Глава X. ЧТО ЗА ЧЕЛОВЕК БЫЛ МОЙ ОТЕЦ?
Он был человек прошлого века и имел общий молодежи того
века неуловимый характер рыцарства, предприимчивости,
самоуверенности, любезности и разгула. На людей нынешнего века
он смотрел презрительно, и взгляд этот происходил столько же
от врожденной гордости, сколько от тайной досады за то, что в
наш век он не мог иметь ни того влияния, ни тех успехов,
которые имел в свой. Две главные страсти его в жизни были
карты и женщины; он выиграл в продолжение своей жизни
несколько миллионов и имел связи с бесчисленным числом женщин
всех сословий.
Большой статный рост, странная, маленькими шажками,
походка, привычка подергивать плечом, маленькие, всегда
улыбающиеся глазки, большой орлиный нос, неправильные губы,
которые как-то неловко, но приятно складывались, недостаток в
произношении - пришепетывание, и большая, во всю голову,
лысина: вот наружность моего отца, с тех пор как я его
запомню, - наружность, с которою он умел не только прослыть и
быть человеком a bonnes fortunes *), но нравиться всем без
исключения - людям всех сословий и состояний, в особенности же
тем, которым хотел нравиться.
-----------
*)удачливым (фр.).
Он умел взять верх в отношениях со всяким. Не быв никогда
человеком очень большого света, он всегда водился с людьми
этого круга, и так, что был уважаем. Он знал ту крайнюю меру
гордости и самонадеянности, которая, не оскорбляя других,
возвышала его в мнении света. Он был оригинален, но не всегда,
а употреблял оригинальность как средство, заменяющее в иных
случаях светскость или богатство. Ничто на свете не могло
возбудить в нем чувства удивления: в каком бы он ни был
блестящем положении, казалось, он для него был рожден. Он так
хорошо умел скрывать от других и удалять от себя известную
всем темную, наполненную мелкими досадами и огорчениями
сторону жизни, что нельзя было не завидовать ему. Он был
знаток всех вещей, доставляющих удобства и наслаждения, и умел
пользоваться ими. Конек его был блестящие связи, которые он
имел частию по родству моей матери, частию по своим товарищам
молодости, на которых он в душе сердился за то, что они далеко
ушли в чинах, а он навсегда остался отставным поручиком
гвардии. Он, как и все бывшие военные, не умел одеваться
по-модному; но зато он одевался оригинально и изящно. Всегда
очень широкое и легкое платье, прекрасное белье, большие
отвороченные манжеты и воротнички... Впрочем, все шло к его
большому росту, сильному сложению, лысой голове и спокойным,
самоуверенным движениям. Он был чувствителен и даже слезлив.
Часто, читая вслух, когда он доходил до патетического места,
голос его начинал дрожать, слезы показывались, и он с досадой
оставлял книгу. Он любил музыку, певал, аккомпанируя себе на
фортепьяно, романсы приятеля своего А..., цыганские песни и
некоторые мотивы из опер; но ученой музыки не любил и, не
обращая внимания на общее мнение, откровенно говорил, что
сонаты Бетховена нагоняют на него сон и скуку и что он не
знает лучше ничего, как "Не будите меня, молоду", как ее
певала Семенова, и "Не одна", как певала цыганка Танюша. Его
натура была одна из тех, которым для хорошего дела необходима
публика. И то только он считал хорошим, что называла хорошим
публика. Бог знает, были ли у него какие-нибудь нравственные
убеждения? Жизнь его была так полна увлечениями всякого рода,
что ему некогда было составлять себе их, да он и был так
счастлив в жизни, что не видел в том необходимости.
В старости у него образовался постоянный взгляд на вещи и
неизменные правила, - но единственно на основании
практическом: те поступки и образ жизни, которые доставляли
ему счастие или удовольствия, он считал хорошими и находил,
что так всегда и всем поступать должно. Он говорил очень
увлекательно, и эта способность, мне кажется, усиливала
гибкость его правил: он в состоянии был тот же поступок
рассказать как самую милую шалость и как низкую подлость.