За чертой

Янис не был настолько глупым, чтобы самолично направиться к начальнику городской стражи и сообщить о поддельном вурдалаке.

Но не сообщить совсем грозило неприятностями — в первую очередь ему самому. Вздумай кто пересчитать по пальцам всех некромантов, с учениками в придачу, хватило бы четырёх рук. В такой маленькой гильдии волей-неволей приходится быть порядочным.

Янис зашёл в две лавки, потолкался на рынке, и везде успел обронить, мол, ходят слухи, что на постоялом дворе — том, что с синим петухом на вывеске, если лес обогнуть слева — разбойники средь бела дня вломились и убили хозяина вместе с работниками.

На этом он счёл свою задачу исполненной, и тут же покинул город, потому что чутьё подсказывало: за суп и тёплую постель могут выставить слишком большую цену. Своему чутью Янис доверял всегда — именно оно позволило ему не потерять правую руку в двенадцать лет, и потом ещё раз в шестнадцать, когда на Сашимских воров устраивали облаву.

Ему повезло сговориться с торговцами о месте в телеге – лошади попались спокойные, и на таком расстоянии терпеть некроманта согласились. На стылой соломе он свернулся клубком, завернувшись в свою куртку до самого кончика носа, и на несколько часов задремал, проснувшись только тогда, когда пальцы ног невыносимо заболели от холода.

Тогда он огляделся, приметил светящиеся окна хутора у мельницы, и спрыгнул с телеги.

***

Волк начал с того, что ещё раз обошёл постоялый двор, снизу вверх, пристально изучая стены, дверные ручки и – ещё более внимательно – пол.
Свежей крови нигде не было. Было несколько подозрительных пятен, но точно очень, очень старых.

Помня слова Яниса, он на всякий случай заглянул под кровати, в кладовку и даже на пыльный морозный чердак.

Дом был пуст, если не считать двух напуганных горожан, запершихся в своей комнате.

Волк затопил печь, успевшую остыть с ночи, и вернулся в обеденный зал.

Зимнее солнце заглядывало в окна, клонясь к горизонту, и в его лучах пылинки беззвучно опадали на окровавленный пол.

Волк неторопливо пообедал, поглядывая в окна на снежную равнину. Потом, подумав, отнёс еды торговцам, и оставил у порога, ещё раз уверив их, что дом пуст, и что до ночи он подниматься уже не будет.

Зимние дни короткие. Незаметно подкрался закат, и Волк оживился: отставил кубок яблочного вина, переставил стул так, чтобы видеть все три места смерти, положил на колени железный кинжал. Золотые отблески медленно догорали на стенах, потом из углов стали расползаться тени, и таверна погрузилась в густые тихие сумерки.

Он ждал. Потрескивало пламя в печи, над крышей гудел ветер. Старая лестница иногда поскрипывала от собственной тяжести.

Небо за окном темнело.

Наступила ночь.

Тень появилась за барной стойкой беззвучно. Полупрозрачная, она терялась на фоне стены, но Волк мгновенно заметил её краем глаза, и тут же поднялся на ноги одним плавным движением, сжав в руке нож.

Тень не шевелилась, застыв на месте, где – он уже знал – прошлой ночью смерть настигла трактирщика. Стояла, прижавшись к стене, дрожа, не делая попыток шевельнуться.

Тень была безобидной, он понял это, ощутив исходящий от неё ужас.

Он знал, что тень его не видит, но всё равно приближался осторожно, стараясь не делать резких движений. Ему было очень жаль её, так жаль, что к горлу подступил ком.

Остановившись напротив, он вытянул руку с ножом, направив лезвие к солнечному сплетению.

Левой ладонью на миг прикрыл свои глаза, и медленно выдохнул, погружаясь ещё на шаг в предсмертный ужас трактирщика.

Теперь его заметили. У тени нельзя было различить глаз, но Волк почувствовал его взгляд, и уловил еле-заметное движение.

– Я открываю тебе Дверь, – сказал он мягко. – Я забираю твой страх, твою боль, твоё смятение. Ты свободен. Иди.

Тень шевельнулась. Словно бы порыв ветра подтолкнул её вперёд, к лезвию ножа, и она прошла через железо, исчезая, а рука, сжимавшая нож, мгновенно онемела.

Чужие образы заполнили его сознание.

Сдавленный вскрик. Он оборачивается, ещё ничего не поняв, и видит, как двое в монашеских рясах словно бы обратились в диких, безумных зверей. Кина-племянница падает на колени, зажимая перерезанное горло, и он не может отвести глаз от её умоляющего взгляда, а она умирает – очень долго, заливая кровью одежду и пол. Чудовище в человеческом облике продолжает вонзать в неё нож, и этот звук – невыносимо жуткий и отвратительный.

Он вжимается в стену. Молит Бога о том, чтобы это закончилось, чтобы его не заметили, чтобы это был всего лишь кошмар. Не может выдавить ни звука, наоборот, зажимает рот ладонью. Отчётливо слышит хрипы умирающего Никаса.

А потом девушка-монахиня оборачивается к нему и приближается, поигрывая в алой ладони изогнутым ножом. Он видит её глаза: злые, весёлые, равнодушные, в них нет ничего человеческого.

Пытается заслониться руками, но лезвие обжигает их, а потом устремляется к его горлу, и становится горячо, и больно, и нет сил устоять на ногах.

Волк переживает его смерть, стоя на одном колене, почти не дыша. К счастью, эта смерть – быстрая, и вот она уже позади, в голове – прекрасная пустота, только звенит в ушах, но вокруг тихо, и всё уже закончилось.

***

Теперь он знал их имена. Волк зажёг свечи и постоял в тишине, мысленно желая, чтобы путь Никаса и Кины на Ту Сторону был лёгким. Тени больше не являлись – вероятно, эти двое успели испытать не настолько много ужаса, чтобы заблудиться.

А трактирщик... что ж, по крайней мере Волк оказался здесь в нужное время, чтобы его освободить.

Он отыскал в кладовке лопату и вылез из окна, чтобы отвлечься, расчищая проход к дому. Ночной морозный воздух бодрил, прогоняя чужие воспоминания.

Закончив с работой, он вернулся и задремал у печи, глядя на догорающие огоньки свечей.

***

– Так вы говорите, это не был вурдалак? – следователь приподнял брови, переводя взгляд с трупов на Волка. Тела, припорошенные снегом, выглядели изломанными куклами, а на крыше постоялого двора в нетерпении перекрикивались с десяток ворон.

– Нет. Определённо.

– А похоже, как будто он.

Волк переплёл пальцы, призывая себя к терпению. Мороз просачивался даже сквозь перчатки, а дыхание превращалось в облачка пара.

– Вурдалаки не носят обуви. Я ясно видел следы сапог, ведущие от трупов к двери.

– А Тени? Они ведь тоже могли так жестоко убить?

– Теоретически – да, и они даже могут носить сапоги, но тени бесплотны, и следы обуви они не оставляют.

Следователь остановил взгляд на его сапогах. Молчание затягивалось.

– Хм, – он снова взглянул на трупы. – Так кто, вы говорите, ещё был здесь?

– Двое торговцев, вы с ними уже говорили. Двое монахов, мужчина и женщина – они были ночью, но ушли к утру.

– А этот ваш спутник? Госпожа Теруни сказала, с вами был второй. Тот, который ушёл утром.

– Мой коллега, Янис.

– Ещё один некромант? – лицо следователя выразило живой интерес.

– Да. Но он не причастен.

– Но он был здесь ночью, верно? И мог убить – теоретически? Он ведь был в сапогах.

– Теоретически – да, он был здесь, и он мог убить. Но он этого не делал. Убивали двое.

– Откуда вы знаете? Вас же там не было. Верно?

Волк помолчал, потом кивнул, соглашаясь.

– Не было. Но вам всё же стоит присмотреться к монахам.

– О, не сомневайтесь, я присмотрюсь ко всем! – заверил его следователь.