Цена контроля.
Сон был бездонным колодцем, и Марьяна летела в него, как камень. Но падение прервал настойчивый, режущий дремоту звонок. Телефон вибрировал на прикроватной тумке, вырывая из небытия. Цифры светились ядовито-зеленым: 5:17.
— Мел? — голос сорвался от сна.
— Марьяш, ты не спишь? Тут... дело боевое. Нужна твоя помощь. Срочно.
Выброшенная из кровати, натянувшая первое, что попалось под руку, она неслась по спящему городу. В висках стучало: «помощь». После вчерашнего это слово отдавалось в теле напряжением.
Воздух был густой, пропитанный порохом, потом и чем-то медным — страхом. Первое, что она увидела — режиссера, тот самый, важный и напыщенный, весь вид его был жалкой пародией на самодовольство. И перед ним стоял Киса.
Он не кричал. Он говорил тихо, но каждый звук был отточен, как лезвие.
Марьяна застыла, не понимая. Это была не их ссора, не их драма. Это был ритуал, холодный и безжалостный.
Сильный, но аккуратный толчок отозвал ее в сторону. Хэнк. Его лицо было маской усталости, но в глазах — понимание.
— Не мешай, — его голос был хриплым от невыспанной ночи. — Мы если что с Кисой помирились, не бери себе в голову вчерашнюю ситуацию.
— Что происходит? — прошептала она.
— А, ты про этого ублюдка, — Хэнк кивнул на режиссера, — К Анджеле домогался. Ну, как домогался... Она была девственницей. А у него прикинь, семья ещё, вот же гнида последняя...
В Марьяне всё похолодело. Она посмотрела на режиссера другими глазами. Теперь его напуганная важность казалась не смешной, а омерзительной.
Марьяна не успела ничего сказать как услышана выстрел. Мел стоял с пистолетом в опущенной руке, его лицо было пустым. Режиссер ахнул, схватился за живот, и с выражением глубочайшего удивления на лихе рухнул на песок.
Сработал инстинкт. Марьяна рванулась к нему, сумка с крестом уже была в руке. Она перевернула его, нащупала пульс — слабый, нитевидный. Ранение было ужасным. Пуля сделала свое дело.
— Он не выживет, — выдавила она, глядя на сочащуюся из-под его пальцев густую кровь. Голос ей не повиновался, срывался на шепот. — Считанные минуты... Тут ничего нельзя сделать... Ничего!
Паника, та самая, с которой она научилась бороться вчера, снова подняла голову. Дыхание перехватило. Мир поплыл.
И тут рядом возник Киса. Не крича, не грубя, он взял ее за плечи, решительно, но без злобы, и оттащил от тела.
— Тише, тише, — его голос был непривычно ровным, почти спокойным. В нем не было ни капли вчерашней ярости. Он смотрел на нее, и в его взгляде читалась та самая тяжелая ясность, которую она видела, когда перевязывала ему плечо.
Марьяна ничего не слышала, будто её оглушили, она начала кричать, на что её останавливал Киса:
— Слушай меня, чёрт возьми! Я держу тебя! Успокойся!
Они завели ее вглубь гаража, усадили на старый диван. Мел молча сунул ей в руки пластиковый стаканчик с водой. Гена стоял поодаль, наблюдая. Киса, не глядя, протянул ей свою зажигалку — странный, немой жест, означавший «держись».
Потом была лодка. Темная. Они грузили в нее тело, завернутое в пакет. Молча, без лишних слов, как отработанную процедуру.
Когда они вернулись, в гараже пахло кофе. Напряжение спало, сменившись ледяным, безразличным спокойствием. Марьяна сидела, обхватив колени, и смотрела в стену. Внутри было пусто.
— Ну что, — нарушил тишину Гена. — Контроль стоит дорого. Ты сегодня свою часть цены увидела.
Он подошел к верстаку, достал машинку для тату, пачку игл, баночки с тушью.
— Ребра. «Черная Весна». Вся группа. Ты свой контроль оплатила. Теперь ты с нами. По-настоящему.
Марьяна медленно кивнула. Она встала и подняла край футболки, обнажив ребра. Холодный гель, жужжание машинки, острые укусы иглы — всё это было осязаемо, реально. Боль была четкой линией, которую она сама выбрала. Она смотрела, как на ее коже, проступают первые буквы. Каждый укол был гвоздем, вбиваемым в гроб ее старой жизни.
Киса стоял рядом, курил, изредка бросая на нее быстрый, оценивающий взгляд. В нем не было ненависти. Было принятие. Тяжелое, как свинец, и неоспоримое, как приговор.
Она была своей. И цена этого была выжжена у нее на ребрах и навсегда вписана в память.