Часть 18
***
Утро начиналось, как и все прочие — с тихого шелеста ветра в траве, с запаха дыма из печей и звона деревянных вёдер у колодца. Я уже не считала дни. Время текло мягко и глухо, как вода в старом кувшине.
Старушка возилась у огня, пересыпая травы в глиняные чаши, а я помогала ей, молча, погружённая в собственные мысли. Всё казалось почти спокойным, почти привычным — пока не раздался лёгкий стук в ставни.
Старушка резко обернулась.
— Сиди, — бросила она мне вполголоса и сама вышла наружу.
Я слышала, как за дверью заговорили — приглушённо, коротко. Голос принадлежал женщине — грубоватый, с тянущимся акцентом, как у тех, кто любит посплетничать на завалинке. Потом — тихий вздох старушки, почти стон. И хлопок двери.
Когда она вернулась, лицо её было угрюмым. Она не сразу посмотрела на меня, просто подошла к столу и стала перебирать сушёный зверобой.
— Что случилось? — прошептала я.
Она посмотрела на меня — строго, как мать смотрит на упрямого ребёнка:
— Люди в деревне не слепы, дитя. Бабы начали шептаться. Видели, как "господин в дорогом наряде" наведывался к нашему холму, да и лекарь ходил слишком часто, для простой простуды.
Я похолодела. Сердце заколотилось глухо и тяжело, как молот по дереву.
— Они пока не знают. Не догадываются, кто ты...кто он. Но язык у людей — что змея: тихий, да ядовитый.
Я опустила глаза. Горло сжалось.
— Что мне делать? — прошептала я.
— Нужно быть тише, незаметнее. Меньше бывать одной. И...может, стоит пожить немного в другой части деревни. Старая Лим ищет помощницу в лавку. Там люди проходят мимо, но не приглядываются. Ты будешь под присмотром и в стороне от глаз.
Я кивнула, едва заметно.
— А ребёнок? — голос сорвался.
Старушка подошла ближе, села напротив и взяла мои ладони в свои:
— Спрячем, как прячут жемчуг — в скорлупе. До времени. Он не должен пострадать из-за людской злобы.
Я смотрела в её глаза и чувствовала, как во мне просыпается что-то твёрдое. Не злость. Не отчаяние. Сила. Та, что рождается в женщинах, когда им приходится защищать того, кто ещё не может защитить себя.
— Хорошо, — выдохнула я. — Я всё сделаю.
Старушка кивнула, и в её взгляде мелькнула гордость.
Солнце только начинало подниматься над черепичными крышами, когда я впервые ступила за порог лавки старой Лим. Её лавка была расположена в самом центре деревни — небольшая, с покосившимися ставнями, но с оживлённым входом. Здесь продавали сушёные травы, крупу, ткань, иногда — лекарства.
— Проходи, — кивнула Лим, даже не глядя. Она была женщина бывалая, с лицом, будто вырезанным из дерева, и с голосом, как у сороки, — колкий, но не злой.
Работа была несложной: протирать полки, фасовать мешочки с травами, встречать крестьянок, которые заходили обменять яйца на сушёные коренья. Я делала всё молча, держась чуть в стороне, как советовала старушка. Но взглядов не избежать.
Женщины, особенно старшие, посматривали на меня слишком долго. Кто-то кивал, как бы приветствуя, но губы кривились в сдержанной ухмылке. Я слышала, как за спиной шептали:
— Та, что теперь у Лим работает...
— Говорят, господин к ней ночами наведывался...
— Да уж, не прясть же она сюда пришла...
Я опускала глаза, как будто не слышала. Но внутри всё сжималось.
Я чувствовала, как тайна моя становится тоньше, как бумага под дождём. И всё же — я продолжала. Каждый день. Ради него. Ради ребёнка.
Прошла неделя, может две. Время стало мериться не днями, а количеством перешёптываний за спиной. Но я держалась. Я уже знала, как собирать травы с таким видом, будто у меня нет секретов. Как смеяться тихо, но не подозрительно. Как двигаться незаметно, но с достоинством.
И всё же однажды всё изменилось.
Я как раз подметала пол в лавке, когда во двор въехала чужая лошадь. Я подняла глаза и замерла.
Наездник был в тёмной одежде с вышивкой дракона на груди — не простой посланник. Он спешился, молча осмотрелся и направился к дому старосты.
— Кто это? — прошептала я, будто самой себе.
— Королевский чиновник, — бросила Лим, даже не отрываясь от складывания пергаментов. — Говорят, приехал с поручением от самой Вдовствующей.
Я чувствовала, как кровь отхлынула от лица. Сердце забилось чаще.
Позже, когда он выходил от старосты, его взгляд скользнул по мне — не задержался, не окликнул, но был слишком внимателен, слишком остёр. Как у охотника, приметившего движение в кустах.
Я не двигалась. Даже не дышала. А потом — он отвернулся и ушёл, как будто ничего не было.
Но я знала: он заметил. И, может, запомнил.
Дом старушки встретил меня тишиной. Лишь огонь в очаге потрескивал, отбрасывая дрожащие тени на стены, да снаружи ветер нашёптывал свою бесконечную песню. Я сняла обувь, прошла внутрь, и только тогда позволила себе вдохнуть глубже.
Старушка сидела у огня, словно не сдвигалась с места с самого утра. Руки её привычно вязали что-то из толстых нитей, но глаза — те смотрели на меня так, будто она уже всё знала.
Я села рядом, не говоря ни слова. Она положила клубок в корзину, отставила в сторону иглу.
— Говорят, чиновник был в лавке, — сказала спокойно, будто обсуждала погоду.
Я кивнула, сжав пальцы в кулак на коленях.
— Он посмотрел на меня, — прошептала я. — Долго. Я чувствовала, как будто он...понял. Или заподозрил.
Старушка вздохнула, как человек, проживший не одну бурю.
— Ты боишься — и правильно делаешь. Но помни: даже если он что-то заметил, он не сделает ничего без приказа сверху.
Я не сразу осознала, что начала дрожать. Не от холода — от невозможности предсказать, когда всё это обрушится.
— Я не знаю, сколько ещё смогу скрывать...всё это. Иногда кажется, что они уже чувствуют, что внутри меня не просто плод, а огонь, который скоро вспыхнет.
Старушка не ответила сразу. Она медленно взяла мою руку, крепко сжала:
— Может, ты и права. Но знаешь, что я думаю?
Я подняла на неё глаза.
— Думаю, всё начнёт меняться очень скоро. Слишком много молчания в воздухе, а когда так — значит, скоро гром. Но бывает и другой гром — тот, что приносит дождь после долгой засухи.
Я вглядывалась в её лицо, и впервые за много дней почувствовала не только страх. Где-то в глубине — под слоями тревоги, тоски, ожидания — шевельнулась робкая мысль: а вдруг?...
Старушка сжала мою руку сильнее:
— Не теряй веру, дитя. Он не из тех, кто бросит. Он — из тех, кто возвращается.
Я кивнула. А потом...я почувствовала. Тихий, едва заметный толчок. Внутри. Он был как дыхание. Как первый шёпот жизни. Я прикрыла рот ладонью — не от страха, а от слёз, подступивших слишком резко.
— Он шевельнулся... — прошептала я.
Старушка улыбнулась так, как улыбаются лишь те, кто уже видел чудеса:
— Значит, он тоже ждёт.
***
Солнце стояло высоко, разливаясь по деревне вязким, золотистым светом. День был обычный — жаркий, пыльный, с тихим шелестом листвы, с мерным стуком копыт телеги за поворотом. Я сидела у лавки, перебирая пучки сушёной полыни, стараясь не думать. Ни о взглядах, ни о шёпотах, ни о том, как с каждым днём прятаться всё труднее.
Лим хмыкнула, перегоняя по счётам кукурузные зёрна, когда улица вдруг стихла. Даже птицы, казалось, замерли на деревьях. Воздух сгустился, как перед грозой.
Я подняла голову.
Повозка, тёмная, с узорами золота и сини, остановилась у дома старосты. Кони шагнули в сторону, запряжённые с таким изяществом, будто это был не деревенский въезд, а парадный дворец. Слуги в красно-синих одеждах распахнули дверцу.
И тогда она вышла.
Высокая, грациозная, с осанкой, что будто бы вырезана по шаблону королевских свитков. Лицо её не тронули ни солнце, ни дорога — фарфоровое, холодное, и в то же время слишком живое. Так смотрят только те, кто знает цену власти и наслаждается ею.
Наследная принцесса А Юн. Я даже не сразу узнала её. Прошло так много времени. Но её глаза — тёмные, с насмешкой, всегда немного прищуренные, как у кошки, готовой к прыжку, — невозможно было забыть.
Она шла прямо ко мне. Не к лавке, не к Лим, не к старосте. Ко мне.
Мир сжался в узкий коридор, и каждый её шаг отдавался у меня в груди.
— Давно не виделись, Ра Он, — произнесла она, с ледяной вежливостью.
Слова упали в воздух, как камень в колодец. Я не сразу нашла голос.
— Ваше Высочество, — тихо сказала я, не поклонившись. Моя спина оставалась прямой. Мне казалось, если я согнусь — сломаюсь.
Улыбка скользнула по её губам, еле заметная, как трещина в глазури:
— Так вот куда Наследный принц уезжал по вечерам без охраны... Всё думала, какие у него могут быть дела в такой глуши.
Я молчала. Слова застряли в горле, как колючие зёрна.
— Никогда не думала, что ты из всех окажешься самой упрямой. Даже после того, как ты отказалась от дворца, от положения, ты всё равно вернулась...другим путём. Через постель.
От этой фразы что-то ёкнуло внутри. Не от стыда — от гнева. Но прежде чем я успела ответить, она резко перевела взгляд вниз. Я не заметила, как руки мои легли на живот — инстинктивно, защитно.
Её глаза застыли. Ни капли удивления — только резкое, острое понимание.
— Ах, — выдохнула она, не отрывая взгляда. — Вот оно как.
Я отступила на шаг, но она не позволила мне уйти. Её голос стал тише, как угроза в темноте:
— Ты знала, что я не могу забеременеть. Что он не входит в мои покои. Ты знала...и забрала у меня всё.
— Я ничего не забирала, — выдохнула я. — Он сам пришёл. Сам выбрал.
— Мужчины всегда «сами выбирают», — её голос обнажил иронию. — Только потом их выбор становится проклятием для женщин, которые были до.
Она сделала шаг ближе, так что между нами остался лишь ветер:
— Думаешь, ты его спасёшь этим ребёнком? Что он сразит всех своим "отцовством"? Думаешь, он поднимет тебя выше? Что ты станешь кем-то, кроме тени?
Я молчала. Не от страха — от решимости.
— Ты ничего не получишь, кроме проклятия, — прошипела она. — Ни любви, ни статуса, ни защиты. Потому что ты — ошибка. А он — обязан быть королём.
Я не выдержала и подняла голову:
— Я не прошу ничего. Ни титула, ни трона. Я прошу лишь одного: оставить нас в покое. Он не отнимет у тебя корону. И я не отниму у тебя мужа. Я просто хочу, чтобы этот ребёнок родился живым.
Её губы дрогнули. Первая трещина. Не злоба — нет. Что-то иное. Почти человеческое. И вдруг голос её стал тише. Мягче.
— Ты знаешь, Ра Он...я долго думала, что ты мне враг. И, может, в чём-то он прав — ты отняла у меня не любовь, а шанс. Шанс быть нужной. Но теперь...я устала бороться с тем, чего нет.
Я не ответила. Слова в ней звучали иначе. Не как насмешка. Не как угроза. Почти как откровение. Но сердце моё не верило этой перемене. Оно насторожилось.
Она сделала шаг вперёд. Ближе, чем стоило:
— Ты беременна, и ты не скрываешь этого от меня. Это уже что-то.
— Потому что смысла нет, — тихо ответила я.
— Нет, — согласилась она. — Но у тебя всё ещё есть выбор.
Она повернула голову, посмотрела в сторону гор, где вдали за деревьями терялась старая мельница. А потом снова на меня:
— Я не могу родить. Дворец уже это понял. Но никто не скажет это вслух. Потому что признать — значит признать моё поражение.
Она медленно вдохнула:
— Но если я...стану матерью. Пусть не телом, но именем. Если твой ребёнок появится на свет как мой — у него будет дворец. Будущее. Защита.
Мои глаза сузились:
— А я?
Она чуть усмехнулась. Грустью. Или маской.
— Ты останешься. Где-нибудь рядом. В тени. Сможешь наблюдать. Видеть, как он растёт. Жив. Силен. Или... — её голос чуть потемнел, — можешь остаться здесь. И ждать, когда двор узнает о твоей беременности. И тогда не будет ни тебя, ни его. Только грязь под ногами советников.
Я молчала. Всё тело моё застыло.
— Ты умная, Ра Он, — продолжила она. — Глупая бы уже орала, угрожала, плакала. А ты думаешь. Значит — жива. Значит — хочешь выжить. И спасти его.
Она чуть наклонилась ко мне:
— Я не враг. Не сегодня. Мы — женщины. И мы знаем, что иногда выжить — значит подчиниться. Временно.
С этими словами она отступила. Развернулась:
— Подумай. Время пока есть.
И прежде чем сесть в повозку, добавила, не оборачиваясь:
— Ты умеешь молчать. Хорошо. Теперь научись выбирать, кого этим молчанием спасаешь.
Повозка уехала, оставив после себя пыль и горечь. А я стояла, чувствуя, как в голове клокочет: правда, ложь, яд, предложение, спасение...
Что это было?
Я прижала руки к животу. Глаза щипало. Она хочет отнять у меня дитя. Но обещает, что он выживет.
С какой стороны ни посмотри — я всё равно проигрываю. И всё же...я ещё не решила, какой будет моя жертва.