3
Катя пришла ко мне прошлой ночью. Часов в одиннадцать. В это время я уже лежал в постели, отчаянно пытался заснуть. Как вдруг раздался стук в дверь. Я никого не ждал, а потому не особо-то спешил открывать. Но стук не прекращался. Напротив, каждый удар становился всё громче и увереннее. Он заглушал все мысли, прогонял и без того ускользающий сон. Так что я решил поскорее от него избавиться. Вскочил с постели, в спешке накинул на себя одежду, так же как сегодня утром, подошёл к двери. Глянул в глазок. И увидел там Катю.
Мы познакомились восемь лет назад. Оба тогда учились ещё в школе, в одном классе. Она была тихоней, прятавшейся за поэтическими сборниками Бодлера, я был изгоем, которому и не приходилось прятаться. Мы не были друзьями, не были любовниками. Мы едва друг друга знали. Единственный раз, когда мы хоть взаимодействовали (назвать это общением у меня язык не повернётся) случился незадолго до выпуска.
Я в тот день остался после уроков дежурить в классе. Из шкафа взял ведро и швабру, спустился на первый этаж, в туалет, набрал воды. Вернулся в класс, в кабинет №12. И только когда стал поднимать стулья, заметил, что на парте, за которой всегда сидела Катя, лежал томик Бодлера. Маленькая, тёмно-зелёная книжка в твёрдом переплёте с портретом автора на обложке. Я схватил её и побежал к выходу.
Было бы логично предположить, что Катя уже ушла домой. Но я об этом не думал. Просто хотелось сразу вернуть вещицу законной владелице, избежав лишней возни и суеты.
Я выскочил на улицу и увидел Катю. Она стояла возле ворот и копошилась в своём рюкзаке. Вокруг никого не было.
— Эй! — крикнул я, махнув рукой, в которой держал книжку.
Она обернулась. Я подбежал к ней.
— Это, кажется, твоё, — я протянул ей книгу.
— О, да, спасибо. Где ты её нашёл?
— В нашем кабинете. На твоей парте лежала.
— М-да... — она поджала губы и почесала затылок, — совсем я рассеянная стала в последнее время.
— Да бывает, — ответил я.
Она сунула книжку в рюкзак.
— А ты что в кабинете-то делал? Уже вроде как домой пора.
— Да я дежурю просто сегодня.
— Один дежуришь?
— Ну да.
— Обычно же вроде парами остаются.
— Да. Обычно остаются парами...
— А-а-а, ну понятно. Пошли тогда, — она надела рюкзак на спину, вошла во двор и направилась в сторону школы.
— Ты куда? — спросил я.
— Тебе помогу, — крикнула она не оборачиваясь. — Быстренько уберёмся, и домой вместе двинем.
Я побежал за ней.
— Только полы чур на тебе! — бросила Катя и распахнула дверь школы. Я вошёл следом.
Мы в тот день много болтали. Сначала во время дежурства, потом по дороге домой. Жили мы, как оказалось, на одной улице, но в разных её концах. Выйдя со двора школы, нужно было повернуть налево. Пройти метров пятьсот, потом направо, до перекрёстка. И на перекрёстке разойтись. Никто из нас и подумать не мог, что расходимся мы навсегда. Ну, почти навсегда. На долгие восемь лет, если быть точнее.
Через три дня после нашего совместного дежурства мои родители вдруг решили переехать. Причин мне никто тогда не объяснял. Даже предупреждать не стали. В один из дней я просто вернулся в пустой дом, заставленный коробками. В мои последние три дня Кати не было в школе.
— Да, я ногу тогда сломала, — рассказывала она мне вчера.
Катя вошла в квартиру. Я помог ей снять пальто, проводил в кухню. Она села за стол. Я поставил чайник. И мы понемногу стали погружаться в воспоминания.
— Слушай, — сказала она, — ты ведь понимал, что потерю Бодлера я тогда подстроила?
— Чего?! — искренне удивился я.
Она засмеялась.
— Ох, мальчишки... Как же трудно с вами бывает порой!
Я смущённо улыбнулся и стал доставать чашки да ложки, поставил на стол сахарницу, вытащил лимон из холодильника.
— А зачем? — спросил я. — Разве я тебе нравился?
— В привычном смысле — нет. Но я ощущала между нами некую связь. Странную и нерушимую. Ведь даже сейчас... Прошло... сколько? Восемь лет, кажется? Мы всё это время не виделись и не общались. И тут я вдруг заявляюсь к тебе домой посреди ночи. А ты даже не спрашиваешь, какого чёрта я здесь делаю.
— Ну, я подумал, будет как-то неприлично такое спрашивать...
— Разве? Как по мне — незваный гость хуже татарина.
Я указал Кате на сахарницу и скорчил вопросительную гримасу, дабы не прерывать её речей. Она покачала головой и сморщилась.
— Вот я бы тебя даже на порог не пустила, пока всё не узнала.
— Долго пришлось бы на пороге топтаться, — заметил я.
— О, это точно! У меня к тебе целая куча вопросов из разряда «Какого чёрта..?» Хотя, теперь уже, наверное, нет смысла их задавать.
— Ну, вопросы задают, чтобы получить ответ. Если тебе нужен ответ, то задавай. Но сначала ответь: лимон класть? Или с молоком будешь?
— Клади лимон.
Я положил. Чайник закипел.
— Какого чёрта ты тогда пропал? Что случилось?
— Да брось... Ты наверняка знаешь. В школе разве не ходили слухи?
— Все говорили, что у тебя нервный срыв случился. Ты попал в дурку, и так оттуда и не вышел.
— Из-за нервного срыва?
— Ну да. Так это правда?
Я поставил перед ней чашку чая.
— И да, и нет.
— Это как? — спросила она и стала греть руки об чашку.
— Ну, переезд получился очень внезапным. Причём он свалился на меня сразу после того случая с твоим Бодлером, когда мне казалось, что, быть может, мы станем по крайней мере хорошими друзьями, и мне больше не будет так одиноко, — я взял свою чашку и сел за стол. — А потом, понимаешь, оказалось, что этому не бывать. К тому же, тебя в школе в эти дни, как назло, не было.
— Да, я ногу тогда сломала, — в голосе её не чувствовалось ни капли сожаления или досады. — Помогала отцу во дворе. На чердаке дома скопилось много хлама. После смерти бабушки он решил от всего этого избавиться. А в тот день ещё дождь шёл. И в очередной раз, спускаясь с железной лестницы, я поскользнулась. И упала. А нога у меня застряла между ступенек. И всё. Перелом. И сильный ушиб головы. Если бы знала, что из-за этого не увижу тебя следующие восемь лет, припёрлась бы в школу на костылях да с повязкой на башке.
— Как ты вообще меня нашла? — спросил я.
— Ох, ну надо же! Начинаешь задавать правильные вопросы, — она сделала большой глоток из чашки. — Но погоди пока. Что там с тобой случилось-то? Пока меня в школе не было.
Я опёрся головой о кулак и стал вспоминать.
— Это на алгебре было. Она шла четвёртым уроком. Я к тому времени страшно устал и извёл себя бесконечными размышлениями о том, куда ты пропала и почему всё складывается так паршиво.
— Бедняжка!
— Вот. А потом Борисовна меня дёрнула к доске. Заставила решать какое-то там уравнение. Ну а я, сама знаешь, во всей этой возне с цифрами дуб дубом.
— Ну да.
— Но я реально пытаюсь вникнуть. Что-то там пишу, вроде как решаю. А она вдруг как заорёт. Что-то вроде: «Ты сам-то понял, что понаписал? Дебил! Господи! Куда стираешь, тварь! Верни то, что было! Пусть все видят, какой ты тупой. Рядом решай заново. На той стороне доски!..» И т.д. и т.п. Это продолжалось довольно долго. Я терпел. Но в какой-то момент не выдержал и сказал: «Да пошла ты на хуй со своими уравнениями!»
— Так и сказал?
— Да. А она вскакивает со своего места, вся такая грозная и суровая. «Что ты сказал?!» — спрашивает. А я повторяю ещё более злобно: «На хуй пошла, сука!» — и кусок мела в неё швыряю. Все, естественно, начинают перешёптываться, кто-то скалится, кто-то посмеивается. Я подошёл к кому-то, сидящему на первой парте. Это Лёша Петров был, если мне память не изменяет. И со словами «Хули ты ржёшь?!» я со всей силы пнул его парту. Она ударила его в грудь. Он, я думаю, понял, что могло быть гораздо хуже. Так что просто заткнулся.
— Господи... И что потом?
— Да ничего. Докладную на меня написали. Вызвали к директору вместе с родители, отчитали. Но это уже было неважно. В тот же день родители забрали мои документы. И я оказался в другой школе.
— И как тебе там было?
— Да нормально, в общем-то. Я думал, будет хуже. Но всё закончилось прежде чем я вообще успел хоть что-то понять, ощутить.
— Ну а какого чёрта ты не попытался меня найти? — спросила Катя.
— И как ты себе это представляешь?
— Ты ведь знал улицу, на которой я живу.
— Да, но не знал номер дома. И что же мне, ходить по всем домам и спрашивать «Не здесь ли живёт Катя Борцова?»
— Ну, как вариант... Я вот была готова ради тебя прийти в школу на костылях с повязкой на голове. Разница между нами лишь в том, что я не знала, что это будут твои последние три дня в нашей школе, и я не знала, куда ты отправился. Никто не знал. А у тебя обе ноги были целые, ты знал, где меня искать, но за восемь лет так и не удосужился этого сделать.
И в глазах её вдруг вспыхнула тоска.
— Блин... Ты права.
— Я знаю.
— Прости.
— Неужели ты не хотел увидеться?
— Очень хотел.
— Ну да, конечно. Вот вы, мужики, все такие. Ничего, кроме слов. Никаких поступков. Причём даже если вы действительно чего-то хотите, то редко и с большим трудом можете отважиться на то, чтобы достичь желаемого. А ещё говорят, что это женщины странные и долбанутые... Уф... Какая же я дура!.. Пойду, я пожалуй.
Она встала.
А я ей вслед:
— Красавица моя, люблю сплошную тьму/В ночи твоих бровей покатых;/Твои глаза черны, но сердцу моему/Отраду обещает взгляд их. Дальше не помню.
— Твои глаза черны, а волосы густы,/Их чернота и смоль — в союзе;/Твои глаза томят и манят:/«Если ты, Предавшийся пластичной музе... — продолжила Катя. И лёгкая улыбка вновь украсила её лицо.
Она осталась.