Насквозь

— Ты ж моя...Ты ж мой хорошая...— умилялась я, играясь с бойкой бордер-колли, прыгающей к моим коленям и виляющей хвостом.

Прикрыв за собой дверь, я оставила обувь стоять на полу, повесила плюшевую куртку на вешалку и присела на ковре.

— Ты такая хорошая, — улыбалась я и гладила питомца по голове, пока он ласкался на моих спортивках и лизал мои руки. — Не то, что твоя хозяйка...

В квартире Мадины было очень душно. То ли в их доме так хорошо топили батареи, то ли она беспрерывно пользовалась камином. Помимо этого, в её квартире преобладал малиновый цвет: в него были выкрашены почти все стены.

Бежевые полы были скользкими, словно их кто-то тщательно натёр растительным маслом, так что я сразу приметила себе такое увлечение как кататься по полу.

— Так, ну и с чего мне начать собирать вещи твоей противной хозяйке? — баловалась я, ласково щекоча собаку по чёрненькому носику. — А?

Квартира её была больше похожа на современную студию. Межкомнатных дверей здесь не было: их замещали белые изогнутые арки, простилающиеся над головой.

Комната была всего одна и совмещённая с кухней, у окна стоял угловой диванчик цвета яркой фуксии, на нём лежали две чёрные подушки.

Напротив дивана находилась подсвеченная розовым цветом барная стойка, а справа от неё - кровать с полкой, на которой лежал жёлтенький фотоаппарат. До этого я слышала о Мадине, что она занимается фотографиями.

Хозяйничать здесь, как в загородном доме в ту ночь я явно не собиралась: всё-таки, чужое есть чужое.

Такая вещь, как вымыть руки здесь сделалась для меня настоящим квестом. Всё потому, что вместо обычного, привычного мне крана у Мадины был сенсорный смеситель, и я не могла понять, какого чёрта у него нет переключателя.

Я испугалась и заорала, когда случайно задела его рукой и вода резко подалась. Потом опять стукнула по нему, и вода перекрылась. Так я и поняла принцип его действия. Нужно было всего лишь дотронуться рукой.

Когда я наконец разобралась с краном, то вспомнила, что хорошо было бы сейчас собрать ей одежду. Раскрыв дверцы шкафа, я стала выкладывать в сумку всё, что попадалось глазу: начиная домашними футболками с изображениями драконов и заканчивая тёплыми свитерами. Запихала всё.

Закрыв сумку, я ещё раз взглянула на фотоаппарат, выглядывающий из-за книг на высокой полочке в конце комнаты. Она была фотографом...
Нужно и его отвезти.
Не знаю, что она будет им фотографировать, живя в белых стенах, но пусть он подействует на неё утешительно.

Полка висела довольно высоко, и с моим ростом чуть выше среднего до фотика было трудно дотянуться. Я уцепилась за его шнурок двумя ногтями и потянула к себе, и за ним на пол полетела какая-то толстая книжка.

«Что это...»

На полу лежал толстющий блокнот с твёрдой тёмно-синей обложкой и пожелтевшими от старины страницами. Из него торчали какие-то сложенные вдвое выписки, какие-то записульки.

Любопытство взяло надо мной верх, и я открыла книжку. На первой странице, в правом верхнем углу, была записана дата:

«21 января, 2015 год»

И тогда мне всё стало ясно. Я держу в руках её личный дневник. Дневник её жизни...Его тоже нужно будет отвезти ей, чтобы она продолжала писать.

Её почерк поразил меня своей красотой. Буквы были тонкими, маленькими и аристократичными, таким настоящие писатели пишут. На первой странице было выведено чёрными чернилами:

«Я прожила ещё один день. Сегодня мне звонила Севиль, и, представляешь, она сообщила мне приятную вещь. Она сказала, что скоро я смогу вернуться к повседневности. Но даже при таком раскладе я буду регулярно наблюдаться у врача и профилактировать заболевание, потому что оно не лечится полностью. Ещё с пару месяцев я побуду здесь, попринимаю антипсихотики, а потом мне светит выписка. Я всегда верила, что однажды смогу победить свою тюрьму. Она ведь только в моей голове.»

Я захлопнула дневник, съеденная совестью. Это, должно быть, то, что никому знать не положено. Она писала здесь всю свою жизнь, начиная с шестнадцати лет, и кто я такая, чтобы залезть и прочитать всё? Нет. Нельзя так. Я запихнула его в сумку и застегнула её.

                                           ***

Мадина очень любила искусство фотографии. Об этом говорили яркие, живописные картины на стенах, по три штуки на каждой. Какие-то радужные портреты, сложные геометрические изображения. И всё так ярко, так красочно. Интересно, сколько стоят такие картины. Должно быть, платила она за них дорого.

Кстати, у кровати, на стене, висела ленточка фотографий музыкального объединения "DEAD BLONDE": видимо, она очень любит эту группу.

В последний раз проходя по квартире Мадины перед уездом, я не могла отделаться от одной мысли, которая рвала мне сердце. Мысль о том, что эта квартира отныне навсегда останется пустой, и Мадина больше не окажется здесь.

Возможно, её продадут, и тогда здесь поселится какая-нибудь милая парочка, которая будет обниматься у этого окна летними вечерами и весело кормить друг друга нутеллой на этой барной стойке.

Или сюда заедет какая-нибудь юная студентка с горячим сердцем и обклеит всю стену корейскими музыкальными группами, а обои раскрасит во все цвета радуги.

Или какая-нибудь пожилая бабушка обвесит эти стены старомодными коврами, на которых пыли столько, что покроешься ею, как кожурой, когда встряхнёшь.

А возможно, она так и останется пустовать. Домашние духи больше никогда не уловят здесь её энергию, аромат её парфюма больше не пронесётся по прихожей. Дверь никогда не откроется, чайник не включится, полы не помоются. И соседи больше не будут жаловаться на её концерты мёртвого блонда по ночам.

Когда-то то же самое случится и с моей квартирой, правда? А пока этого не случилось, стоит понять, что в этой жизни не поздно ничего, а сама жизнь...Она стоит бесконечно много.

— Бедненькая, — сжалась я, напоследок взглянув на собаку, остающуюся здесь навсегда. Не знаю, кого мне в этой ситуации жаль: её или её хозяйку, которая больше не увидится с ней. Я вдруг задумалась о том, что сейчас я являюсь её последней надеждой. Если я захлопну дверь снаружи, судьба животного будет ужасна. О ней попросту некому будет заботиться, и она погибнет.

Она смотрела на меня глазами, полными слёз, и жалостно склоняла голову к моим кроссовкам, словно они были единственной вещью в этом мире. Стоило мне попятиться к двери - она бежала за мной, и слёзы текли из её глаз. И уже почти текли из моих.

— Нет, — сказала я и сделала глубокий вдох-выдох, чуть ли не плача, — Я тебя здесь не оставлю. Идём-ка со мной.

Я раскрыла дверь очень широко, взяла сумку и вышла в подъезд. Собака махом выбежала за мной, и я взяла её на руки.

***

— А когда я подошла к окну поближе, то увидела на нём целый рой диких пчёл, — сказала Мадина, сидя под одеялом на больничной койке. — Они громко плакали, потому что не хотели расставаться со мной, и тогда я заплакала тоже.

Я сидела рядом, держала на руках её сумку с вещами, которую только что привезла ей, и хлопала глазами, не понимая ни слова. Сначала я подумала, может, она шутит или прикалывается, но, когда не увидела на её лице улыбки, очумела.

— А! — воскликнула она. — Сегодня ночью ко мне приходила медсестра и пыталась поставить мне капельницу, но я набросилась на неё и отгрызла ей голову, и теперь вместо головы у неё равнобедренный треугольник. Вот это я опасная!

— Мадина...

— А?

— А ты не знаешь, какое число сегодня? — спросила я и уставилась на неё внимательно.

— Число? — она посмотрела по сторонам. — Двадцать седьмое, да, где-то?...

Я медленно покачала головой и ответила тихо:

— Нет, не двадцать седьмое...

Мадина умолкла и направила взгляд на стрелку на настенных часах. Я судорожно опустила свою руку на её для привлечения внимания и вымолвила:

— А месяц сейчас какой?

— Месяц? — повторила она, словно не понимала, о чём я с ней говорю.

— Месяц, — утвердила я и стала дожидаться ответа. На что Мадина убрала руку, помолчала с минуту, а потом - я офонарела - нервно рассмеялась.

— Месяц-то...Ну надо же так, а я совсем не помню, какой же у нас месяц...

— Как меня зовут? — я заглянула в её глаза, полные грусти. — Ты помнишь, кто я такая?

— А-а-а-а-ай, да, — протянула она и вознесла оживлённый взгляд в потолок. — Я тебя помню.

С этими словами она тяжело положила руку мне на плечо и выдала такую несвязную ересь, что я не запомнила ни слова из сказанного, а лишь подняла брови и испуганно выдала:

— Ты что такое говоришь? Что с тобой?

— Со мной всё хорошо.

Глядя на неё во все глаза, я переставила сумку с вещами ей на колени и сказала:

— Ты просила привезти вещи. Вот они. А мне пора идти.

Как только я направилась к двери, она окликнула меня.

— Ева, — сказала она жалобно.

Я обернулась. Мадина сидела на кровати и смотрела на меня.

— Не уходи. Пожалуйста, останься, поговори со мной.

— О чём? — спросила я. — Разве нам есть о чём разговаривать?

Мадина кивнула.

— У тебя проблемы, Мадина, — сказала я, и мой голос задрожал. — Я ничем не могу помочь тебе, извини. — С этими словами я бросилась в коридор, сомкнув глаза и закрыв рот ладонью.

«Боже, ну почему я ничем не могу тебе помочь. Как же мне тебя жаль...»

***

Я стояла под тёмным козырьком, с которого стекали капельки дождя, и стучала кулаком по двери. Туман лежал над мокрой травой, как ледяной кристаллик, и делал воздух непрозрачным. Свежая прохлада гуляла по улице и попадала в гортань.

Из-за влажного воздуха мои волосы выглядели чуть поникшими. Мои каштановые волны были рассыпаны по плечам, а руки сделались ледяными от прохлады, которая одновременно бодрила и будоражила.

Дверь распахнулась, и на пороге обозначился Дима, весь в чёрном, как смерть, медицинских перчатках и маске - вау. Как опасно и мрачно. Почти так же, как в тот день, когда бил мне тату.

— Привет, солнце, — сказал он, скинул маску на подбородок и сделал шаг ко мне. Я шагнула к нему, и он обнял меня. Так осторожно, словно я была хрустальной вазой, которую ничего не стоило разбить. — Как ты? Как твои дела?

Мне стало прохладнее, когда его холодные руки обхватили мои плечи, но он обнимал меня так бережно, так по-родному, что мне не хотелось, чтобы это мгновение заканчивалось.

— Я только что была у Мадины, — взволнованно начала я, — Отвозила ей вещи.

Дима кивнул, глядя на меня с вниманием.

— Так...

— Я не знаю, с чего начать...— тут я беспомощно развела руками и уронила взгляд на землю. — Она на глазах сходит с ума. Её речи меня пугают, она бледная, как смерть, а синяки под глазами такие, словно совсем не спит ночью... Когда она начала говорить, я сразу заметила, что с ней что-то не то, и стала задавать ей банальные вопросы, но по ответам поняла, что она даже имени моего не помнит.

Дима помолчал с пару секунд, а затем сказал мне с предыханием:

— Если всё так страшно, боюсь, она там надолго.

Я кивнула, и из-за спины Димы вышла незнакомая девушка с пищевой плёнкой на руке, из-под которой виднелась какая-то латинская цитата. Она прошла мимо нас, спустилась по ступенькам и пошла к дороге со словами «Спасибо, Дмитрий, до свидания», а затем прыгнула в серую «Хонду» и была такова.
Дима стянул с рук перчатки, проводил её глазами и объявил:

— Ты, кстати, занята сегодня? У меня больше нет клиентов, поэтому я буду очень польщён, если ты останешься.

Эти слова подействовали на меня, как заклинание. В моменте я забыла про конспект по истории, неприготовленный пирог с черникой, незабранную с «Озона» посуду и все дела, которые обещала себе сделать.
Предложение провести вечер с Димой звучало как предложение провести вечер в раю, поэтому я согласилась без раздумий. Радости у Димы было не занимать.

— Надеюсь, ты не успеешь задохнуться запахом краски, пока я буду убирать её со стола, — сказал Дима, распахивая окно нараспашку, — У меня было четыре часа беспрерывной работы, и я сам был готов отбросить коньки. Здесь нужно срочно всё проветрить.

— Всё нормально, — ответила я, присаживаясь на маленький синий диванчик у стены. — Я утром вылила на себя пол флакона духов, так что ничего кроме своего аромата не чувствую. Ты, кстати, совсем не пользуешься светом. Почему?

— А зачем? — ответил он и протёр кушетку влажной салфеткой. — Считаю, что цветные подсветки и кольцевые лампы - хорошие его заменители. Вот, смотри, разве не красиво? — и он поднял с дивана маленький пультик, нажал на нём кнопку, и комната заполнилась красным. — Или вот ещё лучше. — комната запомнилась фиолетовым, а затем синим. — Какой тебе нравится?

— Синий, — ответила я, — Вот этот.

Пока Дима убирался на столе, я обратила внимание на полочку, стоявшую возле меня. На ней лежала колода карт, - такие же, какими пользуюсь я, — искусственный череп и связка ключей, а перегородкой ниже я заметила торчащий кусок белой ткани. Подметив его, я снова обернулась на Диму - он стоял у окна и сосредоточенно переливал краску из одной банки в другую.

Не сводя с него пристального взгляда, я потянулась вниз и захватила ткань рукой, но по ощущениям это был не просто кусок ткани, а что-то потяжелее. Из моих губ едва не вырвалось эмоциональное «ахренеть», когда в моих руках оказалась перевязаная со всех сторон кукла Вуду, с крестом вместо рта и четырьмя иглами в груди.

Подняв глаза на Диму, я убедилась, что он всё ещё занят переливанием краски, и быстро развернула куклу. Я знаю, что Вуду делаются с целью негативного воздействия на кого-то, и обычно на них пишется имя человека, которому она принадлежит. Так и было. На её левой ноге была выведена мелкая красная надпись английскими буквами, которую я прочитала как «Мадина».

— Положи куклу, — спокойно сказал Дима, в то время как я вздрогнула от неожиданности. Он по-прежнему лил краску и стоял лицом к окну. — Она негативно заряжена, и, если будешь долго держать её в руках, может оказать на тебя влияние.

— У тебя что, глаза на спине? — сыронизировала я.

На что он повернулся и, поднеся два пальца к глазам, а затем на меня, как два воображаемых лазера, выдал:

— Да. Убери говорю.

— Да, убери говорю, — я передразнила его и положила Вуду обратно. Он обернулся, но ничего не ответил.

***

— Скажи честно, ты дурак? — ругалась я, пока Диму разносило раскатистым смехом. Он только что выдал одну очень чёрную, но ужасно смешную шутку про галлюцинации Мадины, за которую я упрекала его только из воспитанности: в глубине души мне тоже хотелось поржать.

— Она ещё будет, короче, ходить и двери с людьми путать, — добавил Дима, и его прорвало окончательно. Я помолчала и сильно прикусила губу, чтобы не поддаться смеху, но сорвалась и заорала громкое и высокое «Ха-ха-ха!». А дальше всё пошло само собой.

Когда я смеялась, у меня была привычка наклоняться как-то в бок. Сейчас я сделала то же самое: упала лицом на диван и ударилась об тумбочку головой.

— Ай, — вымолвила я, а за этим из моих губ вырвалось ругательство матом, чего я не делала раньше. Вернее, не позволяла себе.

«Что со мной? Почему рядом с этим человеком мне стало позволительно материться?»

— Блин, извини...

— Не знал, что ты материшься, — заметил Дима. — Впрочем, ты делаешь это красиво.

— Красиво матерюсь? — непонимающе улыбнулась я. — Что ты имеешь в виду?

— Не, серьёзно. Довольно красиво звучит. Твой мат не кажется неуместным, поэтому слушать даже приятно.

— Эх, — я упала на локоть, прислонившись к спинке дивана, и посмотрела на него устало и расслабленно, — Вот видишь, ты меня ничему хорошему не научишь. То колдовать, то материться, то с психов смеяться...А дальше что? Каким ещё неприличным вещам меня научит чернокнижник?

Дима одарил меня злоумышляющей улыбкой и провёл рукой по моим волосам:

— Время покажет.

Примерно с полчаса мы обсуждали наше детство. То, как мы росли, как познакомились, как наши с ним родители расшибались в лепёшку, чтобы мы не стали друзьями. Даже, признаюсь, поржали над ними. Наш разговор привёл меня к выводу, что мы во многом похожи и у нас с Димой много точек пересечений.

Мы оба росли в консервативных семьях, оба тянулись к эзотерике и оба увлекались музыкой. А ещё Дима, как и я, стал разочарованием для своих родителей и тоже выучил китайский язык. И даже столкнулся с тем же, что и я - пережил кому.

Он рассказывал, как родители рвали все его колоды карт. Как проклинали меня и моё имя. Как отрезали струны на электрогитарах, которые он покупал на деньги, накопленные с обедов в школьной столовой. Как водили его к психиатру в Тольяттинскую больницу, когда он признался, что видит и чувствует сущностей.

А я не постеснялась рассказать ему, какую проповедь мне прочитали родители перед Новым годом.

Одним словом, родители стали нашим локальным приколом, который понимали только мы. Поначалу совесть ела меня, когда я травила матерные шутки над своей семьёй или смеялась с Диминых, а потом я расслабилась и начала получать удовольствие.
Удовольствие от того, что совершаю очередные ужасные, отвратительные вещи.

— Давай посмотрим что-нибудь? — предложила я, выдавливая из упаковки клубничную «Orbit».

Дима вошёл в кабинет в джинсовой куртке. Куда это он собрался.

— С удовольствием, только дома, — с этими словами он поднял пульт и выключил телевизор, на котором играла песня "Nowhere To Go" металкор-группы "Bad Omens".

— Э-э-эй! — воскликнула я и поднялась с дивана. Подошла к Диме.

— Что я сделал? — спросил он и остановился в дверях, как солдат.

— Дай сюда, — я обиженно выхватила пульт у него из рук и включила по новой, — Я недослушала.

— Ты слушаешь "Bad Omens"? — удивился он. — Да ну нахер, я не поверю...

Я присела на край и уставилась на экран. Стала наслаждаться песней, как молитвой.

— Теперь да. — отрезала я. — И никогда больше не выключай, если играет эта группа.

Мы вышли на улицу, когда солнце уже уходило в закат. Лучи солнца были такими тёплыми, что мы оба скинули куртки и открыли в машине форточку. По дороге меня осенило: моя дверь. Дверь моего дома. Она, по-моему, не закрыта...

— Можешь, пожалуйста, здесь остановить? — я дважды коснулась руки Димы. — Мне нужно заскочить домой. Я, кажется, забыла закрыть дверь...Вернее, я не помню, закрыла ли я её...

Когда я бежала вверх по лестнице, то услышала два голоса этажом выше, и это заставило меня остановиться. Задрав голову наверх, я увидела через перила незнакомую женщину с мужчиной, стоявших у моей двери.

Это была какая-то незнакомка с блондинистыми кудрями, в чёрном классическом пальто, и светловолосый мужчина в косухе. Они оба звонили в мой звонок и стучали кулаком, должно быть, уже долго.

Я стояла на лестничной площадке этажом ниже и думала, как лучше поступить. Подниматься или не стоит? Кто стоит у моей двери? Сделалось одновременно и любопытно, и страшно...Я сжала ключ в кулаке и пошла наверх со словами:

— Вы к кому?

Женщина обернулась на меня и сняла солнцезащитные очки, и мужчина обернулся тоже.

— К тебе, — ответила она, и я узнала в ней свою маму. Надо же. Она была одета в обновки, сильно накрашена, а ещё перекрасила волосы. Папа тоже был приодет.

— Мама?...— я раскрыла рот от удивления.

— Ну ты чего, — ласково сказала она, глядя на меня снисходительно, — Не узнала нас?

— Совсем нет, — покачала головой я. — Вы так изменились, что правда не узнать.

— Ты говорила, что закончила с ремонтом, — сказал папа, — Вот мы и решили заглянуть. Ты не торопишься?

«Заглянуть? А зачем?...»

— Тороплюсь, — неловко сказала я. — Я думала, что не закрыла дверь, и решила перепроверить. А...а сейчас мне уже пора уходить...Меня ждут внизу.

— Ева, — окликнула меня мама, как только я стала спускаться по лестнице. — Куда ты так торопишься, если не секрет? Мы ехали к тебе почти два часа, ты не хочешь уделить нам хотя бы каплю своего времени?

Я не развернулась на неё. Мне не хотелось их видеть, и я не знала, почему.

— Простите, — невнятно сказала я, — Но я правда очень спешу.

— Ты что, сбегаешь от нас? — бросила она мне вслед.

На первом этаже, когда я бежала по лестнице, шустро переставляя ноги, я вдруг врезалась в Диму. Он только что вошёл, а я собиралась выходить, и мы влетели друг в друга.

— Ой, извини! — воскликнула я.

— Что там? — нахмурился он. — Всё в порядке?

— В чём дело, Ева? — раздалось сзади, и Дима уставился мне за спину. За которой, несомненно, стояли мои родители. — Мы чем-то обидели тебя, или ты не хочешь нас видеть?

От голоса мамы меня передёрнуло. Впервые за всю жизнь мне хотелось от него убежать.

Я смотрела на Диму испуганно, словно он был моей последней надеждой, словно глазами умоляла его о чём-то. А Дима смотрел на меня растерянно. Он ещё не понимал, что к чему. Не понимал, что пахнет жареным.
Всё во мне сжалось, когда я услышала за спиной шаги, которые с каждой секундой становились ко мне ближе.
Это первый раз, когда мои родители встретились с Димой лицом к лицу, и я понятия не имею, чем закончится такой опасный эксперимент...

— Не хочу, — бросила я им через плечо, но лицом не развернулась.

— Кто с тобой? — послышался голос отца.

— Тот, от чьего имени тебе сводит челюсти, — глухо отозвался Дима. — Сильно интересно?

— Я сейчас спущусь и такую бучу разведу тебе, выродок, — гаркнул тот. — Желторотый ещё так со старшими разговаривать.

— Не смей называть моих друзей выродками!— сорвалось с моих губ. — Он не выродок!

— Ты не хочешь объяснить, что с тобой делает этот человек? — взбесилась мама. — Или хотя бы развернуться, когда я разговориваю с тобой, а не продолжать смотреть на этого разрисованного проходимца? По-моему, нужно развернуться, когда с тобой говорят твои же родители!

Я медленно выдохнула и попыталась подчинить чувства разуму, но мне в спину прилетело отцовское:

— Как давно наши слова перестали иметь для тебя значение? Наш дом перетерпел тысячу и один скандал из-за вашего общения, в то время как ты как последняя дрянь расхаживаешь с ним по улице и плевать хочешь на наши принципы?

— Не смей называть её дрянью, — заорал Дима, и я уловила бешеный взгляд его чёрных глаз. Он был разъярён как никогда, и это пугало и заводило меня одновременно: я ни разу не видела его таким.

— Тише, тише, — я загородила его тело своим, как только он попытался сделать шаг к моим родителям. — Ты как с цепи сорвался...

— Если ты хоть пальцем тронешь её, — воскликнула мама в крайнем раздражении, — Я оторву тебе руки.

Мы с Димой обменялись взглядами и застыли.

— Давай, — напомнил отец, — На шаг назад от неё.

Дима посмотрел на меня с предвкушением и многозначительно поджал губы. Он явно что-то задумал...

— Тебе неясно сказано? Отошёл от неё сейчас же!

Мы не сдвинулись с места, и тогда мама огромными шагами полетела к нам. Не знаю, что она собиралась сделать, но Дима явно соображал быстрее неё: шагнув ко мне, он прижал меня к стенке и вцепился в мои губы. Я не успела даже удариться затылком: он завёл ладонь мне за голову.

Лестничная площадка заполнилась орами, но я слабо слышала их. Мои глаза были закрыты, губы заняты, да и какая разница? Что бы они ни говорили в этот момент, всё мне было до фонаря. Наши души слились в злом, но чувственном поцелуе: так целуются, когда не видели друг друга несколько лет, когда страшно соскучились. Моя душа слилась с душой Люцифера на глазах у родителей, и в эту секунду даже смерть показалась мне незначительной ерундой...

Я чувствовала, как чья-то рука грубо пытается схватить меня за локоть, как кто-то вцепляется в мои плечи, как кто-то пытается забрать меня у него, но нет и не могло быть в этом мире никого сильнее разъярённого дьявола, взбешенного оскорблениями любимой девушки. Дима не отпускал меня ни на секунду, и это придавало мне ощущение безопасности. Родители пытались разъединить нас, тянули руки ко мне со всех сторон, но их попытки были тщетны: меня держал Дима.

— Это была отправная точка твоей наглости. — это стало последним, что я услышала от кого-то из них, прежде чем подъездная дверь захлопнулась с той стороны. Когда мы отстранились, то вокруг нас никого не было.

— Это конец... — заключила я, глядя на Диму отнюдь не весело.

— Долгожданный конец, — кивнул он, вытирая размазанную помаду над моей губой.