17.
POV Миа
Сегодня я проснулась со странным предчувствием. Знаете, так бывает? Ты растираешь глаза, садишься в постели и чувствуешь, как изнывает сердце. И вроде бы всё хорошо. Действительно хорошо. За окном впервые за несколько дней светит солнце. Такое яркое, что слепит глаза. Его лучи путаются в моих волосах крошечными бликами и лучиками, светлыми крапинками. Такое тёплое раннее утро. Из приоткрытого окна слышится щебетание пташек
Но моё сердце ноет.
Поднимаюсь с кровати и иду в ванную. Плескаю себе в лицо холодные капли воды и поднимаю голову, всматриваясь в собственное отражение в зеркале: встревоженные безумные глаза выражают усталость. Приходилось ли вам видеть когда-либо глаза настоящего параноика? Мне – нет, разве что только в фильмах. Но абсолютно уверена, они выглядят именно так.
Здоровый сон? Я забыла, что это может значить. Спокойствие, безмятежность, умиротворение – все они стали для меня лишь эфемерными, не имеющими твёрдой почвы ощущениями. Я внимательно разглядываю своё лицо, но запуганная девушка напротив не кажется мне знакомой. Я не знаю её.
Прошло уже несколько дней с того момента, как мы вернулись от друзей, но мне никак не удаваётся перестать себя накручивать. Опасение переросло в нечто большее. Теперь это настоящее помешательство. Болезнь, которая выкручивает меня изнутри, сдавливает грудь тяжёлым и непосильным грузом. Впервые за всю свою сознательную жизнь мне по-настоящему страшно. Теперь я понимаю преступников, совершивших ужасающие злодеяния. Только вот я, в отличие от них, не ощущаю угрызений совести. Я просто трясусь, словно умалишённая, над своим ворованным у судьбы временем. Оберегаю его, пряча от посторонних глаз и накрывая тяжёлым покрывалом лжи. Это всё, что я сейчас могу.
На краю сознания всё ещё слышится жизнерадостный и въедливый голосок Лисси:
«Ну, как же! Это мой брат – Итан. Ты разве не знала, Мими?»
Снова подставляю ладони под струю ледяной воды и набираю в них капли. Пальцы начинают неметь и слегка покалывать от холода. Но мои щёки всё ещё пылают.
«Дружим? Ты что, смеешься надо мной, подруга? В нашей генетике такого не заложено. Это у вас что-то пошло не так»
Её насмехающийся тон давит на перепонки. Хочется закричать, закрыть уши руками или же прикрыть рот Лисси ладошкой.
Но она не здесь.
Она лишь в моей голове. Сидит и упрямо твердит: «Уникальные…», будто это очевидно для всех. Для всех, но только не для нас – двух слепых, погрязнувших в своём собственном мире.
«Ты что, не видела эти фото? Мама делала коллаж когда-то, сравнивая, кто на кого похож. Здесь Иту два месяца. Боже, да он даже здесь меня бесит. Видишь его злорадную ухмылку?»
Ощущаю, как внутри меня кто-то стягивает узлы ещё сильнее. Крепче. Почти болезненно.
Проклятье! Детские фотографии..
Видела ли я когда-нибудь наши совместные фотографии? В младенчестве. Те самые, которые хранят все матери, как нечто священное? Ведь даже у самой никудышней мамы всегда найдётся хоть пара потрёпанных снимков; хотя бы для того, чтобы всплакнуть. Так что и говорить о нашей… Хоть один чёртов коллаж для сравнений? Хоть один снимок? Неожиданный прилив сил и усилившееся чувство страха бьют точно в цель.
Вылетаю из ванной, чуть ли не спотыкаясь о порог, и в спешке натягиваю поверх футболки мастерку. Мой метнувшийся взгляд касается наручных часов.
Шесть тридцать утра.
Я отворяю дверь в коридор, и мне вдруг приходит в голову мысль, что паранойя уже пустила во мне корни, которые стремительно растут и крепнут, и единственное, что сможет выдернуть их из меня – это правда.
Я слетаю со ступенек вниз, стараясь ступать тише, а уже через несколько секунд забегаю в гостиную. Там, на полках с книгами, притаились наши семейные альбомы. Пальцы рук меня не слушаются, то и дело соскальзывая с твёрдых переплётов отцовских детективов, двигаясь к цели. С трудом дыша, нахожу несколько массивных альбомов и оседаю прямо на пол. Тикающие настенные часы отсчитывают неумолимые и решающие секунды. В спешке перебираю страницы, наконец добираясь до наших детских фотографий. Словно слайды, в голове мелькают события – наши с Уиллом моменты, на которых запечатлена вся наша жизнь.
Натыкаюсь на снимки, где мне около пяти, а брату шесть. Мы на детской площадке с псом.
Где мне три, а Уиллу четыре. Едим праздничный торт, а на лицах шоколадный крем.
Где мне годик, а ему два. Находясь в детском манеже, я реву, а он с интересом наблюдает за мной своими большими голубыми глазами.
Глаза застилает пелена слёз, а взгляд становится размытым. Смахиваю влагу рукавом и отчаянно силюсь взять себя в руки. Пальцы становятся деревянными, полностью отказываясь мне подчиняться.
Крепко стискиваю зубы и проглатываю комок подступающей истерики, листая страницы дальше. А дальше только я… Девятимесячная темноволосая девчушка. Полугодовалая. Двухмесячная. Новорожденная.
Уилла нет.
Закрываю рот ладонью, собирая все свои силы, чтобы не закричать. Это не случайность! Слишком много проклятых случайностей, недосказанности и потерянных взглядов. Внезапно та невероятно сложная головоломка в моей голове решается. А оказывается, что её ответ был на поверхности. Всё оказалось таким простым и банальным!
Тошнота подкатывает к горлу так резко, что я едва успеваю добежать до ближайшей ванной и склониться над туалетом. Перед глазами плывут круги. Вчерашний ужин выходит наружу.
Мне удаётся прийти в себя не сразу. Протираю лицо влажным полотенцем и сажусь на холодный кафель, прислоняясь спиной к стене. Заставляю себя дышать. Потихоньку. Маленькими урывками, осторожно хватая воздух губами.
Словно в бреду, я плетусь назад в комнату. Замечаю на прикроватной тумбе записку от Уилла:
«Ушёл на пробежку. Дождись меня здесь»
Как колючая проволока, горло сковывает рвущаяся наружу истерика. Не получается связно мыслить. Ведь я точно знаю, что права. Что все мои чёртовы подозрения оказались не ложными.
Трясущимися пальцами хватаю телефон. Понимаю, что у Ди сейчас много забот. Что новорожденная дочь занимает всё её время, но ничего не могу с собой поделать, отчаянно стараясь попадать по дисплею мобильного.
– Да, Мими, привет, – слышу её тёплый голос на другом конце провода.
Сглатываю тяжелейший ком и заставляю работать свои голосовые связки:
– Я… я не слишком рано? – хриплю в ответ.
– Нет, всё в порядке. Абигейл проснулась на утреннее кормление. Что-то случилось?
– Да. То, что давно должно было. Послушай, я… – глубоко выдыхаю и с трудом подавляю дрожь в собственном голосе. – Ты нужна мне, Ди. Чёрт, ты мне очень, нужна. Сейчас. Я могу приехать?
Дилайла молчит. Тишина только усиливает мой озноб. Она пробирается под самую кожу, окатывая меня ледяной волной. На заднем фоне слышится детское кряхтение.
– Это связано с Уиллом, так ведь?
– Да. Связано.
– Приезжай.
Я сбрасываю вызов и крепко сжимаю трубку в немеющих пальцах. Несколько секунд я просто сижу на кровати и прислушиваюсь к звенящей тишине. Я больше не слышу ни пения птиц, ни тихого шелеста листьев на деревьях. Я будто бы уже не существую. Натягиваю джинсовые шорты и сую босые ноги в кеды. Растерянный взгляд зацепляется за время на моих часах.
Без пятнадцати семь.
Скоро мир окончательно проснётся. Мама начнёт печь свои вафли, отец выйдет на веранду с кружкой кофе, а Уилл вернётся с пробежки. Скоро паук снова начнёт вить свою паутину лжи, в которой все мы увязли, заматывая нас в неё ещё сильней.
Сейчас. Это нужно сделать сегодня и прямо сейчас.
Я вылетаю из дома настолько быстро, насколько позволяют мне мои ноги. Настолько, насколько страхи этого нового дня толкают меня на безрассудство. Сажусь в машину Уилла и резко выруливаю с парковочного места, вдавливая педаль газа в пол. Лихорадочно начинаю вспоминать, как он учил меня водить накануне. Вкрадчивый и ласковый тон, поучающий меня, словно ребёнка и тёплые прикосновения на моих холодных пальцах, намертво сжимающих руль. Это кажется мне сном. Таким счастливым и забытым. Но его правила всё ещё во мне, поэтому я проглатываю жгучую боль в горле и продолжаю путь. Настолько аккуратно, насколько это сейчас возможно.
Какая же ирония, верно? Именно сегодня, в семь тридцать утра я поняла: мы можем быть вместе. Но это открытие повлекло за собой ещё одну мысль: всё чертовски сложно. У откровенности не бывает одной стороны. Всегда есть это маленькое проклятое «но», которое становится на одну чашу весов с твоим счастьем. Я непременно знала, что когда-нибудь настанет тот самый день, когда нам придётся сделать нашим родным больно. Но, Боже мой, я не думала, что это случится так скоро.
****
Я сижу на кухне тёти и ощущаю, как в пальцах приятно покалывает от горячей керамической кружки. На ней изображён какой-то мульт-персонаж, а с обратной стороны красуется чуть потёртая подпись: «Мэтти».
Нервно подёргивая под столом ногой, я жду Дилайлу, пытаясь собраться и вести себя как взрослый человек. Это сложно, правда. А особенно когда дело касается Уилла.
Смешно, конечно. Ведь с нами всегда было всё просто. Был мой брат. Была я. И мы всегда являлись единым целым.
Что же станет теперь? Где набраться сил, чтобы сказать ему правду? Чтобы столкнуться с ней в конечном итоге лицом к лицу?
– Прости меня. Гейли ест за двоих. Молоко не успевает прибывать, – неловко пожимает плечами Ди и садится напротив меня за кухонную стойку.
Её тихий и ласковый голос будто вытягивает меня из транса. Я всплываю на поверхность и задерживаюсь взглядом на лице женщины. Она сидит так близко. До меня тут же доносится запах детского молочка и свежевыпеченного хлеба. Мне всегда казалось, что именно так пахнут младенцы.
Я несколько раз моргаю, придавая взгляду чёткость, и тут же замечаю на себе встревоженные голубые глаза. Наверняка я выгляжу как безумная: взлохмаченные, неубранные волосы, повисшая на одном плече мастерка и бледное лицо. Взвинченная, изнурённая и потерянная. Я словно вывалилась из другого мира, а теперь нервно озираюсь по сторонам или же просто сижу, не шевелясь. Просто боясь. Не доверяя ни времени, ни ситуациям.
– Послушай, милая. Не я должна говорить тебе правду. Отчасти я не понимаю свою сестру. Но вы ведь уже давно не маленькие. Она… она лишь стремится быть настоящей матерью и уберечь, Миа. Франси боялась, да и сейчас боится ранить Уилла, ведь обстоятельства, при которых это случилось… – Ди говорит тихо, тщательно подбирая слова и успокаивая меня заранее, поглаживая по костяшкам пальцев. – В тот год я встречалась с одним взрослым мужчиной. Это был очередной протест моей семье, очередная возможность доказать, какая же я самостоятельная, – грустно усмехается тётя и чуть улыбается уголками губ. – Твои мать с отцом только поженились, а родители теперь качали головой с двойным усилием, разочаровываясь в моей посредственности. Не то чтобы он мне нравился, скорее мне нравилась я сама, когда была рядом с ним. Джон работал врачом в местной больнице. Такой всесторонний и добрый. Невил и Франси поженились рано, но детей у них заиметь никак не получалось. Именно в этот период времени и появился Он. Уилл, словно маленький ангел-хранитель, примирил всё наше семейство…
– Ди… – ошеломлённо прошептала я. Казалось, меня окатили ледяным ушатом воды. – Уилл ведь не твой сын, да?
Она лишь тепло улыбается и едва качает головой.
– Нет, что ты... Но иногда мне кажется, что так. То есть я была первой, кто встретил его, понимаешь?
– Значит, ты нашла Уилла в больнице? – переборов горечь в глотке, хриплю я.
– Да… да, верно. Я околачивалась возле приемной, ожидая, когда Джон освободится, и наткнулась на сцену, которая разворачивалась прямо у входа, – тяжело выдохнув, она отводит взгляд в сторону. – Та женщина, его настоящая мать, очень громко кричала на всё отделение, требуя осмотреть ушибы её мужчины. Это не был отец Уилла, да и вообще, не уверена, что этот парень был для нее постоянным партнёром. Кажется, её звали Трикси или Триша, как-то так. Она держала на руках Его, притихшего шестимесячного малыша, и орала, – Ди снова запинается, ковыряя ногтем деревянный стол, обклеенный наклейками Мэтта. Чувствую кожей, как тяжело ей вспоминать, и понимаю, что слышать и воспринимать это мне ещё тяжелее. – Медсёстры забрали у Трикси мальчика и стали заботиться о нём, пока так называемых «родителей» откачивали. Не знаю, с чего им вдруг подумалось, что всё так просто. Ведь если приходишь туда в таком состоянии, непременно вызываются разные специалисты, полиция, в конце концов, и…. опека. Трикси была не в лёгком подпитии, а когда её решили прокапать, то обнаружили исколотые вены.
– Что? А Уилл, он… он пострадал, живя с ними до случившегося?
– Я не уверена, что его так звали прежде. Если я не ошибаюсь, женщина называла его Ти Джем-младший. Но это всё неважно! – сглотнув, Дилайла взъерошила свои волосы и решила встретиться взглядом со мной. – Миа, когда его осматривали, то обнаружили истощение. Малыш был очень тихим, словно привыкшим к подобной обстановке. Иммунитет был слабенький, а на теле можно было заметить ссадины и ушибы. Я не знаю, били ли они его. Возможно, он просто ползал по дому сам по себе, – тихо всхлипнула женщина. – Когда я встретилась с ним, он проспал на моих руках до самого утра и почти не пошевельнулся. Свернулся в клубок в моих руках и прижался всем телом, словно ища защиты. Светлые волосы и эти голубые глаза, так характерные для семьи Аддерли. Я просто ни физически, ни морально не могла оставить его.
– Господи… – шепчу я, опираясь лбом о ладонь. В висках пульсирует, а чёрные круги перед глазами всё растут и движутся. Отпиваю несколько глотков из кружки и наблюдаю за тетей. Ей почти уже сорок, но сейчас она выглядит так беззащитно. Её боль ощутима.
– В общем, я умоляла Джона забрать его, оформить на нас опеку. Но он был абсолютно привыкший к таким ситуациям, наверное, абстрагировался и не пропускал через себя. Не знаю, как можно вообще быть равнодушным к такому? Ну и пусть, что видишь подобное сотый раз, это ведь… дико. Он отказал мне, так же как и мои родители. Я была в отчаянии. Понимаю, это, быть может, покажется тебе странным, ведь кто я такая, чтобы вершить правосудие? Но он поселился в моём сердце так глубоко, что отобрать у него и меня надежду – стало равносильно моральному убийству.
Я не дышу. Сердце отчаянно грохочет, отдаваясь набатом в ушах.
– Тогда я и пришла к Франси. Они беспрекословно согласились, – улыбается сквозь слёзы Дилайла. Я не могу. Пальцы немеют. А все мои мышцы словно парализованы. – Ох, я знаю, что вся эта история не походит на правду. Но так вышло, Мими. Первое время я не вылезала из дома твоих родителей. Мы вместе выхаживали Его и возвращали к нормальной жизни, восполняя все пробелы за его такую маленькую, но горестную жизнь. А потом… потом я отступила. Уилл стал их ребенком, понимаешь? Всё это давалось мне так тяжело, можно сказать, болезненно. После нескольких недель, как его официально усыновили, сестра узнала о беременности. Со всей этой суетой с опекой, она и не поняла, что была на втором месяце. Это стало счастьем и исцелением для всей нашей семьи.
– У тебя большое и доброе сердце, Ди, – шепчу я. Смотрю ей прямо в глаза, хоть взгляд уже стал размытым и нечётким от застилающей глаза пелены слёз. – Ты была так молода и смогла выстоять. Сумела убедить всех. И победила.
Она снова всхлипывает и хочет уже мне возразить, как звон её мобильного разрезает тишину в маленькой кухне. Я вздрагиваю. Тётя моргает несколько раз, словно сбрасывая с себя омут былых воспоминаний, а затем быстро отвечает на входящий звонок.
Хмурится. «Что? Как это произошло?», – почти беззвучно твердит она в трубку. Встает и отходит от меня на несколько метров, бормоча что-то несвязное в ответ.
Меня вдруг одолевает нехорошее предчувствие. Всё моё нутро скручивает от страха, который растёт, как снежный ком.
Ди отключает вызов и впивается в меня сожалеющим взглядом. Что? Только не смотри так на меня. Говори, говори же. Только не нужно этой жалости.
– Миа… я хочу спросить… Вы с Уиллом всё ещё…
– Да! – выпаливаю я, сжимая пальцы в кулаки.
Она смотрит на меня не верящими глазами и качает головой, прикладывая тонкие пальцы к губам.
– Я… я думаю, тебе пора ехать назад. Звонил Невил. Кажется, всё гораздо трагичнее.
Я моментально подрываюсь с места. Металлические ножки стула издают жуткий громыхающий скрип по паркету. Ноги мои подкашиваются, и я опираюсь рукой о стол.
– Они знают, да?
Ди опускает глаза в пол, и я замечаю, как из её печальных голубых глаз срываются слёзы, капая вниз. Крупные и горькие.
Я больше не нуждаюсь в ответах. Хватаю ключи от машины и выбегаю из её дома, стремительно сбегая по ступенькам во двор. Из горла рвутся крики, рыдания. Но я ещё держусь. Как? Проклятье, это сложно. Возможно, я всё ещё не верю в происходящее. Всё это – словно мой привычный и приправленный бредовым расстройством сон.
Запрыгиваю на сиденье и трясущимися пальцами стараюсь попасть ключами в зажигание. Они падают на пол. Сжимаю зубы изо всех сил и твержу, как мантру: «Всё будет хорошо. Уилл ждёт меня».
С десятой попытки я попадаю в замок и трогаюсь с места, вдавливая педаль газа в пол. Я сдерживаю подступающую истерику, но щёки мои всё же становятся влажными. Слёзы льются и льются, неконтролируемые и неуместные. Нарушая все правила дорожного движения, я с визгом торможу у дома и вылетаю из машины, как только она останавливается.
Мне нужно говорить. Но как? Как, чёрт возьми, когда колючая леска вокруг горла обвилась ещё крепче?
Нахожу родителей на кухне. Мать сидит с холодной повязкой на лбу, а отец наливает себе чистого коньяка. Даже издалека вижу красные глаза матери с полопавшимися капиллярами. Тишина в доме становится звенящей. Заметив меня, они напрягаются ещё больше. Отец играет скулами, а губа мамы начинает подрагивать.
– Где Уилл?! – запыхавшимся и срывающимся голосом бросаю я, замирая в проходе.
Отец страдальчески кривится.
– Уилл? Какой Уилл? Твой новый парень или… брат? – цедит сквозь зубы Невил, опрокидывая залпом стакан с алкоголем.
Меня будто парализует. Будто пускают мощный заряд тока по всему моему телу. Спина становится мокрой. Руки мгновенно потеют, а щёки загораются.
– Где он? – продолжаю я, собирая все свои силы, чтобы не разрыдаться от дурного ощущения внутренней пустоты. Нет. Нет, всё не так! Отец просто зол, он блефует!
– Закончила своё расследование, дочка? Теперь тебе легче? Только вот Уилл оказался честнее тебя. Что, впрочем, совершенно не новость.
– Папа, он ведь дома? – не слушая его, повторяю я. Голос дрожит, почти срывается. Пошатываясь, я подхожу ближе и заглядываю в лица родителей поочерёдно.
– Папа? Теперь я для тебя папа, так? Когда вы собирались просить наше благословение? Когда, чёрт возьми?! – надрывая голосовые связки, кричит он. Я дёргаюсь назад. Его крик эхом отдаётся во мне. Вибрирует изнутри. Мне становится невыносимо больно. И, кажется, я едва ли смогу стерпеть эту боль. Лучше уж физическую. Лучше избейте меня, пытайте, отрывайте конечности, но только не это. Только не так! Я просто не готова вынести всё это без Него.
– Хватит, Невил, довольно! – хрипит мать в уголке кухни. Один её вид для меня невыносим. Её страдания – будто острым лезвием по сердцу. Я захлёбываюсь в слезах, прирастая ногами к полу. Просто не могу пошевелить ни ногами, ни губами.
– Зачем ты сделала это, Амелия? Как нам всем теперь с этим жить?
– Невил, – всхлипывает мать предостерегающе.
– Проклятье, я ведь всё видел! Замечал, боялся, но верил в вас, – шокировано шепчет он, проводя ладонью по своему искаженному от боли лицу. – Я понимал, какой несносный у тебя характер. Чувствовал, что ты никогда не дашь ему шанса на спокойную жизнь. Но ведь он снова выгородил тебя, это ты понимаешь?! В очередной, будь он проклят, раз!
Я больше не чувствую себя живой. Единственное, что я так отчётливо ощущаю – это рваную чёрную дыру внутри меня. А там, внутри, сосущая пустота и мрак. Тянущая горечь подступает к глотке, и больше нет сил терпеть:
– Почему он? – еле слышно отвечаю я, медленно сползая по стенке вниз. – Почему не я, папа? Я не подхожу для вашей семьи. Я никогда не подходила! – из груди вырывается громкий всхлип. Прерывисто вздыхаю и испытываю болезненную лёгкость, когда рыдания сотрясают меня. – Мои тёмные волосы, зелёные глаза – я как изъян в ней! Господи, почему не я? Почему я не оказалась на его месте? С матерью наркоманкой и не имеющей отца? Истощённой, избитой и брошенной? Я так хочу, мама! Хочу, чтобы это была я! Уилл не заслуживает этого. Не заслуживает меня, и всего этого дерьма не заслуживает! – я кричу. Почти до хрипоты, рыдая в голос. Меня бьёт крупная дрожь и тут же бросает в адское пекло.
Отец опрокидывает ещё один стакан, а мама, всхлипывая, выбегает из кухни. Её нервы сдали. Я прикрываю веки и шёпотом твержу своё «почему».
Забываюсь. Стрелки на часах перестают тикать. Жизнь утекает сквозь мои пальцы. Я глубоко дышу и постепенно стихаю, всё ещё не открывая глаз.
Кто-то опускается передо мной и сгребает в охапку. Нет, это не Он. Его руки тёплые и изучены мною до каждой родинки, выступающей венки, до каждого мелкого шрама. Я могу узнать их по одному прикосновению. Меня прижимают к себе и немного покачивают, словно убаюкивая. Отец. Его злоба уходит, и остаётся только эта боль, которая нас объединяет. Мы сидим на полу, словно свихнувшиеся чудаки, успокаивая друг друга. Молчим, как кажется, бесконечно долгое время.
– Он сам ушёл, Миа. Я не выгонял его. Мы сильно повздорили, но я бы не посмел, – тихо шепчет папа, глубоко дыша вместе со мной. А затем добавляет: – Вы ведь всё ещё дети. Просто заигрались и…
Я резко выпутываюсь из плена его рук и вскидываю лицо, встречаясь с отцом глазами.
– Можешь отречься от меня, но я люблю его. Люблю так сильно, что просто загнусь, если он не вернется, – уверенно бросаю я. Ко мне вдруг возвращаются силы. Протест, отчаяние, агрессия – всё вытекает из этого комка боли, рождая во мне очередной порыв. – Верни мне его, папа! Верни, иначе ты потеряешь ещё и дочь!
Он снова тянет ко мне руки, но я отшатываюсь от мужчины, грустно улыбаясь и качая головой. Он бормочет себе под нос ругательства, крепко сжимая кулаки, и я тут же убегаю. Дёргаю входную дверь и бегу со всех ног в нашу лабораторию. Спотыкаясь, хватаясь руками за бетонные стены, чтобы не полететь со ступенек вниз.
Замираю. Здесь всё даже пахнет Им. Повсюду развешены наши снимки. В частности мои. Мне словно вгоняют под рёбра острый ножик и прокручивают несколько раз. Мучительно медленно и с нажимом. В пальцах покалывает от желания схватить все эти фото. Прикоснуться хотя бы так к частичке брата, но я не могу. Руки начинают болеть от раздирающей меня потребности обнять его.
Я опускаюсь на голые коленки, чувствуя, как счёсываю их о холодный пол. Ничего не видя из-за слёз, я упорно сверлю взглядом лабораторию, будто чудесным образом Уилл сможет появиться здесь прямо в эту секунду.
Впиваюсь ногтями в свои руки и расчесываю их, силясь подавить в себе эту острую необходимость. Запястья, вздувшиеся венки… Мне просто нужно остановить это. Ногти еще сильнее и интенсивнее расчесывают собственные руки. Всхлипываю снова, проглатывая назревающий крик, и прислоняюсь лбом к холодному гладкому полу. Что-то маленькое и металлическое стукается о кафель, и я перестаю дышать. Хватаюсь дрожащими пальцами за кулон, попутно стирая слёзы с лица.
Открываю его – и неожиданно затихаю. Просто смотрю на двух детишек, таких счастливых, что в груди начинает щемить. Прикасаюсь пальцем к светлой макушке мальчика на снимке и осторожно поглаживаю.
Сегодня я всё же не зря проснулась со странным предчувствием. Через шторки, ослепляя, светило солнце, а за окном щебетали птицы. Утро встречало меня своей безмятежностью и предрассветным покоем.
Но моё сердце изнывало.
Просто наши сердца порою знают всё наперёд. Ведь именно в этот солнечный день у семьи Аддерли отобрали их ангела-хранителя.