Глава 26.
POV Хлоя.
Открываю глаза. Надо мной склонился Алекс. Взгляд тревожен и напряжен, брови нахмурены. Рядом стоит доктор. Не помню его имени. Он приезжал, когда я болела.
-Хлоя, слава Богу! –Алекс облегченно выдыхает.
-Мисс Грэммер, как чувствуете себя? –спрашивает мужчина.
Я не отвечаю, минуту-другую не могу понять, что происходит. Потом память возвращается, смысл последних слов полицейского бьют своей жестокостью по голове. Я пытаюсь вздохнуть, но понимаю, что не могу. Слезы подступают к глазам.
-Алекс, -шепчу я, -умоляю, скажи, что это неправда.
Первая слеза катится по моему виску и теряется в волосах. Мужчина молчит и смотрит мне в глаза. Потом переводит взгляд на доктора, будто спрашивая у него, что мне ответить. Снова возвращает ко мне взгляд, полный сочувствия и сожаления. И я понимаю все без слов.
Нет! Нет! Нет! Это все сон! Жуткий кошмар! Этого просто не может быть! Господи, ты не можешь так со мной поступить!
Слышу собственный всхлип.
-Это ошибка, -тихо говорю я. –Это не может повториться. Это нечестно, несправедливо!
Алекс притягивает меня к себе и крепко обнимает меня. Я вжимаюсь к нему в грудь, ища защиты. Я хочу спрятаться от этого проклятого мира в его сильных руках. Слезы безудержно катятся по моим щекам, рубашка Алекса впитывает их в себя, она уже мокрая насквозь. Он укачивает меня, как маленькую девочку, гладит по волосам, шепчет что-то успокаивающее. А в моей голове бьется мысль, что я осталась совершенно одна. Совсем. Все покинули меня. Рыдания рвутся наружу. Я не могу больше держать их в себе. Боль поглощает меня, пропитывает своей горечью каждую клетку моего тела.
-Как... это случ... чилось? -спрашиваю, заикаясь от рыданий.
-Говорят, взрыв на борту самолета, -тихо отвечает Алекс.
Я отклоняюсь и смотрю в его глаза.
-Его убили, -то же самое произошло с самолетом родителей. -Понимаешь?
У меня затрясся подбородок.
-Я разберусь с этим. Обещаю. Я сделаю все, чтобы найти того, кто причастен к этому! -В глазах мужчины горит огонь.
-Алекс, они доберутся и до меня, -меня неожиданно осенила эта мысль, и мурашки прошлись по спине.
-Я не допущу этого! -Он снова, еще крепче, прижал меня к себе.
Не знаю, сколько мы вот так просидели в тишине, каждый со своими мыслями, я потеряла счет времени. Я то затихала, и слезы просто текли по лицу, то вдруг мои рыдания становились громкими, я ревела в голос, оплакивая любимого брата. Того, кто за меня всегда был горой: защищал меня маленькую от старших мальчишек, которые сажали мне на волосы майских жуков, а я визжала, как ненормальная; защищал меня, когда я залезла на стуле в высокий шкаф за шоколадными конфетами и разбила мамину любимую вазу, Дэйв взял вину на себя; защищал меня, когда я в средней школе начала встречаться с мальчиком, а после двух наших свиданий я узнала, что он параллельно встречается с еще двумя девочками. Я плакала навзрыд, мое первое большое разочарование. А брат разбил нос этому юному Казанове, отвел меня в кафе-мороженное и угостил моим любимым шоколадным пломбиром с печеньем. Тогда сердечная боль еще поддавалась лечению мороженным. Я всегда знала, что у меня есть тот, кто за меня в огонь и в воду, кто никогда и ни при каких обстоятельствах не придаст. Я так ревновала его, когда он начал встречаться с девочками. Я с ума сходила, считая, мой брат - моя собственность. Как мы тогда ссорились! Боже... как я жалею о каждой из этих ссор! О каждом грубом слове, о каждом не сказанном "люблю"!
С этими мыслями я уснула, так и всхлипывая во сне.
***
Когда я проснулась, за окном уже были сумерки. Я прислушалась к голосам. Алекс разговаривал с кем-то. Мужские голоса. Я встала, переоделась в леггинсы и тунику серого цвета, вышла из комнаты. В гостиной в кресле сидел Алекс, он разговаривал с полицейскими. У окна в напряженной позе стоял Бад. Все четверо мужчин обратили на меня свои взгляды. Алекс встал и подошел ко мне, взял за плечи и заглянул мне в глаза.
-Ты как?
В ответ я лишь пожала плечами.
-Капитан Паттерсон и сержант Перес пришли взять у нас показания. Ты сможешь с ними поговорить?
Я кивнула и прошла за Алексом. Он усадил меня в кресло, сам сел на пуф рядом со мной, взяв мои вдруг начавшие дрожать руки в свои теплые ладони.
-Добрый вечер, мисс Грэммер, -прочитал полицейский в своем блокноте мою фамилию. -Я уже побеседовал со всеми, кроме вас. Задам несколько вопросов. Постарайтесь на них ответить. -Он немного помолчал, затем продолжил. -Ничего странного не наблюдали последнее время, касаемо вашего брата?
-Если покушения и неизвестно откуда свалившиеся неприятности на производстве не в счет, то нет, -по-злому ухмыляюсь я. Что за идиоты?!
-Да, я знаю об этом, но может ваш брат упоминал о ком-то, кого подозревал в своих неприятностях?
-Нет, -вру я, но говорить о подозрениях Дэйва в отношении Алекса я не буду.
-Вы не замечали в последнее время слежку за собой?
-Нет, -поспешно отвечаю я, на показавшийся сначала странный мне вопрос. Но, задумавшись, добавила:
-А, впрочем... я несколько раз говорила Дэвиду о том, что мне не нравится его начальник охраны, Карл Хьюз. Но он меня не слушал. Потом я уезжала в Сан-Франциско по работе, и дважды видела его там. В первый раз я думала, что мне показалось, но во второй раз я поняла, что это не совпадение. Уверенна, что он следил за мной. Но когда я сказала об этом брату, он отмахнулся, сказав, что быть этого не может.
Полицейский что-то записал в блокноте. Алекс тем временем взглянул на меня и строго спросил:
-Почему ты мне ничего не говорила об этом?
-Пока ты был здесь, а я там, это не имело никакого смысла говорить. Что бы ты сделал?
-Поверь, я бы нашел, что сделать.
-А потом я приехала сюда и закрутилась, забыв об этом.
Алекс недовольно поджал губы.
-В следующий раз будь добра, говори мне обо всем. Для меня это важно.
Я кивнула.
-Не думаю, что мистер Хьюз имеет отношение к этому, -сказал сержант Перес. -Он в числе погибших. Но мы, конечно же, проверим.
-Нашли его тело?
-Эм... нет, уцелевших тел нет, только останки. Взрыв был слишком сильный. Кому они принадлежат, будет устанавливать экспертиза. Поэтому вам, мисс Грэммер, придется проехать завтра в нашу лабораторию, сдать анализ ДНК.
***
Серые дни тянутся один за другим. Я не знаю, куда себя деть. На работе все бросают сочувствующие взгляды на меня и приносят соболезнования, а я не могу и не хочу их слышать. Пока я не увижу анализ ДНК, подтверждающие гибель брата, пока гроб с его останками не опустится в землю, он не умер для меня. Знаю, глупо, знаю, что прячу голову в песок, но я не могу принять его смерть. Я набираю номер Дэвида на автомате и, поняв, что мне никто не ответит, реву. Громко, в голос, чтоб выпустить из себя всю боль. Но она никуда не уходит. Оседает глубже и укореняется.
Сажусь в машину и еду куда глаза глядят. Это отвлекает, переключает, заставляет думать о дороге, а не о Дэвиде. Не вспоминать его раскатистый смех, родные глаза, улыбку, теплые объятия, нашу последнюю поездку в тот домик в заповеднике, разговоры по душам. Но стоит только остановиться, как воспоминания накрывают с головой, и вот опять меня выворачивает на изнанку. Алекс так боится за меня, что звонит каждые пол часа. И приставил охрану. Мы поругались из-за этого, но потом я махнула рукой, мол, делай, что хочешь. Спорить с ним бесполезно. Пообещал, что это до тех пор, пока полиция не найдет виновника или виновников.
Вчера звонила Эмма. Я ведь совсем забыла про нее. Она так же, как и я не может принять смерть Дэвида. Мы немного поговорили, пообещав созваниваться, если будут новости.
Останавливаюсь на углу Пятой авеню и 50й улицы. Выхожу, захлопывая дверь автомобиля. Смотрю на знакомое здание. Была здесь последний раз в день похорон родителей. Как всегда, много туристов, но меня они не смущают.
Поднимаюсь по лестнице, открываю массивные двери и вхожу в тускло освещенное помещение. В нос бьёт запах сожженных свечей. Иду по проходу. Вижу, кроме меня есть еще несколько человек. Перекрестилась, усаживаюсь на лавку, ближе к алтарю.
-Не знаю, зачем я к тебе пришла, -говорю тихо, чтоб никто не слышал. -Я так зла на тебя. Ты забрал всех, кто мне был особенно дорог. Мне не о чем тебя просить или за что-то благодарить. Ты не справедлив к моей семье, -всхлип. -Ты забрал моих родителей. Теперь брата. Ты только и умеешь, что забирать. Я ненавижу тебя. -Я склонила голову и снова рыдания вырываются из меня. Мне не с кем разделить мое горе. Когда погибли родители, мы с Дэвидом делили это горе на двоих, каждый из нас понимал, что чувствует другой. Сейчас такого человека у меня больше нет.
***
Снова петляю по улицам города. В тишине квартиры я просто не могу найти себе места. Когда заглушаю мотор, понимаю, что я нахожусь у дома своих родителей. Дом, в который не ступала моя нога с момента их гибели. Дэвид так и не продал его. Не знаю, чего он ждал, но дом так и стоит, как-будто чета Эвансов все еще живет здесь.
Достаю ключи из сумки, которые лежат там все время, прохожу в ворота, осматриваюсь. Территория ухоженная. Все, как было при родителях. Подхожу к двери, вставляю ключ в скважину и легко поворачиваю его. Щелчок и дверь открыта. Вхожу в родной дом и заставляю себя не закричать, как прежде "ма, па, я дома!". Нет, дом приветствует меня молчанием. Нет больше запаха маминой выпечки и папиных сигар. Нет смеха от взаимных подколов родителей, нет крика папы, когда он горячо болел за New York Yankees . Лишь тишина. И запах полироля с лимонными нотками.
Я брожу по дому. Зашла в комнату Дэвида. На стенах постеры с известными гонщиками, которыми он увлекался в подростковом возрасте. Его фотографии с одноклассниками и однокурсниками, друзьями, родителями. Везде улыбается, глаза светятся. На стенах его дипломы, награды. Он так и не забрал их отсюда.
Напротив комнаты брата моя комната. Открываю дверь и вхожу. Светлая большая спальня в голубых тонах. На кровати так и сидит моя любимая игрушка - белая собака с черным пятном на глазу. Я назвала его Пират. Его подарил мне папа на 5 лет. На полках фотографии. Беру одну из них дрожащей рукой. На ней мне 18, я в форме выпускницы. По обе стороны от меня любимые мужчины - папа и Дэвид, рядом с братом - мама. Все улыбаются. Все счастливы. Глаза застилают слезы. Больше никого нет.
Спускаюсь на первый этаж, в папин кабинет. Просторная комната. Здесь до сих пор чувствуется присутствие отца. Стены впитали его ауру. Осматриваюсь. Вспоминаю, что здесь папа проводил с нами воспитательные беседы. Он никогда не ругался на нас, всегда говорил спокойно, но, когда он был недоволен нами, от его ледяного тона шли мурашки по коже. Выдвигаю отделение в тумбе папиного стола. Его ежедневник. Мелкий аккуратный почерк. Дела, дела, дела...
В нижнем ящике обнаруживаю альбом с семейными фотографиями. Открываю его. Хм... не заглядывала в него лет с 16.
Вот родителе молодые. Нас с Дэвидом нет еще даже в проекте. Счастливые, улыбаются друг другу. Вот они катаются на велосипеде, вот они по пояс в воде , смеются, брызгая друг в друга, вот они с друзьями: папа обнимает маму, рядом пара так же обнимается. Переворачиваю страницу. Такие же счастливые моменты, запечатленные на фотоаппарат. Вот родители с маленьким Дэвидом на руках. Понимаю, что уже не плачу, я улыбаюсь. И снова родители с Дэвидом, ему здесь годика три, а та же пара, что была на фотографии ранее, уже с маленьким свертком в руках. Судя по цвету одеяльца, это мальчик. Еще пара страниц с Дэвидом, уже подросшим. А вот фото со мной. Папа крепко прижимает меня, совсем еще крошечную. Вот он купает меня. И снова фото с друзьями. Дэвиду здесь лет восемь, мне почти три, мальчику на коленях мужчины в районе пяти. Пролистываю страницу, но что-то меня останавливает. Всматриваюсь в лица. Вернее, в одно лицо. Лицо мальчика. Мне кажется оно очень знакомым. Эти глаза...