Первое дыхание.
Утро пришло тихо.
Ни громких звуков, ни солнца — только серое небо и слабый аромат кофе, доносившийся снизу, из пекарни.
Адель проснулась не от сна, а от того, что впервые за долгое время почувствовала... не боль, а усталость от боли.
Она лежала, глядя в потолок, и слушала собственное дыхание.
Когда-то Блейз говорил, что утро — самое честное время суток. И теперь она понимала, почему: утро ничего не обещает. Оно просто приходит, даже если ты не хочешь его видеть.
На столе, рядом с кроватью, лежала та самая чашка, из которой она пила накануне. След от губ — как память, что она есть. Ещё здесь. Ещё держится.
Она поднялась, подошла к окну и распахнула шторы.
Париж медленно оживал. Люди спешили, торговцы выкладывали фрукты на прилавки, проезжали велосипеды — всё шло своим чередом, как будто мир не заметил, что чьё-то сердце ночью едва не остановилось от тишины.
Адель стояла босиком, чувствуя холод пола под ногами, и впервые позволила себе вдохнуть глубже. Воздух был влажным, пахнул хлебом, и вдруг в груди что-то дрогнуло.
Это не было счастье. Это было чуть-чуть легче.
Она не знала, почему. Может, потому что перестала сопротивляться. Может, потому что поняла — прошлое не вернётся, но оно и не обязано возвращаться, чтобы она могла дышать.
В зеркале отразилось её лицо — бледное, с заплаканными глазами, но в уголках губ теплилась слабая тень улыбки.
— Привет, — сказала она своему отражению. — Снова ты.
Эти два слова были как молитва.
Она заварила кофе, налила в чашку и села у окна. За стеклом капал мелкий дождь.
И вдруг Адель заметила, что ей больше не страшно быть одной.
Да, внутри всё ещё было пусто. Но эта пустота больше не разрывала — она просто была.
Адель сделала глоток и закрыла глаза.
— Спасибо, — прошептала она. Не кому-то конкретно. Жизни. Себе. Утру.
Где-то вдалеке звонил колокол. И в этом звуке было что-то похожее на надежду.
Маленькую, хрупкую, но — живую.