Глава IV. КЛАССЫ
Карл Иваныч был очень не в духе. Это было заметно по его
сдвинутым бровям и по тому, как он швырнул свой сюртук в
комод, и как сердито подпоясался, и как сильно черкнул ногтем
по книге диалогов, чтобы означить то место, до которого мы
должны были вытвердить. Володя учился порядочно; я же так был
расстроен, что решительно ничего не мог делать. Долго
бессмысленно смотрел я в книгу диалогов, но от слез,
набиравшихся мне в глаза при мысли о предстоящей разлуке, не
мог читать; когда же пришло время говорить их Карлу Иванычу,
который, зажмурившись, слушал меня (это был дурной признак),
именно на том месте, где один говорит: "Wo kommen sie her?"*),
а другой отвечает: "Ich komme vom Kaffe-Hause"**), - я не мог
более удерживать слез и от рыданий не мог произнести: "Haben
sie die Zeitung nicht gelesen?"***). Когда дошло дело до
чистописания, я от слез, падавших на бумагу, наделал таких
клякс, как будто писал водой на оберточной бумаге.
--------------
*)Откуда вы идете? (нем.).
**)Я иду из кофейни (нем).
***)Вы не читали газету? (нем.).
Карл Иваныч рассердился, поставил меня на колени, твердил,
что это упрямство, кукольная комедия (это было любимое его
слово), угрожал линейкой и требовал, чтобы я просил прощенья,
тогда как я от слез не мог слова вымолвить; наконец, должно
быть, чувствуя свою несправедливость, он ушел в комнату
Николая и хлопнул дверью.
Из классной слышен был разговор в комнате дядьки.
- Ты слышал, Николай, что дети едут в Москву? - сказал Карл
Иваныч, входя в комнату.
- Как же-с, слышал.
Должно быть, Николай хотел встать, потому что Карл Иваныч
сказал: "Сиди, Николай!" - и вслед за этим затворил дверь. Я
вышел из угла и подошел к двери подслушивать.
- Сколько ни делай добра людям, как ни будь привязан,
видно, благодарности нельзя ожидать, Николай? - говорил Карл
Иваныч с чувством.
Николай, сидя у окна за сапожной работой, утвердительно
кивнул головой.
- Я двенадцать лет живу в этом доме и могу сказать перед
богом, Николай, - продолжал Карл Иваныч, поднимая глаза и
табакерку к потолку, - что я их любил и занимался ими больше,
чем ежели бы это были мои собственные дети. Ты помнишь,
Николай, когда у Володеньки была горячка, помнишь, как я
девять дней, не смыкая глаз, сидел у его постели. Да! тогда я
был добрый, милый Карл Иваныч, тогда я был нужен; а теперь, -
прибавил он, иронически улыбаясь, - теперь дети большие стали:
им надо серьезно учиться. Точно они здесь не учатся, Николай?
- Как же еще учиться, кажется, - сказал Николай, положив
шило и протягивая обеими руками дратвы.
- Да, теперь я не нужен стал, меня и надо прогнать; а где
обещания? где благодарность? Наталью Николаевну я уважаю и
люблю, Николай, - сказал он, прикладывая руку к груди, - да
что она?.. ее воля в этом доме все равно, что вот это, - при
этом он с выразительным жестом кинул на пол обрезок кожи. - Я
знаю, чьи это штуки и отчего я стал не нужен: оттого, что я не
льщу и не потакаю во всем, как иные люди. Я привык всегда и
перед всеми говорить правду, - сказал он гордо. - Бог с ними!
Оттого, что меня не будет, они не разбогатеют, а я, бог
милостив, найду себе кусок хлеба... не так ли, Николай?
Николай поднял голову и посмотрел на Карла Иваныча так, как
будто желая удостовериться, действительно ли может он найти
кусок хлеба, - но ничего не сказал.
Много и долго говорил в этом духе Карл Иваныч: говорил о
том, как лучше умели ценить его заслуги у какого-то генерала,
где он прежде жил (мне очень больно было это слышать), говорил
о Саксонии, о своих родителях, о друге своем портном Schonheit
и т. д. ч т. д.
Я сочувствовал его горю, и мне больно было, что отец и Карл
Иваныч, которых я почти одинаково любил, не поняли друг друга;
я опять отправился в угол, сел на пятки и рассуждал о том, как
бы восстановить между ними согласие.
Вернувшись в классную, Карл Иваныч велел мне встать и
приготовить тетрадь для писания под диктовку. Когда все было
готово, он величественно опустился в свое кресло и голосом,
который, казалось, выходил из какой-то глубины, начал
диктовать следующее: "Von al-len Lei-den-schaf-ten die
grau-sam-ste ist... ha ben sie geschrieben?"*). Здесь он
остановился, медленно понюхал табаку и продолжал с новой
силой: "die grausamste ist die Un-dank-bar-keit... Ein grosses
U"**) В ожидании продолжения, написав последнее слово, я
посмотрел на него.
----------
*) Из всех пороков самый ужасный... написали? (нем.)
**) Самый ужасный - это неблагодарность... С прописной
буквы (нем.).
- Punctum*), - сказал он с едва заметной улыбкой и сделал
знак. чтобы мы подали ему тетради.
--------------
*) Точка (лат.).
Несколько раз, с различными интонациями и с выражением
величайшего удовольствия, прочел он это изречение, выражавшее
его задушевную мысль; потом задал нам урок из истории и сел у
окна. Лицо его не было угрюмо, как прежде; оно выражало
довольство человека, достойно отмстившего за нанесенную ему
обиду.
Было без четверти час; но Карл Иваныч, казалось, и не думал
о том, чтобы отпустить нас: он то и дело задавал новые уроки.
Скука и аппетит увеличивались в одинаковой мере. Я с сильным
нетерпением следил за всеми признаками, доказывавшими близость
обеда. Вот дворовая женщина с мочалкой идет мыть тарелки, вот
слышно, как шумят посудой в буфете, раздвигают стол и ставят
стулья, вот и Мими с Любочкой и Катенькой (Катенька -
двенадцатилетняя дочь Мими) идут из саду; но не видать Фоки -
дворецкого Фоки, который всегда приходи г и объявляет, что
кушать готово. Тогда только можно будет бросить книги и, не
обращая внимания на Карла Иваныча, бежать вниз.
Вот слышны шаги по лестнице; но. это не Фока! Я изучил его
походку и всегда узнаю скрип его сапогов. Дверь отворилась, и
в ней показалась фигура, мне совершенно незнакомая.