - напрочь позабыв о саднящих костяшках и ноющих ребрах, на которые пришлось несколько ударов, Хан встрепенулся и в доли секунды оказался рядом с парнем. - Ничего не повредил?

Незнакомец отрицательно мотнул головой, все еще пытаясь отдышаться. Хоть драка уже закончилась в моменте, она все еще продолжалась калейдоскопом ярких образов в голове. Джисон еще раз мельком оглядел парня - догадывался, что рассматривать его сейчас не стоило. Убедившись, что с виду на нем нет серьезных увечий, он кивнул.

- Тогда пошли отсюда, - дважды повторять не пришлось.

Они шли по ночной аллее, в оглушительной, но такой невероятно приятной тишине. Ночь, словно в благосклонность победителям, своей прохладой успокаивала раны и ветром обдувала зудящие ссадины. Они шли рядом, в одном темпе, не сговариваясь и ничего не спрашивая друг у друга. Обычно молчание заставляло людей чувствовать себя неуютно и неправильно, навевая иллюзию, что с исчезновением слов недоставало и чего-то важного. Сейчас же тишина сплачивала этих двоих больше, чем любые душевные разговоры. Им обоим нужны было время, чтобы прийти в себя и успокоить разогнавшееся сердце.

Тишину первым нарушил паренек.

- Спасибо.

Уголки его губ дрогнули в улыбке. Он закашлялся от того, на сколько сухим и хриплым оказался его голос.

- Я, конечно, занимался боевыми искусствами в школе, но все равно без тебя вряд ли бы справился. Все же боевые искусства хороши, когда есть честный соперник, а так...

Он осекся и замолчал, не считая нужным продолжать. Они и без того друг друга поняли.

- Рад был помочь.

Хан неловко потер кровящие костяшки о ладонь другой руки. Он заметил, что парень немного прихрамывал, и все еще волновался. Чтобы не задохнуться, вопрос, застрявший комом в горле, было необходимо выплюнуть. - Они... Они тебя...

- Нет.

Незнакомец сжал кулаки вновь. События минувшего часа не прошли бесследно - на по-детски юное лицо легла серая тень. Джисону хотелось сорвать ее на землю, затоптать ногами и смести остатки в канаву. Он как будто уже собрался это сделать, как неожиданно с губ парня сорвался вопрос.

- А ты сам откуда там взялся?

Вопрос, заставший Хана врасплох. Его бедный мозг секунд пять обрабатывал странный запрос, а после выдал первое, что пришло в голову.

- Из кустов.

В моменте они оба замолчали. Джисону пришла запоздалая мысль, что вопрос, наверное, был не в этом?..

В следующее мгновение они оба рассыпались в безудержном смехе, в котором нашли выход радость от облегчения, веселье от сюра всей ситуации и спрятавшиеся глубоко под сердцем каждого страх и боль. Они смеялись еще минут пятнадцать, перекидываясь полученными впечатлениями о драке. Потом шутки и разговоры стихли. Приятное опустошение подарило им легкость. Эти глупые шутки и этот странный диалог, послушав который любой посчитал бы их сумасшедшими, сработали анестезией их внутренним увечьям.

Когда они подошли к выходу из парка, беловолосый вдруг устало, но широко улыбнулся.

- Меня, кстати, Феликс зовут, - он протянул вперед порезанную во время боя ладонь.

- Меня Джисон, но по фамилии еще называют Хан.

Друзья крепко пожали руки, а затем, попрощавшись, двинулись каждый в свою сторону. Лишь через пару десятков шагов Джисон вдруг обернулся и закричал:

- Феликс, приходи сюда завтра, я подарю тебе брелок для самообороны с помпончиком, ладно?

Знаешь, в тот момент мне было так страшно.

Возможно, так же страшно, как и тебе,

Но я взглянул в твои глаза

И не заметил, как руки сами вступили в бой.

***

Квартира, в которой жил Феликс, на самом деле принадлежала другому человеку. Бедный стажер, приехавший сюда издалека и имеющий в кармане пару сотен, мечту, ручку и блокнот, конечно, не мог позволить себе даже однокомнатную съемную квартиру. А то, на что у него денег хватало, скорее походило на рабочие бараки. Они прекрасно подходили для съемок хоррора, для разведения тараканов и тепличной плесени, но никак не были пригодны для жилья. Складывалось впечатление, что возможность проживания здесь человека попросту не предполагалась. Именно по этой причине, когда однажды старый друг Феликса, Со Чанбин, заглянул к нему в гости, он пришел в громкий ужас. Именно в громкий, потому что позже он еще сутки бранил шестилапую живность, неправедных арендодателей, сдавших молодому пареньку халупу, вместо дома, и самого Ликса, который за полгода жизни в этом аду ни разу не жаловался. На следующее же утро Чанбин собрал все немногочисленные вещи Феликса, подхватил его самого и принес этот скудный улов к себе в дом. С тех самых пор, вот уже три года, друзья делили жилплощадь вместе.

Квартира Чанбина не отличалась особой роскошью, но в сравнении с прошлым жилищем Ликса любое место показалось бы раем. Здесь располагались две комнаты, кухня, совмещенная с залом, и большой диван, особенно полюбившийся нередко захаживающему сюда Джисону. В одной комнате жил Чанбин, комнату чуть меньше он отдал Феликсу, до жути смущенному тем, что доставлял другу столько неудобств. Первые два месяца вместе с «добрым утром» Чанбина встречали извинения и благодарности. Наконец ему на столько это надоело, что он пообещал Феликсу оставить ему квартиру и съехать куда подальше, если тот еще хоть раз повторит эту жалкую мантру. С тех пор Феликс ограничился только «добрым утром», но вместе с тем по два раза в неделю готовил другу шоколадные бисквиты, печенья и его любимую курочку, запеченную в соевом соусе. На том они и сошлись.

Открыв дверь ключами с брелком маленького цыпленка, Феликс пропустил Джисона вперед, а после, стряхнув с пальто невидимые пылинки, зашел сам. Оглядев уже знакомое ему помещение, Хан глубоко вздохнул. У каждого дома был свой уникальный шлейф ароматов, делающий это место уникальным. Для постоянных жильцов эти запахи приедались и становились невидимыми, но для гостей они раскрывались в тайных символах и знаках, с порога позволяющих понять, что за человек этот хозяин. Вот и сейчас в промерзшие легкие Хана с первым вздохов проникли запахи шоколада и бергамота, свойственные этому уютному месту. Стянув с себя сырые кроссовки на липучках, парень осторожно поставил их на полку у сушилки. Конечно, в своем доме обувь быстро полетела бы в разные стороны, по заданной ногой владельца траектории, но в гостях Джисон вел себя прилежным мальчиком. Пускай это останется его личной забавой - каждый раз часами искать ботинки по квартире. И то, только в том случае, если остальные пары затерялись еще безнадежнее.

В отличие от аккуратного и внимательного Феликса, Джисон каждый день жил свою жизнь как в последний раз, не особо задумываясь над тем, что в следующее «сегодня» ему придется разгребать прошедшее «вчера». Феликс пару раз пытался поговорить с другом и надоумить его вести сознательную жизнь, но каждый раз его попытки разбивались о бетонное упрямство и исключительную философию Хана.

- Тебе пора бы повзрослеть, Джисон.

Как-то раз, во время очередного визита Хана, Ликс вновь обратился к другу. Замешивая тесто для очередного шедевра, Фел с беспокойством взглянул на брюнета. Тот снова промотал все деньги и сейчас задумчиво сидел на полу, завязывая кисточки ковра в косичку.

- Ты что, как ящерица собираешься всю жизнь сидеть в четырех стенах магазина, иногда выползая на солнечный свет, чтобы вновь поднять температуру тела до прожиточного минимума, и заползти обратно?

Хан промолчал, слегка надув губы. В его руках вязалась четвертая косичка.

Феликс хотел бы сказать, что хорошо знал своего друга, но интуиция подсказывала, что все было далеко не так просто. Джисон рассказывал о себе многое: как влюбился в музыку, как научился играть на гитаре, как искал работу, а случайно нашел партнера, как сильно обожал чизкейки, аниме и зиму. Он свободно делился своими мыслями и впечатлениями, даже честно отвечал на вопросы в «правду или действие», но он не договаривал что-то важное. Была в его рассказах очевидная несостыковка. Пропасть, располагавшаяся между шестнадцатью и девятнадцатью годами. Что-то большое и ядовитое сидело в этой пропасти, и Феликс долгое время пытался выяснить правду. Он осторожно расставлял ловушки, но Хан всегда мастерски скользил между ними, залепляя шутками логические дыры.

Джисон не мог не заметить появившийся интерес Ликса. Он заверил друга, что беспокоиться не о чем. Максимум - неприятный депрессивный период, по обыкновению сваливающийся на подростков так же, как в мае снег. Хан уверял, его молчание не стоило внимания, а воспоминания о том времени уже давно растворились солью в ранах и гордости. Феликс внимательно слушал и кивал, но не верил. Он не мог объяснить, но чувствовал, что в этой пропасти сидело нечто большее и, видимо, достаточно болезненное, чтобы смелый Джинсон так осторожно обходил края. Время от времени Феликс замечал, как живущему внутри чудовищу удавалось захватить сознание друга, и тогда он тут же протягивал Хану свою руку, чтобы удержать, не дать упасть или спрыгнуть. И Джисон это чувствовал. Только рядом с Феликсом вечная его тревога таяла, обжигаясь о тепло его души.

Хан не получал высшее профессиональное образование, в школе прослыл скандальным драчуном, сам выучился играть на гитаре и сам погрузился в сферу музыки. И это все скупые факты, собранные Ликсом о жизни друга. Также Хан разбирался в моделях инструментов, немного в аппаратуре и жанрах. Он доказывал, что на этом его знания заканчивались, но в памяти Ликса жили воспоминания, как парень давал ему важные инсайты по звуковому оформлению, иногда поправлял его вокал и что-то неразборчиво ворчал о некомпетентности современных музыкальных продюсеров, выпускающих в мир не музыку, а простые программы драм-машины с низкочастотными басами. Ликс пытался выяснить, откуда Хан все это знал, но тот в ответ лишь отшучивался, что в гугле его еще не блокировали.

Еще Джисон ненавидел рабочие студии Чана и старался не появляться в них до тех пор, пока сам Крис его туда не затаскивал. Ликс как-то застал подобную сцену. Чан с воодушевленным видом показывал парню новый инструментал для будущего трека, а Хан с напускным равнодушием бросал в ответ скупые похвалы. Крис не раз пытался добиться от Джисона хотя бы простой реакции «хорошо/плохо», но парень всегда ограничивался скромным «я все равно ничего здесь не понимаю». Хан врал, и Феликс точно это знал. Откровение пришло к нему в момент, когда год назад он случайно застал Джисона, сидящим в студии звукозаписи и работающим над общей комбинацией мелодии на микшере. Он с горящими глазами правил показатели и прослушивал получившиеся варианты, каждый новый раз улучшая звучание и привнося в него новые детали для объема. В тот момент Ликс понял, что его друг знал о музыке гораздо больше, чем пытался всем показать. Вопросов появилось еще больше.

Джисон не планировал получать высшее, не собирался менять работу, практически не заводил новые знакомства, а все свои проблемы решал бегством в ночные клубы, где благодаря влиянию Чана ему всегда были рады. Иногда Феликса раздражало, что Хан, не имея никаких планов на будущее, вел себя так, будто уже давно понял эту жизнь. Он любил гулять по крышам, пить виски из кружки с пингвинами, смеяться над высокопоставленной речью дипломатов и спорить с кактусом-повторюшкой, обитающим в его квартире. В моменты особого душевного падения он дрался, выбивая из других людей грязь, а из себя внутреннюю боль, заменяя ее физической. Для многих Хан прослыл социопатом, но плевать он хотел на свою репутацию с высокой колокольни, с которой еще никому не удалось его достать.

- Свободный дух не всегда кажется имеющим смысл, - наконец доплетя косички по всей длине ковра, Джисон в изнеможении свалился на пол.

- Ты перекладываешь ответственность с себя на абстрактного себя.

Джисон нахмурил лоб, пытаясь обдумать услышанное, и невидящим взглядом уставился в потолок.

- Когда-нибудь я задумаюсь над твоими словами. Но только тогда, когда я соглашусь принять все проблемы и ошибки абстрактного меня. А пока мне и своих хватает.

С тех пор Феликс сдался, но его плечо всегда было готово стать надежной опорой для друга. Когда Джисону было нужно - он был рядом: поддерживал и давал совет, заранее зная, что парень все равно поступит по-своему. Феликс не сильно этим от него отличался - на этом упрямцы и сошлись.

- Ты сегодня решил разнообразить будни и перед выходом искупался в одежде? - пойдя по следу от мокрых носков, Феликс нашел Хана на кухне с настежь распахнутым холодильником. - Там только Чанбина еда осталась, я приготовлю, а ты иди переоденься. К дивану в таком состоянии можешь даже не подходить.

С окрыленным надеждой желудком, Хан отправился в комнату Ликса, а тот в свою очередь занял привычное, но такое любимое место на кухне. В своем окружении Феликс был одним из немногих людей, кто не просто умел готовить, а делал это вкусно. По этой причине его друзья, голодные бытовые инвалиды, почитали его наравне с богом.

В это время Хан рылся в шкафу Ликса, ища себе что-нибудь по вкусу. Признаться честно, гардероб младшего Ли казался ему специфичным. Множество светлых и пастельных оттенков, футболки с короткими рукавами и майки, предназначенные для накаченных рук своего владельца. Несмотря на ангельскую хрупкую внешность, Феликс имел невероятную силу, полученную благодаря каждодневным тренировкам и стальной силе воли. Ситуация Хана была иной. Он с сомнением оглядел очередную открытую вещь, прикидывая в голове, что для такого он должен был вернуться в спортивный зал еще год назад.

- Фел, а у тебя есть что-то серое, большое и непримечательное?

- Могу предложить только тряпку для пола.

Джисон усмехнулся, засчитывая подкол. Он оглядел комнату в поиске источников для ответного панча. Как назло, зацепиться было не за что. Взгляд Хана скользнул по рабочему столу. На нем валялись миловидные наклейки, погрызенные тетради и ручки с зелеными монстрами. Внимание сыщика привлекли отброшенные на угол стола розовые смятые бумажки.

- Неужели тебе еще пишет та воздыхательница? Ты же говорил, что она перестала?

Звук работающего миксера в ту же секунду стих. Хан сжал губы, чтобы случайно не издать лишнего звука, за который ему с кухни прилетел бы в висок венчик. Джисон с точностью мог сказать, какого цвета стало лицо его друга.

- Как там она? Все так же ищет встреч и шлет тебе поцелуи, завернутые в конверты?

Вот уже полгода в учебный шкафчик Ликса анонимно подбрасывали письма. Всегда один почерк, всегда одни и те же духи и похожее слащавое содержание. Аноним не раскрывал своего пола, писав свои сообщения на английском, но Феликс с Ханом итак долго не гадали. Сначала Ликс смущался. Потом, когда в письма добавилось больше подробностей о его личной жизни, преследование стало его пугать. Он знал слишком много примеров, когда подобное поведение приводило к печальным последствиям, и парень начал искать. Он пытался спрашивать у других стажеров, караулить за углом свой шкафчик, даже сравнивал исписанные тетради с имеющимся почерком, но все было бузеспешно. В какой-то момент Ликс, по совету Хана, приклеил на дверцу шкафчика письмо с просьбой больше его не преследовать. Аноним пропал на целую неделю. Ребята с облегчением выдохнули, но, судя по всему, их счастью суждено было закончиться.

- А как там у вас с Чаном?

Теперь уже Джисон закатил глаза. Громко цокнув языком, он еще энергичнее закопался в шкафу. Туше.

Через полчаса эти двое уже сидели на кухне и с жадностью волка поглощали приготовленный Феликсом обед. Мокрые вещи Хана сушились на батарее. Сам он сидел в голубом оверсайз худи, доходившим ему почти до колен и в широких джинсах, штанины которых практически поглотили тапочки.

- И что будет после этих тренингов? Вас обещали выпустить на сцену к концу этого года. Что теперь говорят?

Набив щеки едой, Хан был похож на хомяка даже больше, чем сам хомяк. Феликса всегда удивляла его способность говорить в таком состоянии. Однажды он попытался провернуть нечто подобное, но в итоге подавился и чуть не умер. Хотя лучше бы умер, чем слушал потом получасовой хохот Джисона.

- Говорят, осталось немного доработать образ. Песня для дебюта в разработке. Чанбин сказал, что напишет ее для меня.

- Доработать? В красный тебя перекрасят? Или может глаза поменяют на фиолетовые?

Феликс улыбнулся, но получилось у него это кривовато. Уголок губ дернулся в сторону. Он промолчал, а Хан сделал вид, что не заметил.

- Я спрошу у Чана. Думаю, он сможет помочь, поручиться за тебя, чтобы они не так сильно до тебя докапывались.

- Спасибо, но это бесполезно. За мой дебют отвечают другие люди, а Чану лишь хлопот прибавится, - не доев и половину тарелки, Феликс отложил вилку под пристальный взглядом Хана. - С твоими разговорами весь аппетит пропадает. Пойду лучше чай поставлю.

Он еще не успел встать, как во входной двери лязгнули ключи. Парни переглянулись

***

Феликс познакомился с Со Чанбином на одном из дней открытых дверей в «Imago». Тогда Феликс только присматривался к возможности стать стажером, а Чанбин уже год работал здесь в качестве начинающего музыкального продюсера. Они и встретились на презентации отдела продюсирования, где Феликс практически один-на-один болтал с куратором направления. Паренька с круглыми горящими глазами и широкой улыбкой, восхищающегося каждым озвученным фактом об особенностях работы в их отделе, трудно было не заметить. Чанбин захотел показать ему больше, предложив масштабную экскурсию по всему офису. Так они и начали общаться, сначала на языке музыке, а уже после на человеческом.

Чанбин был очень открытым и честным человеком. Прежде всего это и зацепило Феликса, нашедшего в нем родственную душу. Конечно, у Чанбина были свои тараканы: в плохие дни он часто ворчал, при неудачах в работе срывался на крики и иногда был чрезмерно чувствительным. Кто-то мог увидеть в этом несдержанность или вспыльчивость. Феликс нашел в этом искренность и эмоциональность, осуждать которую не считал кого-то правым. Чанбин много помогал младшему стажеру: решал с ним задания кураторов, иногда подбрасывал до дома на машине и таскал ему батончики, когда учителя запирали их на сутки в здании без возможности выйти из зала тренировок. В последний год Чанбин смог выгрызть у руководства право курировать Феликса и стал его помощником в создании будущих треков. За все это Хан очень уважал Чанбина, однако не мог ничего поделать с тем, что их характеры почему-то не сошлись. Когда они порой сидели втроем за столом, рассказывая забавные истории из жизни, беседа лилась сама собой. Но стоило Феликсу куда-то отойти - зал тут же заполняла неловкая тишина. Чанбин не был особо против видеть Хана в большую часть времени, но иногда, в плохом расположении духа, присутствие парня сильно действовало ему на нервы.

- Феликс, ты наконец-то вернулся!

Только открыв дверь, Чанбин заметил на входном коврике знакомые ему ботинки. Его брови взметнулись вверх от радостного удивления - парень должен был приехать только к вечеру, и, признаться, Чанбин специально ушел с работы пораньше, чтобы подготовить дом к его приезду, а вместе с ним и небольшой сюрприз. Но радость быстро улетучилась, когда в углу парень заметил чужие кроссовки на липучках.

- О, Хан, и ты здесь.

Завидев идущего к ним Чанбина, Хан в мгновение ока убрал закинутые ноги с подлокотника кресла и выпрямился. Понимая, что не успевает дожевать набитую в щеках еду, он активно замахал ему рукой.

- Привет! Ты бы хоть написал, что раньше будешь, я бы тебе тоже что-нибудь приготовил.

- Хотелось бы мне сказать тебе то же самое, - Чанбин глубоко вздохнул, бросив мимолетный взгляд на отчаянные попытки Джисона показаться наиболее милым и безобидным, дабы его не выгнали из дома сразу. - Ты утром приехал?

- Да, я отпросился немного пораньше.

Заливая в чайник воду, Феликс умиротворенно кивнул. Конечно, он не стал упоминать, что за эти несколько свободных часов ему пришлось проработать в зале половину ночи.

- Ты садись, я сейчас быстро что-нибудь сделаю.

- Ради бога, Феликс. Это ты сядь, а я сделаю чай тебе и этому нахлебнику.

Чанбин выхватил из рук зазевавшегося Ликса заварочный чайник. Тот в капитулирующем жесте поднял руки вверх и отступил к дивану.

- Джисон, а тебя с какими новостями принесло?

К этому времени Хан уже успел дожевать и с усилием проглотить ком, вставший в горле. Он знал, что Чанбин сердился на него лишь потому, что узнал о приезде Ликса не в первую очередь. В принципе, в сравнении количества проблем и пользы от Джисона и Чанбина, Хан проигрывал старшему в сокрушительном перевесе в первую сторону, поэтому он максимально понимал и принимал его недовольство.

- Хей, ну не кипятись.

Чанбин в раздраженном прищуре обернулся на Джисона, снимая с плиты булькающий чайник. Язык Хана, к сожалению, работал быстрее мозга. В попытке потушить огонь, он залил его жидкостью для розжига, думая, что это вода. Виновато закашлявшись, парень потупил взгляд, а Феликс, содрогающийся на диване в тихом смехе, положил на лицо подушку, дабы скрыть свою улыбку.

- Без новостей. Я просто пошел встречать Ликса, а по пути попал под дождь. Ты, конечно, извини, но получить от тебя затрещину показалось мне вариантом лучшим, чем воспаление легких.

- Воспаление хитрости - вот это твой диагноз, - Хан показательно пожал плечами, а Чанбин громко поставил перед ним чашку с горячим чаем. - Пей, балда, а то Феликс расстроится, если ты откинешься.

Джисон с благодарностью взял предложенный ему напиток, сразу потянувшись к нему губами. А все-таки Чанбин такая душка.

- Зато я на хвосте новостей принес. Сегодня в «Hellevator» приезжают какие-то важные шишки из «HLP entertainment».

Хан поперхнулся и отпрянул от кружки, обжегшись то ли от горячего чая, то ли от услышанных слов. Чанбин не придал никакого значения его реакции и продолжил.

- На Чана поручили хорошо их встретить, а после провести с ними переговоры. Я буду на подхвате. Не знаю, что у них в планах, но руководство, грозясь гильотиной, приказало устроить им идеальный вечер. Хан, ты как чувствовал. Поедешь со мной.

Пальцы Джисона побелили на сжатой ручке кружки, под их силой готовой треснуть в любой момент.

- Зачем?

- Чан сказал, что ты там нужен. Объяснит на месте.

Сердце Хана предательски зашлось в ритме ненавистного ему драм-н-бейс. Пытаясь замедлить бешеный пульс, он на секунду закрыл глаза. Из темноты на него смотрела его бездна.