1. Возвращение
Железнодорожная станция встретила Леру вязким, почти душным зноем, густо настоявшимся в воздухе, как давно забытое варенье в погребе. Часы над перроном отсчитывали томные удары полудня, стрелки будто тонули в раскалённом мареве. Пахло горячей пылью, металлом и чем-то приторным — то ли липовым цветом, то ли запахом старых газет. Людей почти не было: одинокий старик с газетой и пара шумных туристов с рюкзаками, пахнущими новым нейлоном и ожиданием.
Она сошла с вагона, придерживая ремень тяжёлой сумки, и сразу почувствовала, как жара обвила её лодыжки, словно вода. Воздух будто слипался — густой, липкий, чуть солёный. Вот оно, лето.
Прибрежный посёлок, где она не была с девяти лет, лежал перед нею, словно забытая картина. Всё было так же, и одновременно — совершенно иначе. Песчаная дорога, по которой они с Артёмом когда-то гоняли на велосипедах, теперь казалась уже, как будто посёлок за эти годы сжался, съёжился от времени. Знакомые заборы — теперь облупленные, с проржавевшими гвоздями, а над ними — ветви акаций и жасмина, разросшиеся вольготно и как-то неряшливо, по-летнему вольно.
Дом бабушки стоял под всё той же черёмухой, её тень дрожала на старом крыльце, которое скрипело, словно приветствовало. Белая краска на стенах облупилась, будто шелушилась кожа после обгоревшего солнца. Внутри пахло тем же, что и в детстве, но теперь запах воспринимался иначе: не уютом, а воспоминанием об уюте. Сырость, старая бумага, сушёная мята. Лера прошлась ладонью по пыльному подоконнику, оставив на стекле размытый след — как эхо того времени, когда она рисовала здесь каждое утро. Тогда — море, чайки, и обязательно он.
Артём.
Слово выплыло в памяти, будто обломок с глубины. Веснушки. Вихор на затылке. Загорелые ладони и громкий, слишком громкий смех. Он был её другом, её летом, её всем. Они пропадали с утра до ночи, играя, болтая, споря. Вишнёвый сок на губах. Пыль на коленках. Их связывала не клятва, не обещание — только то незримое, что связывает детей: искренность, которую не объяснить взрослым. А потом всё оборвалось.
Прошло девять лет. Лера уехала в город, Артём исчез. Не просто уехал — будто стерся. Его дом теперь пустовал, облезшие ставни хлопали от ветра, словно глаза, что не хотели смотреть. Соседи говорили, что его семья уехала внезапно. Больше никто не вспоминал. Имя его — как будто вымарали из песка, из памяти, из воздуха.
Лера смотрела на этот дом, как на фотографию, наполовину сожжённую. В ней просыпалось чувство, странное и тревожное — не просто ностальгия, а тревога. Будто что-то осталось незавершённым, нерассказанным, недосказанным.
Она распаковала вещи в своей старой комнате — всё ещё с цветастыми обоями, с пожелтевшими фотографиями на стенах. Здесь, в этом тихом, оторванном от времени месте, она собиралась рисовать. В её руках снова ожили кисти, бумага снова потянулась к воде. Но теперь она чувствовала: это будет не просто акварель — это будет разговор с прошлым.
В первый вечер она вышла на берег. Солнце тонуло в море, оставляя за собой кроваво-оранжевый след. Ветер касался кожи, как тогда, — только теперь в нём слышалась тишина. Не звуки — именно тишина. Та самая, которая наступает после чего-то важного. Или перед.
Она закрыла глаза.
И услышала, как где-то в памяти хрустнула ветка. Будто кто-то встал с качели и пошёл прочь. Навсегда.
Утро началось с шума. Сквозь приоткрытое окно влетали крики чаек, словно кто-то рассердился на сам воздух. Лера не сразу поняла, где находится — постель скрипела, простыни пахли солнцем и крахмалом, как в детстве. Окно было распахнуто в сад, где ветер лениво шевелил малину и крапиву.
Она встала босиком, чувствуя под ногами шершавый деревянный пол. На кухне — всё на своих местах. Кружки, как и прежде, стояли в углу — с цветами и с отколотыми краями. Закипел чайник, запел — и замолк, словно спугнул сам себя. Она наливала чай, глядя на старую скатерть, как на карту — искала знакомые пятна, как ориентиры времени.
В сарай она пошла во второй половине дня — как будто интуиция тянула её туда. Всё было покрыто паутиной и запахом стружки. Прежде здесь хранились лопаты, коньки, старые баночки с гвоздями. Но её взгляд зацепился за деревянный ящик в углу, заваленный стопкой тряпья.
Ящик был пуст — почти. На самом дне лежала коробка из-под обуви, потрескавшаяся, с выцветшей наклейкой. Лера подняла её, сдула пыль. Внутри — исписанные листы, детские рисунки, вклеенные фотографии. И кассета.
На обложке кто-то коряво написал фломастером: «Лето 2014». Сердце Леры отозвалось резким толчком. Она села прямо на пол, аккуратно перебирав бумаги, как будто боялась порвать воздух между строк.
Среди листов — знакомый почерк. Её собственный, только неровный, детский. А рядом — другой. Более мелкий, торопливый, с нажимом. Артём. Она узнала.
Рисунок: качели и дом. И подпись. «Я не упал». Вторая — море и лодка, плывущая к горизонту. «Он сказал не говорить».
Что это было?
Лера прижала пальцы к губам. Внутри было холодно. В сарае, где когда-то пахло смолой и теплом, теперь жила только тень. И правда, которую кто-то закопал среди банок с краской и забыл.
Она взяла кассету. В доме ещё был старый магнитофон. И завтра — она послушает.
Но сегодня — она рисовала. Море. Солнечные блики. И тень мальчика на песке. Без лица. Без имени. Но с веснушками. Сердце стучало — ровно, как волны о берег. Июль начался по-настоящему.