радостно встречающий разлуку
Бывает так что гонщик не вписывается в крутой вираж.так и я.не вписался в эту любовь и вылетел на обочину.
глава 1
*** на следующем по расписанию уроке наш 9'а" должна была вгонять в сон Галина Александровна, и шел я в химкабинет,когда Борщев вдруг резко загородил мне дорогу - Купи новость,Хотов! Он,как всегда,работал челюстями.Они у этого жвачного неутомимые.И пахло от него на сей раз мятой. Вот знаете,есть нормальные толстяки,-и большинство их,таких которые стесняются того,что они толстые.А Костя Борщев - наоборот, как будто кичится своей распертостью.он уже в первом классе,когда кто-нибудь начинал цепляться - эй ты,жирный! Посильнее выпячивал пузо и надувал щеки.И что интересно, даже у самых заядлых дразнил отчего-то пропадало желание его шпынять. И они сразу переключались на стеснительных и уж этих,ранимых, доводили до слез. А Борщев -ему хоть бы хны . - Ну, берешь? Нагло уставился на меня своими блестящими пуговками,будто желая загипнотизировать и проглотить.такая вот манера вести разговор.не очень - то приятно,по правде говоря,когда кто -нибудь впивается агрессивным взглядом тебе в глаза и при этом жует,жует...Не по себе как то делается,хотя и знаешь,что жует он обычную резинку. - Нет,Борщев.Денег жалко. - Ладно,так и быть.бесплатно продам.Я тебе сейчас что скажу - ты вааще в о отпаде будешь. Вчера в клубе -это вообще...!группа ДиАбЛо ! У меня билет на руках - не могу с билетом к входу протиснуться - с твоей массой нужно не протискиваться,на таран идти лучше,-сказал я,но что толку стрелять по носорогу из пневматического пистолета. - Ну правда,поцаки -крутяк! Там вааще ,они как вышли на сцену -это полный трэш !Я на свое место хотел - бесполезняк,всю дорогу торчал в проходе,но оттуда все же нормально было видно... - Поздравляю Костя!Ну,ладно,дай пройти. - Не-е....Ты подожди...угадай теперь,кто со мной рядом стоял. Ну на это мне было совершенно наплевать.По хорошему,его бы надо отодвинуть в сторонку и топать дальше, но для этого требовался бульдозер,а его под рукой не оказалось,и поэтому я хотел костю просто скромненько обогнуть,но он не пустил,вцепился в рукав. - Лаврова Вика там была,понял?Там,вааще,толпа как даванула, и ее ко мне прижали....
-Надо же , как тебе повезло..произнес я вполне хладнокровно.- но ты хоть сводил ее в бар ?
Борщев приоткрыл рот,выпер языком левую щеку и помотал головой.
-Не-а!в бар она меня пригласила.я ей за это обещал кое что сказать.Короче,она купила мне эклер и севен ап.
-Я счастлив за тебя Борщев.
Он ждал когда же я наконец спрошу,за что все-таки Вика угощала его эклерами.Но я не спрашивал.И лицо у меня было,я чувствовал,как у индейца, то есть непроницаемое
-Ну, - не выдержал Костя,-
Я намекнул ей вообще,что есть в нашем классе один парень.....неравнодушный к ее прелестям...Саша такой есть,Доброхотов...
Чтоб ты тварь подавился своей жевачкой!
- Тебя об этом кто -нибудь просил?
-А что такое? Ну подумаешь...разве девчонка не имеет права знать о своем счастье?что ей,хуже будет?
- К каким еще таким прелестям,ты,полудурок местный! Чего ты суешь рыло не в свое дело.
Борщев надул губы.
- Могу и не совать...не хочешь как хочешь
- Вот и заткнись!
Но он конечно уже подцепил меня на кручок.Я тоже заглотил наживку.и лучше бы мне тихо мирно дослушать его треп.Но выдержки не хватило.Снова дал волю характеру.
А он теперь, чего доброго, упрется, и слова из него не вытянешь, из болтуна этого, из этой балаболки... С ним такое бывает: прикинется обиженным и корчит из себя глухонемого. И хватает его когда на час, когда на полтора...
Но, видно, жгло ему язык, и он не утерпел:
– Кстати, не так уж высоко ты у нее котируешься...
И ухмыльнулся мне в лицо, нагло дохнув мятой. Вокруг большая перемена орала, топала, визжала, но весь этот шум и гам, сутолоку эту вдруг как-то отсекло от меня, и слышал я только один голос, ясно, будто в полной тишине:
– Не ты, вернее, а твой прикид...
Костя сделал паузу и опять выпустил большой пузырь из жирных дурацких губ.
– Так и сказала, если хочешь знать. Говорит, вааще, парень сам по себе – ничего... Только жаль, прикид у него лоховской . Вааще, я так понял, если потратишся на одежду брендовую , твои шансы возрастут.
Наверное, он думал, что убил меня этими словами.
– Купишь джинсы бутиковские и кроссовки – считай, она твоя навеки... И я тебе хотел советом помочь, но теперь еще посмотрю на твое поведение.
И он исчез. Деловой – до упора.
А я присел на подоконник, чувствуя себя черепахой, с которой содрали панцирь. Разглядывают ее, хватают руками, дергают за лапки, тормошат и при этом жуют, чавкают, пускают пузыри...
Тут Сережа Курилов подошел:
– Ты чего это, Саш? Заболел или что?
И вид у него был такой озабоченный, такой встревоженный... Все-таки есть у нас и душевные, неравнодушные люди, подумал я и поспешил Сережу успокоить:
– Да чепуха... Все в порядке. Можешь вздохнуть с облегчением.
– Ну и зер гут! – обрадовался мой друг.
У него и по немецкому пятерка.
– А то ж я хотел у тебя клетку сегодня попросить... У тебя цела клетка-то? Ну та! Чижикова!
– Валяется где-то в подвале...
– Ну вот! Я так и ожидал, что в подвале. Думаю, заболел Сашка если, кто же клетку-то искать будет, а она мне – позарез!..
– А если Сашка умер? – спросил я своего друга.Мне вспомнился в эту минуту герой Стругацких. -А если бог устал ?
Сережа осекся, и лицо его приняло какое-то туповатое выражение. Он силился понять, но не мог...
– Ладно, – сказал я, – идем скорее, неохота опаздывать.
Глава 2
До зимних каникул считанные денечки оставались, и школа дотягивала их как могла. Отметки за вторую четверть уже всем были приблизительно известны, а быть может, и проставлены даже, где положено. Так что на этот счет никто особенно не волновался.
Елку еще позавчера спилили, привезли из лесу и до поры до времени уложили на бок в пустом помещении, где прежде находилась раздевалка. А чтобы ее не растащили по веточкам, на дверь замок повесили размером с колесо от мотоцикла. Не пробраться к ней было. Но зато уж хвойный запах проникал на все этажи, во все уголки и закоулки.
Как всегда, самые безбашенные пацанята, кому было совсем невтерпеж, контрабандой протаскивали в школу мотки серпантина, хлопушки, бенгальские огни, самодельные дымовушки, пускали все это в ход при каждом удобном случае и потом играли в догонялки друг с другом ... Словом, новогоднее настроение.
И химичка наша, Галина Александровна, выглядела рассеянной, часто уходила в лаборантскую и, можно сказать, пустила учебный процесс на самотек, праздник близко, чего уж там... Мы называли ее - Брежнев, за слишком густые и широкие брови.
Желающие чуть ли не в открытую блуждали по кабинету с места на место. Девчонки сбивались в стайки и шушукались понятно о чем: кто в каком наряде собирается дебютировать на вечере. Событие, конечно, для некоторых... Раньше-то все утренники да утренники. Белый фартучек, красный галстучек. А ведь хочется быть неповторимыми...
Самая оживленная компания, как обычно, вокруг Риты Завьяловой. Эта звезда загорелась в нашем классе недавно и, должно быть, ненадолго. Ее папу перевели с повышением на один из наших больших заводов откуда-то из-за Урала, а может, и с самого Урала, не знаю, неинтересно это мне... Вот те, кто около нее постоянно вертится, они, наверное, знают, а мне это не нужно, мне что за дело...
Честно говоря, даже смешно смотреть. Все вокруг нее увиваются или мечтают увиваться, но тайно мечтают, по секрету от остальных. Спокойствие соблюдают лишь несколько девчонок да мы с Куриловым. Сережа – потому, что его жизнь отдана животным, он на них помешан, он их обожает; я всегда удивляюсь, как у него еще хватает духу носить норковую шапку и не падать в обморок всякий раз, как он об этой несчастной норке вспоминает.
Ну а что касается меня, то я влюблен в Лаврову, я влюблен в Лаврову, я влюблен в Лаврову Вику, Лаврову Вику, Вику... И все!
А с Завьяловой мы живем в одном доме. Помню, как они вселялись: заехали в наш двор две здоровенные фуры, помяли кусты, повыворотили бордюры, беседку одну повалили... Разгрузкой мамаша руководила.
– Осторожнее с мебелью! Осторожнее с мебелью!
А когда рабочие присели перекурить, она оглядела наш дом, деревья наши, двор, покачала головой и сказала:
– Боже мой, ну и дыра... Ну и трущоба...
Не то чтобы я уж таким патриотом был, но мне стало прямо обидно! Я всегда считал, что таких домов, как наш, раз-два и обчелся, шутка ли, самый центр города...
А она:
– Боже, боже, куда мы попали... Ни лифта, ни мусоропровода...
Можно подумать, они из Москвы приехали... И можно подумать, что им здесь всю жизнь жить, а не то время, пока им готовят квартиру, настоящую, в настоящем доме с достойными таких людей соседями... Вот и Рита в нашем классе, конечно, временно учится. Для таких, как она, есть специальные школы, не по месту жительства, как наша, а привилегированные, их в нашем городе, кажется, три или даже две. Вот туда она и переберется начиная с десятого класса. Поэтому вдвойне смешно наблюдать ее всегдашнюю свиту, которую она и в грош не ставит – я же все вижу, поскольку не участвую в этой комедии. Честно говоря, мне и всегда-то нравится держаться в стороне, чуть поодаль.
Вот в детстве – да, в детстве я был общительным, иногда сверх всякой меры. Но потом получилось так, что мне пришлось очень много времени проводить в таких местах, где я ни на секунду не оставался один, буквально ни на секунду. А когда слишком уж много общения, тоже надоедает, поверьте. В конце концов просто этим объедаешься. И тогда человек начинает нервничать, заводиться по пустякам и прочее. Если не научится приспосабливаться. Я это умею.
Например, есть хороший способ, который называется «кино». Нужно представить себе, что все вокруг происходит не на самом деле, а как бы на таком специальном экране, что ты всего-навсего смотришь кино, что ты – только зритель, кто-то сюда тебя провел, причем бесплатно, так что еще больше удовольствия получаешь.
Конечно, постоянно в эту игру нельзя играть, а то можно и чокнуться. Да и не получится – вот ведь сорвался я в разговоре с Борщевым. Но иногда фокус этот меня здорово выручает, особенно в школе.
Ведь я младшеше всех в классе. И до сих пор у меня появляется время от времени такое чувство, словно я по ошибке здесь, среди вот этих ребят, случайно, что мои настоящие товарищи где-то впереди, они ушли вперед, а я вот замешкался, отстал... И мне их теперь уж никогда не догнать.
Нет, я вовсе не хочу сказать, что считаю себя умнее и тому подобное или что имею какие-то особые права по сравнению с теми, кто родился позже. Но, если честно, хочется иногда, чтобы они об этом вспоминали.
Надо, конечно, признать, что многое тут зависит от меня самого. Если вдуматься, к каждому человеку окружающие относятся так, как он им позволяет, как он поставит себя. А у меня пока с этим делом неважно. Бывает, что все идет наперекосяк. И тогда я включаю проектор и смотрю «кино».
Наверное, это все-таки заметно и со стороны, потому что в один прекрасный день мама пришла с родительского собрания и заявила, что Варвара Васильевна, классная наша, сказала при всех: «Доброхотов очень инертен!»
– Ну почему, почему ты не участвуешь в общественной жизни?
– Как это я не участвую, а кто им плакат рисовал? Или Варвара уже забыла?
– Она помнит! Она сказала, что ты занимался этим из-под палки, что ты вообще мало активности проявляешь...
– А почему я должен сам напрашиваться? Попросят – сделаю, а набиваться не буду.
– Ты должен иметь активную жизненную позицию, а ты сидишь на уроках с отсутствующим видом! Из тебя же ничего не выйдет!
– А я и не хочу, чтобы из меня что-то выходило!
– Вот-вот! Об этом и речь! Хоть бы ты в кружок записался какой-нибудь, в спортивную секцию... Почему ты перестал ходить в бассейн?
Мама после родительских собраний всегда приходит такая вот разгоряченная. Ей мало знать одной, что ее сын – самый лучший, надо, чтобы об этом все знали и все говорили, а вместо этого приходится выслушивать не то, что хочется, а то, что есть на самом деле.
«Почему ты бросил волейбол? Отказался играть в большой теннис?»
Короче говоря, маме инертный сын не нужен. И я должен сорвать с себя этот позорный ярлык. Немедленно сорвать!
И я пообещал исполнить ее приказ. Но мне нужно было уточнить, от чего я должен избавиться, и я потому отправился к Сереже Курилову, мы зашли в Википедию , и там было черным по белому написано, что инертные газы, они же – благородные, – это такие газы, которые не вступают в химические реакции, как бы их ни заставляли. А раз так – это я уже сам додумал, – стало быть, и человек инертный – благороден, а благородный – инертен. Выходит, ничего в этом слове – инертный – обидного нет. Пожалуй, даже наоборот... Значит, нечего и беспокоиться. И я так и остался инертным.
* * *
Моя соседка по парте, Надька Петракова, пользуясь общей анархией, перебежала к Овчинниковой, и я сидел в гордом одиночестве, тупо уставившись на штатив с пробирками. Сидел я так благородно и думал о том, что с Борщевым держал себя, как последний дебил. Можно ведь было иначе. Нужно было...
Ну видел ты Лаврову. И что из этого?
С Костей – с ним же, как с цыганкой, главное не ввязываться в долгую беседу, отвечать кратко, а лучше и совсем не отвечать. Короче не вступать в реакцию.
Ну гулял, быть может, какой-то слух по классу... Так ведь доказательств не было! А слух... Догадываюсь, кто мог его пустить. И знаю приблизительно когда... Скорее всего после осенних каникул. Потому что...
Потому что седьмого ноября, в школе, как всегда, был конкурс осенних талантов..
Я вообще-то уже давно такие концерты не посещаю, поскольку там вся программа наперед известна: Валерик Ильяшенко исполняет на фортепиано «Сентиментальный вальс» композитора Чайковского, сестры-близнецы Черняевы исполняют на балалайках «Музыкальный момент» Шуберта, потом Рая Хакимова с ее неувядаемым акробатическим этюдом, потом Алик Рябых и Люся Елькина с их зажигательным «кубинским» танцем...
Но в тот раз я тоже затесался в публику. Особый случай был: прежняя ведущая окончила школу, и теперь ее место заняла Вика Лаврова. Ей доверили номера объявлять: «Выступает...» – и так далее.
Забрался я в самую гущу первачков и вторачков, кого-то из них даже на колени посадил, однако Надька все равно меня выглядела, продралась, шуганула какого-то ребятенка с его законного места и угнездилась рядом, зашуршала фольгой.
– Хочешь кусочек?
А у меня на шоколад с детства аллергия. Я отказался от угощения, она подумала, наверное, что я стесняюсь, и начала меня донимать, как тот Демьян из басни дедушки Крылова. Ее бы воля, она, кажется, силой запихала бы мне в рот всю плитку.
У нас в классе в этом учебном году как-то так получилось, что все ребята расселись с девчонками. Даже закадычные друзья-товарищи и те разбрелись. И Надька облюбовала мою парту. Уж не знаю, чем она ей понравилась, только явилась она, прогнала бедного Карасева к Баркаловой, с которой вообще никто сидеть не хотел, и начала наводить порядок.
Я не возражал, все-таки разнообразие, да и не хотелось отставать от других. Но она как освоилась, так сразу же и возомнила, будто у нее теперь на меня появились какие-то права, которые неизвестно кто ей дал, да еще стала эти мифические права понемногу качать. Выражалось это во всяких мелочах, и сама она девчонка забавная, и терпеть ее закидоны было бы нетрудно, кабы не излишняя Надькина назойливость, вот как с этой шоколадкой.
Прямо беда с этой Петракова, да и только!
Тут как раз и Вика на сцене появилась. И чтобы Надька отстала, пришлось на нее негромко рявкнуть.
Вика вышла в голубом платье и маленьких серебристых туфельках. Волосы у нее были собраны в хвостик и перевязаны голубой же ленточкой, на лоб челка падала, и вообще она в тот день, как никогда, была похожа на артистку, что играла в «Шербурских Зонтиках», на Катрин Денев. Это старый уже фильм, но классный! Его не так давно по телику показывали. Правда, по ходу действия там не говорят, а все время поют, как в опере, причем по-французски, и текст приходится читать в нижней части кадра. Но это совсем не мешает, постепенно привыкаешь и перестаешь замечать. Вообще, там главное – музыка. Бывало, услышу по радио или еще где эту знаменитую мелодию: па-ра-рим-па-ра-рам... па-ра-рим... па-рам... – так сразу Вику вспоминаю.
Нет, честное слово, в нее только и стоило влюбиться. В кого, если не в нее?
– Ой-й-й... какая масенькая катапулечка... ой-й... – застонала рядом Надька. – Эту лилипутку и на сцене-то не видать...
– Зато слыхать! У нее голос, как у Джельсомино. А ты – велика Федора, да дура!
И тут Петракова облизала губы и сказала:
– С тобой все ясно, Хотов. Она тебе нравится, только, пожалуйста, не отпирайся...
Кажется, она как раз и хотела, чтобы я начал отнекиваться, но я промолчал и больше мы с ней к этой теме не возвращались. И она, я думаю, вряд ли трещала как сорока о своих наблюдениях, но ведь было достаточно поделиться с одной подружкой, с той же Танькой Овчинниковой... А уж там!..
Но в любом случае, если что и было – только домыслы. А вот доказательства я сам подкинул... И кому – Борщеву Косте!
Правда, есть надежда, что его россказни мало кто всерьез примет. Все знают его стиль – врать напропалую. Да и не наврал ли он мне про свою встречу с Лавровой? Он ведь даже тогда врет, когда его спрашивают, который час.
Но это же – совсем другое! Я не чего-то особенного хотел, а просто быть таким же, как все остальные... Ну, по крайней мере, не хуже других.
Правда, у Кости любимая группа – «ДиАбЛо», он всем уши прожужжал: «ДиАбЛо», «ДиАбЛо»!.. И вот мне в связи с этим как-то пришла в голову смешная мысль: а вдруг Борщев хочет стать похожим на них? Ну на того лохматого, что всегда выходит петь пьянющий вхлам. Такой волосатый парень, забыл его фамилию... Но если так, тогда Косте нужно бы еще и килограммов двадцать сбросить.
Вот таков Борщев!
И разве правильно злиться или обижаться на него? Это было бы очень глупо. Потому что, мне кажется, человек – любой человек – сам причина многих своих несчастий. Не всех, конечно, но очень многих.
Вот спрашивается, чего я сейчас терзаюсь? Да просто боюсь, что в классе с подачи того же Кости начнут надо мной посмеиваться. Мол, Доброхотов сохнет по девчонке, а подойти к ней робеет. Ведь не станешь объяснять всем и каждому, что дело тут не в трусости, а совсем в другом, я не знаю, как назвать это чувство... Может, совесть?
Будут, будут смеяться... Романтика сейчас не в моде, сантиментов никто не разводит, и отношения упростились – дальше некуда. Но только не для меня. И не то чтобы я боялся чего-то или не был уверен в себе, а противны мне эти простые отношения, и все тут. И однако в моем случае это не оправдание. Надо жить так: если уж задумал что-то, делай немедля, не тяни кота за хвост!
Из-за нерешительности попал я в этот переплет. Давно уже мог как-то объясниться с Лавровой, летом еще, на каникулах, когда она приходила к нам во двор играть в бадминтон с Любкой Синцовой. Не нашел я в себе воли сделать это тогда, упустил и время, и не один удобный случай. Можно подумать, вся моя дальнейшая жизнь и судьба решились бы там, на асфальтовой площадке, между песочницей и качелями... Ну почему у меня подметки точно к смоле прилипали, почему не мог я себя побороть, не сумел заставить себя просто подойти и сказать, что мне надоело только смотреть, как они промахиваются по волану, что хочу тоже поиграть, – дашь мне ракетку, Люб, когда устанешь, ладно? Все могло выйти легко и непринужденно... И как теперь все было бы замечательно! Либо она дала мне от ворот поворот, и я бы выкинул из головы все мысли о ней, либо за это время я успел бы привыкнуть к ней, перестал бы мучить себя этими сомнениями: правильно – неправильно... честно – нечестно... Легче, легче нужно относиться к таким вещам! И меньше придавать значения всяким пустякам, не делать из мухи слона и, главное – не судить о других по себе. Избавлюсь ли я когда-нибудь от этой привычки!
Ну что ж, дальше отступать некуда.
Иначе каким же недотепой буду я выглядеть в глазах той же Лавровой, охота была ей ходить с таким... Пошлет меня подальше и права будет. Значит, сегодня... Да, прямо сегодня!
* * *
Глава 3
Это была суббота, и они убивали время дома. Отец смотрел хоккей, мама хлопотала по хозяйству – все, как в юмористическом рассказе. Она перехватила меня в прихожей, вся растрепанная, распаренная, и не успел я снять пальто, как был послан в магазин.
В ванной гудела стиральная машина, запах стирального порошка и другой бытовой химии стоял в воздухе – мама по-своему готовилась к встрече Нового года: все должно быть вымыто, вычищено, прибрано, оплачено, отремонтировано! Она у нас неугомонная, на другой день не откладывает дела, не то что на будущий год.
– Вот тебе сумка, деньги. Слушай и запоминай: кило сахара, хлеб и сыр. Два майонеза и кукурузу в банке. Бегом марш, я уже накрываю на стол...
И я безропотно отправился выполнять боевое задание, подсчитывая, сколько должно остаться сдачи, потому что, во-первых, меня частенько накалывают на кассе, а мне это обидно, во-вторых, сдачу я всегда оставляю себе. Если почаще слушаться маму, может солидная сумма набежать. А вы как думали? Это своего рода протест. Ведь меня не просят, а заставляют. И в благодарность не говорят «спасибо», а по-военному хвалят: молодец!
У мебельного магазина, как обычно, устроили елочный базар. На площадке, огороженной переносным железным забором, снег был зеленоватый от втоптанных в него иголок... Пахло лесом... Толпились люди, выбирали деревца постройнее... А мы в этом году елку не ставили впервые за все время, ни стройную, ни корявую ни искуственную – никакую...
Нет, я, конечно, согласен, что это настоящее варварство – губить столько полезных деревьев ради нескольких дней праздника... Понимаю, и все-таки...
Кто-то меня тронул за локоть, и я оглянулся.
Топтыгин!
– Здорово, Сашка! С наступающим!
– Здорово, Валерка!
Рука у него большая, мягкая, но страшно сильная. И весь он такой, и говорит, как сказочный медведь, с такой же интонацией, потому что в школьном театре ему всегда поручали играть роли богатырей, слонов и медведей, и он настолько вжился в эти образы, что теперь, наверное, так и останется шатуном, добродушным и неуклюжим... Жаль, что мы в разных школах учились. Все-таки это помеха для настоящей дружбы.
– Ну как дела? – спросил он своим кукольным басом и потрепал меня за плечо. – Где Новый год встречаешь?
– Дома, – пожал я плечами, чтобы освободиться от его лапы. Не люблю, когда до меня дотрагиваются, даже если этот человек мне и симпатичен – все равно.
– Ну-у-у... – сложил он губы трубкой. – Это ску-ушно... А у нас компа-ания. Человек десять. Одна молодежь...
Топтыгин понизил голос и добавил:
– Все по парам...
– И ты?
Заулыбался. Рот до ушей.
– А как же... Пригласил одну. С факультатива, из танцевального коллектива. Ничего из себя.
– А ты что, все еще ходишь , ерундой этой занимаешься?
– Да понимаешь... – он вроде как застеснялся. – Просят... Нету мне замены. Что ты! Мы сейчас такой спектакль поставили – закачаешься! Нам же руководителя нового назначили... ОРТ снимало, теперь вот на зимних каникулах поедем в Уфу. Жалко, тебя нету, бросил вот нас... А то бы вместе и поехали.
Я, честно говоря, не мог себе представить, какое это счастье – поехать на каникулы в Уфу. Но не стал об этом говорить, чтобы не портить человеку удовольствие. Да и другое меня интересовало.
– Валер, а где вы собираетесь? Ну, компания ваша...
– Да там, у одного на хате. Трехкомнатная хата, на два дня наша...
– Нормально...
– Караоке вай - фай, – начал он загибать пальцы, – плазма огромная... Кабельное телевидение: боевики, детективы, триллеры, фильмы ужасов... ну и еще, говорили, будет кое-что... – подмигнул Топтыгин, – про это самое... Все в цвете.
Везет же некоторым!
А у нас дома? Все и удовольствие – объедаться маминой стряпней да пялиться в голубой экран, на скучный праздничный концерт, где Алла Борисовна – суперстар... А этажом выше Чубакины будут веселиться. Эта семейка дружная вот уже полтора года новоселье отмечает. То поют хором, то пляшут под гитару, то дерутся, то заливают нас водой... А на праздник могут отчебучить все вместе.
Мне эта мысль просто не могла не прийти в голову:
– Слышь, Валер... А у вас там как, полный уже состав? Или еще можно кому-нибудь присоединиться?
– Конечно, можно! – воскликнул он, но почти тут же и нахмурился. – А вообще-то... Понимаешь, квартира-то не моя. Была бы моя квартира... Конечно, спросить хозяина... Да, наверно, можно! А сколько вас?
– Ну сколько... Я и моя... знакомая одна.
– Вот что, ты мне завтра звякни, в воскресенье. Я за это время все узнаю. У нас там вообще-то вся команда сборная, так что... Да все нормально будет!
– Так хорошо, Валер, что мы с тобой сегодня встретились! – хлопнул я его по плечу. – Жаль, что мы редко видимся.
– Да ты бы хоть на репетиции заглядывал иногда, что ли...
– Нет, это для меня уже пройденный этап, извини... Подожди! Чуть не забыл спросить, а по сколько вы скидываетесь?
– А! Ерунда... по косарю с пары.
– Ого! Ничего себе ерунда... Многовато...
– Чего ж многовато! Как раз бутылка шампанского, ну там... конфеты, яблоки, орехи... Другие вон по пятере складываются, я знаю.
– Да, вообще-то ты прав... Конечно, все это ерунда! Главное, вместе Новый год встретим, здорово, да? Фильмы ужасов... Слушай, а он ничего, этот парень, про которого ты говоришь? Не будет он против?
– Ты телефон мой знаешь? Давай тогда записывай и завтра звони ближе к вечеру.
Глава 4
* * *
Сытые люди добрее, это всем давно известно. И после обеда, когда отец допивал чай а мама с обычным вздохом начала собирать посуду со стола, я вежливо предложил:
– Не надо, мам. Давай сегодня я помою, а ты лучше отдохни.
Но мамульку на мякине не проведешь.
– А-апять что-то вымазживать будешь, вымогатель?! Нет, уж лучше я сама! Обойдусь как-нибудь...
– Можно подумать, я часто вас прошу...
– Ладно, некогда мне переливать из пустого в порожнее! Говори сразу, чего и сколько... Ишь он, в обход решил подобраться! Отдых мне решил организовать! Весь в батю, хитромудрый.
– А я-то что... Я трогаю тебя, сижу? – проговорил отец, отводя глаза в сторону.
Ясно было, что он предпочел выбрать нейтральную позицию. Что ж, тем лучше.
– Мы там с ребятами собираемся... Ну, с тридцать первого на первое...
– Еще чего! С какими такими ребятами? Это я буду здесь всю ночь изводиться, думать, как бы с тобой чего не случилось? Нечего, нечего... Новый год – семейный праздник! – Даже ладонью по столу прихлопнула. – И все! И ни о чем таком больше речь не заводи!
– Семейный, семейный... Даже елку в этом году не купили, зажали! Что это будет за Новый год!
– О, господи! Дитятко малое... По елочке соскучился? Ну иди, выбери, еще не поздно. Заодно позвони в бюро добрых услуг, пригласи Дедушку Мороза, сделай заказ, чтобы он тебе подарочек привез. Машинку заводную... Но уж тогда встречать его выходи в коротких штанишках. Договорились? И в белых гольфиках.
– Все люди как люди, собираются вместе, ходят в гости... А тебя послушать, так надо всю жизнь дома киснуть.
– Люди побегут в колодец кидаться вниз головой – и мы за ними, значит?
– При чем здесь колодец-то? Колодец, колодец... Сказала бы сразу, что несчастную тыщу рублей для единственного сына жалко!
– Ты... щу?!
Но тут же она взяла себя в руки, молодец.
– Всего-навсего? Ну что ж... Витя! Дай своему несчастному сыну единственную тысячу ... Тьфу ты, пропасть! Наоборот: единственному – несчастные! У меня с вами уже скоро ум за разум зайдет!
– Откуда у меня? – все так же, не глядя, буркнул отец. – Сама же мне по рублю на обед отстегиваешь... Как школьнику.
Он сделал последний глоток, почему-то очень громкий, и быстренько-быстренько из кухни улизнул.
– А вот где вчера взял, там и сегодня поищи! – успела бросить ему вдогонку мама. – Или что, жалко родному ребенку?..
– Я ведь тебе объяснял уже, – отозвался он из комнаты, перекрикивая телевизор, – меня угостили!
– И вчера угостили, и в среду угостили, и в позапрошлую пятницу, и в позапозапрошлую... Не надо! Раньше я бы тебе еще кое-как поверила, а сейчас, когда она по двести, – не надо! И систему вашу я знаю достаточно, раз тебе поставили – и ты поставить должен...
Тут звонок раздался.
– Это ко мне, – сказал я. – Сережа Курилов. Вы уж потерпите, не ругайтесь, пока мы не уйдем.
Это был он, я не ошибся. Сережа во всем любит доскональность. Сказано ему прийти в пять – и вот он как штык. Я уж иногда задумываюсь: а может он немец? Надо, кстати, часы в прихожей подвести немного вперед...
– Заходи. Я сейчас, айн момент...
Так прямо и тянет с ним по-немецки поговорить, жалко, что не умею.
Я скоренько накинул куртку, нашел ключ от гаража, и мы вышли на улицу..
Клетку я искал долго, потому что все приходилось делать на ощупь, темень была, как в пещере, а фонарик я второпях забыл взять, возвращаться же – плохая примета. А лампочка горела одна на все гаражи , светилась еле-еле, но и за то спасибо, удивительно, как еще и ее не вывернули бомжи... Пока я рылся в каких-то пыльных тряпках и перекладывал с места на место коробки и прочие наши фамильные сокровища, Сережа делился со мной радостью. Все не мог поверить, что счастье улыбнулось именно ему. Со всеми подробностями рассказывал, вернее, вслух вспоминал, как им с отцом крупно повезло. Надо же! Купить за пятеру двух кенаров и канарейку! Раз в жизни такая удача случается! Им же цена – по двадцать пять за штуку! Теперь только надо их всех рассадить по отдельным клеткам, чтобы у каждого были свои собственные апартаменты.
– Ты представить себе не можешь, какие они ревнивые! Их и так-то вместе нельзя держать, двоих даже. А тут еще самочка! Да они горло готовы друг другу перегрызть!
– И перегрызли бы давно, – сказал я, – если б только зубы имели. На, держи, юннат... Еле откопал.
– Вот спасибо! Прям не знаю, как и благодарить! Айда ко мне, я тебе их покажу!
Не до пернатых мне было, но я принял его чистосердечное приглашение. В родных стенах его, пожалуй, легче будет уговорить... А что придется его уламывать, в том я был уверен. Сережа по характеру домосед.
Идти было недалеко, но по дороге он все же успел мне прочитать небольшую лекцию про канареек, а заодно и про Канарские острова, с указанием их широты и долготы.
Вот такой основательный парень Курилов.
Начиная с первого класса, я помню, все педагоги нас приучали на любой вопрос давать по возможности развернутый ответ. И все равно до сих пор почти из каждого приходится им чуть ли не клещами вытягивать по одному слову, особенно когда вызывают к доске. С места – еще куда ни шло...
А Сережа – другое дело. Он учителей привык с детства радовать. На каждом уроке при опросе тянет руку. Даже теперь, в восьмом классе, когда уже и самые закоренелые отличники сидят и смирно ждут, пока их не пригласят поделиться с окружающими накопленными знаниями.
Известно, те, кто отвечать не готов, мечтают всегда, чтобы вызвали кого угодно, только бы не их. Но в миллион раз сильнее они мечтают, чтобы вызвали Курилова, потому что есть тогда гарантия, что пол-урока можно жить и дышать спокойно, а то и полистать книжку, подзубрить на всякий случай то, что дома не успели даже разок прочесть.
Одного-единственного примера хватит, чтобы вы могли понять, как Сережа отвечает на уроке. Как-то на биологии Раиса Аркадьевна, первая наша учительница, попросила Сережу рассказать, что происходит с веществами при их нагревании и охлаждении. Причем надо было привести какие-нибудь примеры не только из учебника, но и из других источников. Скажем, я сам держал наготове историю о том, как треснувший дом стягивали железной полосой, сперва накалив ее докрасна, а потом остудив. Ну, в общем, у Льва Толстого рассказ такой есть.
Ну а у Сережи вся жизнь уже тогда была связана с зоологией. И он поведал о том, как пошел однажды зимой в магазин «Котоваськино», купил там себе рыбок, а именно: вуалехвостов, меченосцев и гуппи, как тащил их по страшному морозу домой в литровой банке, доверху налитой водой, как занес банку с холода на кухню, где было очень жарко, поставил ее, банку, на стол, а сам отлучился куда-то на несколько минут и, когда вернулся, увидел, что по клеенке разлилась лужа и вода стекает на пол, а в банке ее, воды то есть, убавилось наполовину, и рыбок там плавает почему-то не восемь, как было, а только две, и те кверху животами, остальные же таинственно исчезли. Он долго ломал голову над причиной такого явления, чуть мозги себе не вывихнул, был уже на грани этого, но, к счастью, в последнюю секунду к нему подошел его родной домашний кот по имени Феликс и стал тереться башкой о ногу Курилова. И когда Курилов нагнулся его погладить, то обратил внимание, что у Феликса обе передние лапы мокры по самый локоть, и вот интересно, Раиса Аркадьевна, почему это кошки, являясь животными сухопутными; так любят рыбу? Может, разгадка кроется в их далеком-далеком прошлом, когда их предки были какими-нибудь мелкими ящерами и, плескаясь в первобытных океанах, ловили себе на прокорм кистеперых рыб?.. Ах, вещества? Ну что... Вещества при нагревании расширяются, при охлаждении сжимаются, кто же этого не знает... А вот вода, когда становится льдом, почему-то, наоборот, расширяется, и если бутылку налить дополна и вынести в холодную погоду на балкон, то ее свободно может разорвать...
Да, много в природе загадок.
Глава 5
Куриловы пили чай. В большой комнате на раздвижном столе сверкала кофеварка , а вокруг, как цыплята около наседки, толпились вазочки со всякими вареньями и чуть поодаль – блюдо со здоровенным куском шербета, который всегда своим видом напоминал мне хозяйственное мыло. За всю свою жизнь я так ни разу и не решился попробовать, каков он на вкус. А у Куриловых это едва ли не главное лакомство. Я вообще заметил, что они совсем мало едят мяса, но все очень любят сладкое. Может, и Сережа такой умный и так хорошо учится как раз поэтому, ведь всем известно, что сахар – это питание в первую очередь для мозга...
Меня пригласили выпить чашечку за компанию, но я вежливо отказался и один ушел в ребячью комнату, где обитали сам Сережа, двое младших его братьев, сестренка, птички, рыбки, а также изредка и другая живность.
Тут стояли двухэтажные кровати, и вообще по размерам эта каморка походила на вагонное купе, но всегда, сколько помню, здесь умудрялись разместить еще и несколько аквариумов, клеток, ящичков, в которых вечно что-то шуршало и скреблось...
Под расшатанным, старым столом в коробках из-под обуви несколько раз поселялись хомячки, ежики... Но эти зверята как-то не приживались. От хомячков шел запах, особенно заметный в таком тесном помещении, к тому же на них постоянно пытался охотиться Феликс.
А ежики от избытка общения просто начинали хворать. Они ведь любят покой, тишину, а тут их просто затаскивали, и заласкивали, и рвали друг у друга из рук...
Я еще в детстве обратил внимание на одну вещь: к тем девчонкам или мальчишкам, которые ко всем льнут и готовы в лепешку расшибиться, лишь бы их приняли в игру и вообще водились с ними, дружили, – к ним всегда относятся прохладно, а иногда и в грош не ставят. На себе это испытал. А вот есть такие пацанята, совсем еще клопики, но уже страшно самостоятельные. Они в кучу не лезут, а держатся немного в стороне, но с достоинством держатся, а не так, как бывает от страха или из слабости.
Сидит такой микроб в углу двора где-нибудь и занимается неважно чем, может, и совсем уж пустяковой чепухой, например гвозди кирпичом в асфальт забивает и обратно вытаскивает, но делает он это с таким важным видом, что все к нему волей-неволей тянутся... Он этого и не хочет, не добивается нарочно, а все именно тем и кончается, что ребята липнут к нему, как железные опилки к магниту.
Тут есть какая-то особенность. Должно быть, людей привлекает все мало-мальски таинственное. Скажем, кошек, собак, других животных кто любит, кто нет... Но ежиков, заметил я, все поголовно любят. Они и образ жизни ночной избрали, и на глаза стараются никому не попадаться, и в клубок сворачиваются, фыркают, иголки выставляют, если к ним пристают даже и с нежностями... А их все равно любят, и вовсе не потому, что они якобы какую-то пользу там приносят, мышей ловят и других вредоносных грызунов... Просто их любят и не задумываются – почему да почему... Так и надо, наверное, любить.
* * *
Вошел Сережа, раскрасневшийся и слегка вспотевший.
– Ну что, посмотрим канареечек?
– Конечно, а то я уж весь извелся от нетерпения.
Он осторожно снял с гвоздя, вбитого в стену, обернутую куском темной материи клетку и принялся ее раскутывать, объясняя мне:
– Это я яим устроил ночь. Иначе они убьют друг друга... Так и бросаются в драку.
Хищный Феликс, который лежал своим теплым брюхом на моих коленях, перестал мурлыкать и соскочил на пол. Подбежал к хозяину, задрал полосатую голову с седыми усами и хрипло, взволнованно мяукнул.
– Иди, иди! Хищник кровожадный! – отодвинул его ногой Курилов. – Ишь, хвостом задергал!
Я поднялся с расхлябанного стула, где мы с котом коротали время, и подошел поближе, чтобы лучше разглядеть новоселов, которые почему-то притихли и нрава своего буйного не выказывали.
– Ну как? – гордо сказал Курилов, как будто он сам их из соски вскормил. – Правда хороши?
Сказать по совести, вид у пташек был неважнецкий. Невозможно было даже отличить, кто из них кенар, а кто – канарейка. Вся троица выглядела так, словно их долго-долго крутили в барабане для продажи лотерейных билетов.
Зато от Сережи прямо сияние исходило.
– Как сказать... У них ведь главное – не внешность, – нашел я нужные слова. – Это же не павлины, правда?
– Ну и хватит на первый раз, – решил Курилов. – Отойди подальше. А то они пугаются, когда на них вот так вот, в упор смотрят, да еще пристально... Особенно незнакомые люди... Нервничать начинают, боятся, должно быть, что их съедят.
– Скажи им, пусть не волнуются. Не в моем они вкусе... Это вон ему в самый раз...
Феликс стоял на задних лапах, опершись передними о ножку стола. Глаза его выражали одновременно муку и надежду.
Сережа бережно повесил клетку на место, взял кота за шкирку, выкинул в большую комнату и плотно притворил дверь.
– Зря ты с ним так, – пожалел я Феликса. Больно уж тяжело и гулко он шлепнулся на пол. – Все-таки старый друг лучше новых двух. Или даже трех...
– Ничего, потом помиримся. Главное, чтобы он сразу усек, здесь ему ничего не светит.
Он прилег с мечтательным видом на одну из нижних коек и заложил руки за голову.
– Погоди, еще послушаешь, как они у меня петь будут... Только нужно клетки повесить так, чтобы они друг друга не видели, а только слышать могли. Они тогда обязательно соревнование устроят, кто кого перепоет... А еще я раз на птичьем рынке слышал, как один малый рассказывал: стоит ему на гитаре один аккорд взять, как его кенар сразу подсвистывать начинает. Причем сразу берет правильную ноту. Представляешь, какие они музыкальные!
– Профессионалы, – сказал я. – Что ты!
– Представляешь, тот на гитаре «фламенко» и кенар вслед за ним!
Сережа приподнялся на локте, вытянул губы, как для поцелуя, и начал ласково насвистывать какую-то мелодию. Должно быть, хотел подбодрить своих новых подопечных. Фальшивил он при этом ужасно, художественного свиста не получалось, и птички, видимо, поняв, что никогда с Куриловым не споются, окончательно поникли и выглядели совершенно растерянными и подавленными.
– Сереж, а цыпляток они выведут?
– Конечно! Только не цыплят. Цыплят выводят куры, – пояснил он, как всегда, нравоучительно.
– А эти? Канарейчиков? Кенаряток?
– Ну... просто птенцов... Выведут, куда они денутся. Вот подожди, я и тебе дам птенчика. Обязательно, ты не сомневайся! Из первого же выводка...
– Нужен мне очень твой птенчик! – отказался я от роскошного подарка. Хватит с меня и Чифа, чижика моего... Привыкай к ним, потом отвыкай... – Не хочется тебя обижать, но канарейки – это мещанство. Еще Маяковский, кажется, где-то говорил...
– Но как же... Я же должен тебя отблагодарить за клетку...
– Да ерунда эта клетка! Считай, что я тебе ее подарил. Все равно в гараже без толку валялась.
Я в последний раз все молниеносно взвесил, прикинул и решил: была не была!
– А вот если ты мне друг, то лучше в одном деле помоги...
* * *
Мороз был несильный, градусов пять-шесть, не больше, но Сережа, как только мы вышли на улицу, сразу опустил уши на шапке. Он так себя уютнее чувствует, только немного хуже слышит, поэтому с ним надо громче разговаривать, вот и все. Но как бы ты ни орал, он все равно то и дело переспрашивает, чтобы удостовериться, правильно ли все понял. Разговаривать с ним тогда – сплошное удовольствие.
Шел снег, и даже немного мело, ветер дул навстречу, и я чувствовал, как снежинки испаряются, не успевая коснуться моего лица. Вверху, под самыми фонарями, в ярком свете было хорошо видно, как густо, косо летят белые большие хлопья, как спешат они скорей упасть на землю, прильнуть к ней и успокоиться до самой весны или хоть до ближайшей отпели...
– Дак это что у тебя, первая любовь, а? – все допытывался Курилов. – Да? Тогда я не понимаю, чего ты волнуешься, – кричал он, отворачиваясь от ветра. Слава богу, прохожих на улице не было видно. – Первая любовь никогда ни к чему серьезному не приводит! А раз так – значит, нечего и волноваться!
Тут не с чем было спорить. Я на своем опыте убедился, что первая любовь ничем путным не кончается.
– Первая любовь практически никогда не заканчивается браком, – развивал тему Сережа. – Я на днях видел передачу по телику... Там один психолог выступал. Проблемы молодежи обсуждал...
– Да? А я думал, что ты, кроме как «В мире животных», ничего и не смотришь.
Пришлось его прервать, мы уже подходили к Викиному дому.
– Значит так, Сереж, – сказал я как мог проникновенно. – Еще раз прошу, чтоб ты не забыл. Если она сама откроет, скажешь, один человек ее ждет у подъезда – и все, хорошо? Только сразу не говори, что это я, ладно? Даже если будет спрашивать. В крайнем случае намекни, что, дескать, насчет встречи Нового года... Но только я тебя прошу, ничего лишнего, ясно? Не увлекайся...
– А если предки?
– Ну попросишь ее позвать! Скажешь, что... Ну что-нибудь на месте придумаешь.
– Неудобно как-то это все... – вдруг замялся Курилов. – Как-то неловко...
Ну это для меня неожиданностью не было, это я предвидел. Нетушки Сереженька! Теперь уж ты никуда не денешься, раз мне удалось тебя сюда привести...
– Ерунда! Ничего страшного, вот увидишь! Она ведь тебе не нравится? Нет! Подлянки ты ей никакой не делал? Тоже нет! А когда к девчонке ничего не испытываешь, с ней разговаривать очень легко, вот увидишь...
– Может, давай послезавтра в школе, а?..
– Двигай, двигай! – подтолкнул я его. – Первый подъезд, четвертый этаж...
– Да помню я...
– Тогда – вперед! Вызовешь – и свободен, топай нах хаус канареек своих укладывать баиньки...
Он тяжело вздохнул и начал отряхиваться от снега. Вяло так, чтобы время потянуть. И завел было опять:
– Как-то все это...
– Знаешь что, Курилов, раньше надо было думать! Дома, понял? Привел меня сюда, а теперь начинаешь ломаться, как пицца по акции И потом, ведь ты мне пообещал! Ведь обещал?
Он потопал ногами, обивая ботинки, и молча шагнул к подъезду.
По плану я должен был ждать во дворе, но немного погодя я пошел за Сережей. Чтобы уж до конца быть уверенным...
И вот я стою у пыльной батареи, от которой волнами струится тепло, и прислушиваюсь, как мой друг поднимается по лестнице: третий этаж... четвертый... Звонок... Так, дверь открывается... Говорят... Слов не разобрать, но... Она! Ее голос... Вот она...
Вот она стоит, придерживая дверь... В домашнем платьице... А может, в халатике, в шлепанцах... А может, в джинсах и свитере? И еще в какой-нибудь жилетке? В чем она ходит дома?..
Одной рукой придерживает дверь, а другой – отводит челку со лба... Соломенную челочку со светлого, ясного лба...
Грубое слово какое – лоб! Это потому что говорят: «Такой лоб – два метра без малого! Такому лбу только грузчиком работать!» Лоб – в смысле верзила. И вот у Вики лоб, так странно, если вдуматься... И она отводит рукой челочку – это ее жест...
И поднимает брови. Они темные, гораздо темнее волос... И округляются, шире открываются ее глаза... Какие? Вот елки-палки! А ведь я даже толком не разглядел, какие они у нее... При дневном свете вроде бы голубые, при электрическом – похоже, сиреневые... Я вот где-то встречал выражение: фиалковые глаза. Вот, может быть, у Вики такие.
Но это не точно. Потому что, во-первых, я никогда не видел их вблизи, лицом к лицу мы с Викой не встречались еще... Пока не встречались.
И еще – я в жизни своей фиалок не видел. Ни одной. Знаю только, что есть такие цветы. Но это так, понаслышке.
Я думаю, они похожи на подснежники. Но вообще-то не уверен. Hет, лучше я возьму свои слова обратно. Насчет фиалковых глаз, я имею в виду.
Вообще, здесь нужно быть поосторожнее, я хочу сказать – со словами. Коварная это вещь, всегда об этом приходится напоминать самому себе. А не то можно и вляпаться. Пусть и незаметно от окружающих, но все равно стыдно и неприятно.
Например, захотелось человеку сочинить стихотворение. Ну просто решил попробовать. Думал-думал, мучился-мучился, наконец выжал две строчки:
– Ах, глаза! Ах, глаза!
А в глазах – бирюза!
Записал, и так ему в тот же миг стало противно и совестно, хоть из окна вниз головой бросайся. Потому что если уж ты не знаешь, что такое настоящие стихи, то надо ведь знать, что говоришь. А человек не знал, что такое бирюза. Ну не попадалась она ему под руку. И получилась фальшь такая, что по спине мороз... Фальшь – это же самое... самое отвратное. И прячется она всего чаще, по-моему, в словах, если неправильно их выбираешь... А еще хуже, когда она в мысли просачивается. В жизни ведь вообще полно фальши. К ней часто так привыкают, что уже и не распознают, принюхиваются, можно сказать, принимают как должное и сами заражаются ею, не замечая того, и уж тогда не могут без нее обходиться...
Однажды я по недоразумению попал на детский мультфильм. Ну что это такое – все знают. Я немного опоздал и в зал вошел, когда уже сеанс начался. Я стоял у стены и ждал, пока глаза привыкнут к темноте, чтобы потом найти себе место. Но посмотрел на экран пару минут – и на выход. Хрень эту смотреть? Нет уж, спасибо! Пусть уж лучше мой билет пропадает. Но видели бы вы, сколько народу сидело в зале – яблоку негде было упасть! Вот и представьте: шесть сеансов в день, и картина эта по две недели в восьми кинотеатрах прокручивалась – это сколько же человек с ее помощью подзарядилось фальшью только в нашем городе? Прикиньте – и вам жутко станет.
Да если бы только это... А кто может сказать, что никогда в себе самом не обнаруживал следов этой гнили? Я не могу...
– Гок! Гок! Гок! – загудела лестница.
Спускался Курилов резво, не так, как поднимался.
Но лицо у него было какое-то... Короче, не предвещало ничего доброго.
– Ну как? – спросил я, когда мы оказались на свежем воздухе. – Выйдет она?
– Нет! – отрезал он сердито.
– А почему?
Что ж я это в общем предчувствовал, этого и ждал...
– Потому что Новый год – семейный праздник!
Здравствуйте пожалуйста! Или они сговорились? Второй раз уже нынче слышу эту избитую фразу.
– Это она сама так сказала?
– Нет, это я придумал! Конечно, сама... И еще добавила: посредники нам не нужны!
И не произнес больше ни слова до самого своего дома, только прибавлял шагу всякий раз, когда я пытался с ним заговорить. Прежде я сроду не замечал за ним такой обидчивости... Надо же, как одно-единственное слово может подействовать на человека!
Но попрощались мы с ним все-таки за руку. . И я был этому рад. Как-никак Сережа – мой лучший друг, хоть он и не от мира сего, как думают все и как я сам подозревал до этого вечера...
Много-много лет назад мы всем семейством ездили кататься на лыжах за город. Конечно, не каждый выходной, но раз пять-шесть за зиму выбирались, когда погода позволяла. Мы выходили из электрички и углублялись на несколько километров в лес. Там отец разводил маленький костерок, мы нанизывали на прутья жирную эстонскую колбасу и жарили шашлыки. В снежки играли, баловались... Время было веселое хорошее, можете мне поверить.
Летом рыбу удили. Первая рыбешка, которую мне удалось подсечь и вытянуть из Оби, оказалась карасем, совсем, правда, крошечным, сантиметров десять в нем всего и было-то. По-хорошему, его бы следовало отпустить, но я не мог с ним расстаться. Кроме того, надо ведь было похвастаться перед товарищами во дворе, а они бы мне не поверили, кабы я не предъявил вещественного доказательства. Так что я эту рыбку дня два таскал в кармане, прежде чем отдал Феликсу а уж тот сожрал ее в момент.
Никогда потом я так не радовался добыче, но все равно рыбалку с отцом ни на что другое не променял бы. И жаль, что все это кончилось.
В одно лето у отца было страшно много работы, они разрабатывали и готовили к сдаче проект, приходилось много времени проводить с заказчиками, и на развлечения его, как говорил отец, не оставалось. Домой он стал приходить позже обычного и выходные дни проводил тоже на работе. Это все нужно было для дела: легче найти общий язык с кем-то там...
Но за ужином собирались мы по-прежнему все вместе и мечтали, как наступит зима, выпадет снег, мы смажем лыжи, возьмем рюкзаки, сядем в электричку и...
Обсуждали все до мельчайших подробностей, решали даже, что будем наливать в термос, кофе или чай.
А когда зима наконец пришла, то ничего не изменилось. Разве только то, что вечерами мы стали говорить не о лыжах, а о том, что вот когда настанет лето, мы будем брать палатку, надувные матрацы, удочки, котелок и все свободное время проводить где-нибудь на природе, подальше от нашего закопченного города. Рассказывал отец, что есть в нашей области такая речка – Иня... Чистая, красивая, и рыба там прямо на голый крючок клюет.
Он доставал тогда пластиковый ящик со своими снастями и показывал нам, как нужно правильно привязывать крючки, какой длины поводки делать, и учил многим другим хитростям и премудростям. А с мамой, помню, они даже однажды поссорились, никак не могли договориться, что нашей семье нужнее, резиновая лодка или угловой диван . Мама победила...
Мама же, переделав все дела, любит забраться с ногами на мой диван, включить бра и почитать книжку. Сентиментальное что-нибудь. Что-нибудь про несчастную женскую судьбу, но желательно, чтобы с хорошим концом.
Было время – я тогда еще в детский сад ходил – они любили читать вдвоем одну книжку. Мама всегда обгоняла отца, ей хотелось перевернуть страницу, и она все спрашивала: «Ну, дочитал? Дочитал?..» А он нервничал... должно быть, потому и завязали они с этим делом. Теперь они если что и делают сообща, так это переругиваются. В основном из-за того, каким отец пришел с работы перед выходными. Он и правда стал частенько поддавать... Нет, все это понятно, что он объясняет: и работа нервная, с людьми, и целыми днями на холоде или в сырости и так далее и тому подобное...
Придет, поест, сядет у телевизора и смотрит все подряд, пока не уснет в кресле. И так всю зиму, до апреля месяца. С наступлением тепла – дача.
Но сейчас зима. И телевизор, и диван, где мама читает свои слезоточивые романы, – все это находится в комнате, где я официально живу, то есть сплю, когда родители уходят к себе.
Таким образом, мое излюбленное место – это кухня.
* * *
Глава 6
– Где тебя только черти носят? – спросила мама. – Отцу лучше на глаза не показывайся. Пока мы с ним в гараж ходили тебя искать, «Динамо» две шайбы забросило, а он, бедный, этого не видел. Он тебе кости переломает. Ужинать будешь?
– Чайку если... – попросил я. – Покрепче... Больше ничего не хочу, не беспокойся, пожалуйста.
– А-апять будет всю ночь сидеть как сыч, электричество жечь! Зарплаты уже не хватает за свет платить!
– Я уроки буду делать...
– За все полугодие? Смотри не переутомись, отличник. Тебе какого?
– Если можно, черного...
– А цейлонского не хочешь? А то еще бывает китайский... Вот учись лучше, кончай школу с медалью, институт международных отношений с красным дипломом, пошлют тебя на Цейлон – хоть опейся там индийского чаю... Сколько ложек сыпать?
– Да я могу и сам вообще-то...
– Ну да, сам! Чуть отвернешься – он уже полпачки вбухал! Вот начнешь деньги зарабатывать, тогда заваривай сам.
– Можно подумать, что я отказываюсь... Забыла, как летом меня с доставки пиццы поперли?
– И правильно сделали, что не взяли тебя. У них глаз наметанный, поняли, кто к ним пришел... Они уж видали таких молодцов: заказы в ближайшую урну – и на велосипедные покатушки! Месяц поработаешь, а им потом целый год с жалобами разбираться. Бутерброд будешь? С маслицем?
– С каким?
– С бутербродным, конечно, с каким же еще... Ну, чего косоротишься? Вот окончишь институт международных отношений, направят тебя в Голландию, Данию...
– Кто бы меня еще туда принял...
– А вот учись хорошо, не будь инертным...
– Ага... Мать – бухгалтер, отец – прораб.
– Ну и что? Большинство великих людей вышли из низов, а мы еще и не самые низы... Слава богу... Ну в какую чашку наливать-то? Опять в эту, здоровенную?
– Мама! Ну иди, иди! Дай уж хоть это я сам сделаю! Что ты меня все опекаешь!
– Гонишь родную мать? Вот она, сыновня благодарность. Ладно, спокойной ночи... Будешь спать ложиться – выключи свет, не забудь. Чайник-то небось опять кипятить будешь? Так уж смотри. Среди недели уж ладно, а на выходные неохота...
Наконец-то один!
Свет я выключил, по радио передавали какой-то симфонический концерт, чай на столе, тепло, уютно... Теперь можно и положение свое обдумать.
Итак, думал я, дано: Вика разговаривала с Борщевым, стало быть она теперь знает, что... ну да ладно.
Курилову она сказала, что мы не нуждаемся в своднях... В своднях – значит, и живоглота этого имела в виду, Борщева?
Постойте, постойте... МЫ не нуждаемся! Это уже кое-что!
Это может означать: она и я – МЫ...
Допустим: Борщев правильно передал мне ее слова...
Доказать самому себе: все идет нормально, пускай с небольшими огрехами, но в общем – так, как я задумал...
В конце концов, как мой дедуля, мамин отец, любит повторять: «дюже хорошо – тоже нехорошо».
Да, но ведь Сережа ей так и не сказал, что это я прогуливаюсь внизу, ее поджидаю... И хотя я точно знал, что она ни с кем не ходит, – ну, по крайней мере, ни с кем из нашей школы, – может быть, она подумала о другом парне? Как тогда понимать ее слова о своднях?
Нет, надо мне и в самом деле отбросить все эти дурацкие колебания, подойти к ней и объясниться напрямую! Вот в понедельник, послезавтра, прямо в школе... И приглашу в компанию. Подумаешь, семейный праздник. Сережа – это одно, а при личном контакте все может обернуться иначе.
А что касается денег...
И только я об этом подумал, как зажегся свет и вошла мама.
– Ты что это в темноте сидишь? Экономишь? Или обиделся?
– Темнота – друг молодежи...
– Правда, не обиделся? – она взяла мою голову в руки, как арбуз какой-нибудь, и повернула так, чтобы я смотрел ей прямо в глаза:
– Нет?
– А за что?
– Ну мало ли... Вот елку тебе не купили...
– Да ерунда эти елки. Что я, в самом деле маленький? Перебьемся...
Она отпустила меня, налила себе чаю и села напротив.
– Что это ты говорил про какую-то компанию, про ребят каких-то?.. – спросила она как бы рассеянно.
– А... ничего.
– Что хоть за друзья-то? Я их когда-нибудь видела?
– Да там... Из театрального кружка ребята. То есть они не с нашего класса, конечно. Нормальные... Вряд ли ты их видела.
– И где же вы собираетесь отдохнуть от взрослых? По какому адресу? Или что, явка засекречена? Ну чего молчишь?
– Там, в одном месте... Я и сам еще толком не знаю.
– Узнаешь – скажешь. И еще одно условие: обещай, что вина там пить не будешь.
– Конечно, не буду! Да там и не будет ничего, кроме шампанского!
– Я тебе еще раз повторяю: ни-ка-ко-го вина!
– Ну, мамочка; ну что ты! Шампанское... Его же и дети пьют, это же все равно что лимонад!
– Не видала я что-то таких детей... И ты мне зубы не заговаривай! Обещаешь или нет?
Вот вы скажете: подумаешь, важность какая! Ну пообещай, небось язык не отсохнет. А сделать можно все по-своему.
Ан нет! У нас такие странные отношения сложились, если уж пообещали что-то один другому, то выполняем обязательно, и мама, и я... Отец тоже старается поменьше обещаний давать.
* * *