гаара
***
Призрачно сверкающие руки мягко обнимали со спины. Песчинки веселой стайкой взвились вокруг, словно волосы, сотканные из солнечных лучей.
Гаара неподвижно стоял на стене, окружающей Суну, и смотрел вдаль.
За его спиной неслышно вздохнул ветерок, растрепав алые волосы. Песок ласково погладил тыльную сторону ладони.
Гаара развернулся спиной к огнедышащей пустыне и спустился вниз на песчаной платформе.
Я едва слышно вздохнула. Впрочем, я могла бы и закричать — меня бы все равно никто не услышал.
Вот уже без малого шестнадцать лет я живу бесплотным духом в песке Собаку но Гаары. Первое время, осознав, куда я попала после своей гибели, я была на грани безумия. Я истерила, не желая признавать реальность. Реальность, в которой был одинокий плачущий мальчик и полный ненависти биджу.
Реальность мягко вытолкнула меня из бездны сумасшествия ласковой женской рукой.
«Ты нужна ему».
Песок робко коснулся волос плачущего красноволосого мальчика.
«Такой одинокий... Всеми брошен. Всеми ненавидим. За что?»
— Пусть они все сдохнут! — рычит Шукаку. Чакра биджу напитывает песок (меня) и я чувствую себя живой, чувствую себя сильной.
Я хохочу во все свое призрачное горло, ломая кости и впитывая кровь. Я живу!
— Чудовище! — твердят люди, мерзко шепчутся за спиной.
— Вас никогда никто не любил, — хрипит дядя Яшамару.
Я смотрю на свои призрачные руки, забрызганные кровью. Рядом со мною тяжело дышит Гаара.
В подсознании смеется Шукаку.
Я обнимаю людей последним объятием. Я дарю им боль, сдавливая до кровавых брызг. Все это по желанию красноволосого мальчика.
Я могла бы обнимать его ласково, согревая прогретым пустынным солнцем песком. Я могла бы носить его на своих крыльях, я могла бы убаюкать его шелестом странствующих барханов.
Вместо этого я убиваю людей и с грустью смотрю, как беспокойно спит Гаара. Я отлично знаю, что такое кошмары, но даже не могу представить, что чувствует ребенок, который ни единой ночи не проспал спокойно.
Я лишь тень. И ничего не могу поделать.
После эскапады Казекаге-Орочимару на Коноху Шукаку сильно притих. Или это Гаара стал сильнее? Я в любом случае получила больше свободы.
Веселой стайкой вьется песок рядом с кроватью спящего Казекаге. Изредка кажется, что песок складывается в фигуру хрупкой невысокой девушки. Она протягивает песчаную руку к волосам юноши, осторожно гладит. Но за миг до того, как бирюзовые глаза распахиваются — шиноби не может не услышать, не может не почувствовать — песок становится просто песком.
Я хочу его обнимать. Можно и песком, раз у меня нет своего тела. Я хочу ласкать бледную кожу, вызывая стоны — да, хоть бы и песчаными руками, у меня ведь больше ничего нет, кроме этого песка.
Пустыня ласково дышит на меня зноем. Я безмолвно плачу, падая в раскаленные объятия. Мой песок — дитя пустыни и чакры, значит, я могу назвать тебя мамой, да, пустыня? Дюны шепчут мне загадочные песни, ветром стирая мои слезы. Я улыбаюсь и легко обнимаю за плечи своего Гаару. Он теплее самого солнца.
Собаку но Гаара невозмутимо шагает по пустыне, не обращая внимания на песок, обхвативший его плечи.
Я чувствую, как чакра Гаары вливается в меня, это интимнее занятия любовью. Я бы наслаждалась... но времени на это не было. От взрывов закладывало уши даже мне, хоть я и призрак. А Гаара умудрялся сражаться и защищать Суну одновременно. Он герой — и суновцы не зря любят своего Казекаге.
Позабыв, как всего несколько лет назад ненавидели и боялись.
Но сейчас на это нет времени. Я почти не помню, что сейчас будет, моя память о прошлой жизни почти уже стерлась, но нутром чувствую — нельзя допустить проигрыша!
Взрыв. Гаара отчаянно тянет песок, пологом накрывая Суну. Ему не хватает сил, и я тоже тяну. Пустыня, мама, мамочка, помоги, мы же не справляемся!
Песок расцветает прекрасным цветком. Интересно, а призраки могут падать в обморок? Если да, то почему я не в блаженной тьме, а в ночной пустыне рядом с Шукаку? Ичиби рычит, но как-то... обеспокоенно. Я понимаю — мы захвачены Акацуки. Мне страшно; я сажусь на песок и обнимаю колени. Я чувствую дыхание смерти, оно холодит мои плечи.
Я не хочу снова умирать.
Я не хочу, чтобы умирал Гаара.
Пронзительно визжит Шукаку. Я зажимаю уши, вскакиваю — и оказываюсь в странном месте, полном света и песка.
Напротив меня стоит удивленный Гаара. Он смотрит на меня широко раскрытыми глазами.
Я быстро оглядываю себя. Надо же, я такая же, как в день своей смерти. Длинная юбка, просторная кофта. Длинные волосы цвета песка. И руки, запачканные кровью.
Я грустно улыбаюсь.
— Ты... Кто ты? — Гаара напрягается, подозрительно сузив глаза. Только здесь нет его верного оружия и щита. Нет его песчаной защиты.
Потому что эта защита — я.
— Я с рождения живу в твоем песке, — я улыбаюсь, протягивая к нему свои краснын руки. — Можешь считать меня душой своего песка.
Он выдыхает, по-новому взглянув на мои окровавленные руки.
— Значит, из-за меня... Это из-за меня?
— Это из-за Шукаку и твоего отца, — твердо отвечаю. — Ты ни при чем.
Звон, будто бьется стекло. Реальность идет трещинами.
— Я бы так много хотела тебе сказать...
Реальность истекает слезами и густой тьмой.
— Я давно тебя знаю. И я люблю тебя, — искренне улыбаюсь. Мое тело становится прозрачным.
— Жаль, что я так ни разу и не спела тебе колыбельную, — смеюсь; Гаара пытается подойти ко мне.
Но осколки реальности разбиваются между нами.
Мой мир становится тьмой, отбирая память и волю. Я пытаюсь сохранить в памяти образ Гаары, но его тоже стирает, будто ластиком.
Я падаю. Надеюсь, это не смерть?
Пустыня, мамочка, пожалуйста, не допусти.
***
Тьма отпускала неохотно.
Я медленно осознавала, что лежу на чем-то мягком. Укрытая. Я чувствовала свое тело, тяжелое и горячее.
Живое.
По открытым глазам больно ударил свет. Я зажмурилась, но губы неумолимо расплывались в улыбке — рядом с кроватью, на которой я лежала, сидел некто красноволосый.
Выжил. Ты выжил, Гаара.
— Ты тоже.
Я сказала это вслух?
— Как я здесь оказалась?
— Я нашел тебя в пустыне. Уже прошла неделя после моего освобождения.
Спасибо, пустыня. Спасибо, мама.
На краю сознания теплым смехом отозвался шорох барханов.
Я с улыбкой посмотрела на Гаару. Он казался абсолютно невозмутимым, но я отлично видела, что он переживает. За меня? Приятно.
— Тебе лучше лежать, — Гаара обеспокоенно нахмурился, наклонившись в мою сторону. Не слушая его, я села и, протянув руку, коснулась его щеки.
Мягкая. Теплая.
— Я так давно хотела тебя коснуться, — с каким-то детским восторгом сказала я, продолжая гладить его по щеке. — Ты не представляешь, как же тяжело было быть рядом и не иметь возможности коснуться. Так хотелось обнять...
Я обхватила его лицо обеими ладонями. Гаара молча слушал меня, не шевелясь.
— А еще было больно смотреть, как ты страдаешь, — тихо продолжила я. — Если бы ты знал, как я хотела тебя утешить. Помочь тебе. Убаюкать. Вытереть слезы и спеть колыбельную. Я ничего не могла. Ты даже не слышал меня.
— Я чувствовал, — внезапно произнес Гаара. Он накрыл своими ладонями мои руки — но не убрал, а будто прижал плотнее к себе. — Мне всегда казалось, что мой песок живой. Что у него есть душа. Я даже мысленно разговаривал с ним — то есть, с тобой.
— Жаль, что я не слышала. Но теперь — ты меня видишь и слышишь. Я теперь живая, да?
— И свободная, — Гаара все же отнял мои ладони от своего лица. — Ты вольна уйти. Ты и так была очень долго в заточении.
— Значит, я могу делать, что хочу? — зря ты мне это сказал, Гаара. Я провела достаточно времени в компании Ичиби, чтобы получить немного эгоизма и хитрости тануки.
— Да, — лицо Гаары каменеет, глаза словно покрываются корочкой льда.
Я улыбаюсь. Что мне твой лед, если у меня с кровью по венам мчится зной самой пустыни? Я ее дитя. Я растоплю любой лед.
Я прогоню этот холод из твоих глаз. Они должны гореть. Ты должен гореть! Ты огонь, ты страсть, ты жарче самого солнца. И ты будешь таким.
И твои губы все же сладкие с привкусом крови. И мягкие, нежные.
Твоя нерешительность тает и исчезает. Ты обнимаешь меня. Смелее, Гаара, я не хрустальная. Я не призрак — и больше не растаю.
— Ты...
— Я хочу остаться. Можно мне остаться с тобой?
— Ты сидишь на моих коленях и мы обнимаемся, — медленно произнес Гаара, сжимая свои руки на моей талии сильнее. — Ты думаешь, ты теперь сможешь уйти?
— Не бойся, я не исчезну. — Я коснулась его лба своим. Я все правильно понимаю, я вижу истину за пологом слов.
Можешь не притворяться. Ты очень сильно боишься потерять. Но я не исчезну. Не растаю лунной ночью. Я не мираж. Я жива и полна жара пустыни.
Я тебя согрею. Я прогоню твои дурные сны. Я наконец-то могу тебя обнять. Ты меня наконец-то слышишь.
Если я действительно переродилась духом знойной пустыни, то я буду хранить тебя и то, что тебе дорого...
А ты, ищущий утешения и любви ребенок... Пожалуйста, продолжай делиться со мной своим светом, своим теплом. Ты же ярче солнца. И так крепко сжимаешь объятия.
Я всегда буду с тобой.